Чужими словами

Соню он нашёл на восьмой минуте.

Он листал дальше и стал считать, и досчитал до конца, и получилось одиннадцать.

Одиннадцать снимков за два года. Четыре тысячи двести — и одиннадцать.

Он посидел с этим.

Потом открыл тот, где она на набережной, прошлым летом. Ей одиннадцать, она в жёлтой куртке, щурится и злится, что её снимают, и рука уже пошла вверх — закрыть лицо, — и он успел нажать за долю секунды до.

Он смотрел на этот снимок довольно долго и очень старался запомнить.

И примерно на второй минуте понял, что делает бессмысленное.

Он знал, как устроена память, — не по книжкам, а по работе: он двадцать лет тренировал свою и знал про неё то, чего обычный человек про себя не знает. Лицо нельзя запомнить, глядя на него. Смотри хоть час — останется не лицо, а ощущение лица, и через год оно сгладится, а через пять сотрётся начисто, и вместо дочери у него будет жёлтое пятно куртки.

Зато он знал, что держится.

Держатся слова.

Он выключил экран, положил телефон на колено и стал говорить вслух, по-русски, тихо, себе:

— Волосы тёмно-русые, ниже плеч на ладонь, справа выбиваются, она их всё время заправляет за ухо и не замечает. Лоб высокий. Брови прямые, левая чуть выше. Глаза серые, с зелёным по краю, к сорока станут зелёные, как у матери. Между бровей уже есть складка, потому что она хмурится, когда думает. Нос прямой, коротковатый, кончик чуть вздёрнут. Верхняя губа тонкая, нижняя полная. Слева над губой родинка, маленькая. Подбородок узкий, мой. Уши мои. Шея длинная, мамина.

Он проговорил это четыре раза подряд, пока не пошло без запинок.

Потом добавил про то, чего на снимке не было:

— Смеётся низко, как взрослая, и сама этого стесняется. Когда врёт, смотрит прямо в глаза и не моргает. Ходит с левой ноги. Запах — шампунь и школа.

И повторил ещё дважды.

Это было ровно то, что он умел делать всю жизнь и умел лучше всего на свете: переложить вещь в слова, чтобы её можно было унести.

И это было ровно то, чему цена — ноль, и он это тоже знал. Слова — не лицо. Он унесёт не дочь, а её опись.

Но ничего другого у него не было.

* * *

Он включил экран ещё раз и нашёл видео.

Их было три, все короткие. Он открыл то, где ей десять, — пять секунд, вертикально, снято во дворе: она бьёт по мячу, промахивается, и слышно, как она говорит «блин, ну пап».

Он посмотрел два раза.

Хотел третий и не стал.

Он подумал так: осталось процента полтора, экран жрёт больше всего, а видео — больше экрана. Если растянуть, то получится, что он потом сможет включить ещё раз. Не сегодня. Через месяц, зимой, когда станет совсем плохо. Он подержит это на потом.

Он всю жизнь так решал: не сейчас, потом, придержим, пусть полежит.

Он закрыл видео.

Экран мигнул и погас на середине движения — не когда он его выключил, а сам, — и телефон стал тёплым чёрным стеклом с трещиной по диагонали.

Он ещё раз нажал кнопку. Потом ещё раз.

Он сидел у стены сарая с этой штукой в руках, и во дворе Куку кричала на Абу, и осёл тёрся боком о столб, и пахло дымом и печёным хлебом.

Полтора процента он придержал на потом.

Он больше никогда не услышал её голоса.

* * *

Дальше он сделал то, что нужно было сделать, потому что делать что-нибудь было легче, чем не делать.

Он достал тетрадь и открыл последнюю страницу.

Даты он записывал каждую неделю, все двадцать раз, и по ним получалось посчитать. Он посчитал дважды, второй раз с начала, и оба раза сошлось.

Сто тридцать девять дней.

Он расчертил страницу на клетки, взял ручку и стал ставить чёрточки — по пять, четыре и поперёк, как считают все и всегда. Он ставил их долго, потому что сто тридцать девять — это много, и рука к концу устала.

Потом посмотрел на страницу.

Календаря больше не было. Никто на свете, включая его самого, не знал теперь, какое сегодня число, и узнать было неоткуда: спросить не у кого, посмотреть негде, а местные считают по-своему — по каким-то своим неделям, по стрижке, по разливу, по имени человека, которого он никогда не видел и который где-то за тысячу километров отсюда дал имя этому году.

Значит, счёт будет свой.

Месяцы он тоже оставил себе.

Он подумал и решил, что бросать их глупо: другого счёта у него нет и не будет. Местные считают по стрижке, по разливу и по жатве, ассирийцы — по своим месяцам и по имени человека, которого где-то за тысячу километров выбрали давать имя этому году. Ни то ни другое ему не годилось: он не умел ни считать их месяцы, ни спрашивать про них, не выдав себя.

Значит, апрель, май, июнь. Свои.

Он понимал, что они поплывут. Он не знал, сколько тут дней в году на самом деле, и через десять лет его апрель мог оказаться где угодно. Ему было всё равно. Ему нужно было не совпадать с миром, а не потерять счёт самому себе.

Он написал сверху страницы печатными буквами: *ДНИ*.

Подумал и приписал ниже, мелко:

день 1 — шурф

Больше в тот вечер он не писал ничего.

Он завернул мёртвый телефон в свою старую футболку вместе с ключами и очками, сунул свёрток под солому в углу и лёг.

И заснул не сразу, потому что в голове у него крутилось, без всякого порядка и по многу раз, одно и то же:

левая бровь чуть выше; складка между бровей; слева над губой родинка, маленькая.

Глава 11. Дорога встала

Последний караван в тот год пришёл в конце октября, и по тому, как его встречали, Илья понял, что в городе что-то меняется.

Обычно приход каравана был работой. Этот встречали всем кварталом.

Он был большой — ослов под сорок — и шёл тяжело: погонщики были обмотаны шерстью до глаз, у двоих на руках чернели обмороженные пальцы, четыре осла по дороге пали. Ослов развьючили за полдня, а разговоры про этот караван шли потом до самого снега, и Илья, слушая, впервые сложил себе полную картину.

Дорога из Ашшура идёт шесть недель. Она идёт через реку, через горы и через чужие города, в каждом из которых берут своё. Осенью в горах ложится снег, перевалы закрываются — и всё. Не «плохо», не «дорого», а просто нет дороги: ни каравана, ни письма, ни человека, до весны.

Пять месяцев город живёт сам по себе.

* * *

Ноябрь ушёл на запасы, и это оказалось делом серьёзным.

Зерно ссыпали в вкопанные в пол кладовой пифосы — огромные глиняные бочки в рост человека, — и Куку целую неделю не давала никому покоя, пока их не выскоблили и не просушили. Лук заплетали в косы и вешали под потолком. Чеснок туда же. Кунжутное масло — в узкогорлые кувшины, залитые сверху и завязанные. Сушёный виноград в мешках. Чечевица, горох. Сыр — в рассоле, в двух больших корчагах, и это была главная зимняя еда.

Мясо появилось один раз, в конце ноября, когда резали. Резали через двор, всем кварталом сразу — так дешевле и так проще, — и Илья два дня таскал, держал, солил и разделывал, и в первый раз в жизни увидел, как это выглядит от начала до конца, а не в лотке.

Дрова были дорогие. Топили сухим навозом с соломой, и Илья сначала не мог, а потом привык, потому что выбора не было: горит ровно, жара мало, дыма много.

Дым был везде. Дым был в волосах, в рубахе, в еде и, кажется, в мыслях.

* * *

Снег лёг в первых числах декабря и сразу лёг всерьёз.

Илья, выросший в Новосибирске, снега не боялся и очень удивился, обнаружив, что здешняя зима хуже. Она была не холоднее — градусов пять-восемь мороза, а днём и вовсе таяло. Она была без дома.

Дома тут не грели.

Стены из сырца в две ладони толщиной. Ни печи, ни трубы: очаг посреди комнаты, дым уходит в дыру в потолке и наполовину не уходит вовсе. Окон нет, есть щели. Ветер идёт понизу. Всю зиму в комнате держалось примерно как в подъезде: не смертельно, но раздеться нельзя. Спали в одежде, спали вповалку, спали ближе к очагу по старшинству.

Мыться перестали.

К январю Илья узнал про себя, что человек, который два месяца не мылся и живёт в дыму, довольно быстро перестаёт это замечать, и что вши — это не грязь и не позор, а погода: они есть у всех, их вычёсывают по вечерам, и это такое же общее занятие, как разговор.

* * *

А разговор был.

Вот тут и выяснилось, зачем ему была нужна эта зима.

Пять месяцев в городе не происходит ничего. Работы нет: возить некуда и не с чем. Светло с семи до пяти, а дальше — очаг, и вокруг очага сидят шесть человек и говорят.

Говорят обо всём. Кто кому должен. Кто чья родня. Что было в позапрошлом году, когда пришла вода. Как умер такой-то. Что сказал правитель. Сколько взяли на дороге в Хахуме. Куда девался человек, который вышел из города в позапрошлую весну и не дошёл. Одно и то же по третьему кругу, потому что нового взять негде, — и это оказалось лучшим, что могло с ним случиться.

Он слушал одни и те же истории по многу раз.

Историю про воду он слышал, наверное, раз двенадцать. В первый раз он понял два слова из десяти. В пятый — половину. В десятый он понял её целиком и заметил, что Иккуну каждый раз врёт в одном и том же месте.

К февралю он говорил.

Плохо, с чудовищным акцентом, спотыкаясь на длинных формах, — но говорил: мог рассказать, мог спросить, мог возразить. Его перестали переспрашивать. Куку начала на него ворчать так же, как на Абу, и это было, пожалуй, лучшим признанием за всю зиму.

И в середине февраля с ним случилось то, чего он ждал и о чём знал заранее.

Иккуну спросил у него что-то про верёвку. Он ответил.

И только через полминуты, наливая себе питьё, сообразил, что не переводил.

Он не строил фразу по-русски и не перекладывал её. Он просто ответил — сразу, тем языком, на котором спросили, и мысль тоже была на нём.

Он сидел с ковшом в руке и слушал себя изнутри, как слушают чужой мотор.

Это называется порог, и через него проходят все, кто доходит. До него ты переводишь. После него ты говоришь. Он видел, как этот порог проходили другие, и знал, что он есть, и всё-таки не ожидал, что это будет так похоже на щелчок.

Он поставил ковш и вышел во двор, потому что ему надо было побыть одному.

Он стоял в темноте, в снегу, дышал ледяным воздухом и был счастлив, и понимал, что радуется как дурак, и всё равно радовался. Второй язык в его жизни встал на место. Не выученный по учебнику, не наработанный за годы в кабине, — а взятый голыми руками, с нуля, без единой книги, за десять месяцев.

Правда, ни одного человека, которому это можно было бы рассказать, на земле не было.

* * *

В феврале же умер старик из углового двора.

Тот самый, что приходил к колодцу просто посидеть. Он лёг в конце января и через три недели умер, и Илья, услышав об этом утром, вдруг сообразил, что за десять месяцев ни разу не спросил, как его зовут.

Хоронили на четвёртый день.

Илья пришёл помогать, потому что послали помогать, и увидел то, чего никак не ожидал.

Копали в доме.

В большой комнате, той самой, где семья ела и спала, отвернули циновки, разобрали земляной пол и стали копать яму — глубиной по пояс, длиной в согнутого человека. Выложили дно и стенки плоскими камнями. Илья таскал камни и землю и ждал, что сейчас всё-таки понесут куда-то за город, и его не понесли.

Старика уложили на бок, подтянув колени к груди, как спят. Рядом поставили три сосуда — с водой, с зерном и пустой, — положили медную булавку и его нож. Накрыли плитами. Засыпали. Утоптали. Настелили сверху свежую глину, разровняли и вернули циновки на место.

К вечеру в комнате было чисто, и семья села есть.

Илья пошёл домой и всю дорогу пытался понять, что он чувствует, и понял только на следующий день.

Он думал сначала, что это жутко. Потом сообразил, что жутко это только ему.

Тут никого никуда не увозили. Тут человек, проживший в доме шестьдесят лет, оставался в доме. Внук будет спать над дедом и есть над дедом, и это не ужас, а порядок: свои лежат под своими, и, пока стоит дом, никто не потерян.

А у него не было ни дома, ни своих, и лежать ему, если что, было негде.

Вечером он открыл тетрадь, нашёл страницу «СПРОСИТЬ У ЧЕЛОВЕКА» и вычеркнул из неё два слова, которые за эти дни наконец услышал в деле и понял: ушёл — в том смысле, в каком уходят навсегда, — и свой.

Список от этого не сократился. Он за зиму вырос вдвое.

должен

вина

клятва

правда

Последнее он записал в феврале и полгода не мог получить на него внятного ответа — потому что каждый раз, когда он спрашивал, ему отвечали примером, а примеры были всё время разные.

Глава 12. Скажи ему

Дорога открылась в марте, и город это почувствовал раньше, чем пришёл первый караван.

Сначала пошли слухи: перевал прошли, идут, будут через десять дней. Потом слухи стали точнее: не десять, а шесть, и идёт большой. Потом на рынке начали занимать под будущий товар, и цены поползли вниз ещё до того, как товар появился, — Илья наблюдал это с большим интересом, потому что видел то же самое сто раз в другом веке и в другом мире, и оно было устроено ровно так же.

Караван пришёл в середине апреля.

Шестьдесят с чем-то ослов, тридцать человек, и город вышел смотреть. Разгружали три дня. Илья таскал наравне со всеми и вечером второго дня, ставя чёрточку в тетради, посчитал и обнаружил, что чёрточек триста шестьдесят с небольшим.

Год.

Он посидел с этой цифрой и не почувствовал ничего особенного. Потом сообразил, что это и есть самое странное: год назад он лежал в переулке и не знал слова «вода», а сейчас у него ломит спину от чужих тюков и он думает о том, что завтра надо не забыть про корм.

* * *

А на четвёртый день привезли письма.

Их привезли отдельно, в кожаном мешке, и мешок этот в доме ждали больше, чем товар. Пузур-Иштар при Илье вообще ни разу не показывал, что чего-то ждёт. А тут вышел во двор дважды.

Мешок принесли под вечер. Или-бани разложил таблички на циновке и стал разбирать: которые в конвертах, которые без; которые дому, которые лично хозяину; которые не им, а надо передать дальше — таких оказалось три, и это, как Илья потом узнал, было обычное дело: письма шли с оказией и по дороге ночевали в чужих домах.