В ритме ненависти

— То что?

— То я официально перестану тебя ненавидеть.

Савицкий замер. Вся его наглая уверенность на долю секунды испарилась, сменившись секундным шоком. А затем он очень медленно, потрясающе красиво усмехнулся.

— Чёрт… Это сейчас была угроза, Ланская?

Я сама не поняла, как эти безумные слова вообще сорвались с моих губ. Наши лица сблизились до критического минимума. Ещё один крошечный сантиметр, ещё одна короткая секунда — и мир вокруг просто перестал бы существовать.

— Артём! Савицкий, твою мать! На позицию! Тридцать секунд до начала блока! — оглушительный крик тренера из конца коридора безжалостно разорвал момент.

Артём на мгновение зажмурился и тихо, сквозь зубы выругался. Я воспользовалась этой заминкой и отступила первой, судорожно пытаясь восстановить рваное дыхание и сделать вид, что всё в порядке.

— Тебя постоянно кто-то спасает в самый последний момент, Ланская, — хрипло заметил он, неохотно убирая руку с моей талии.

— Скорее, эти люди спасают тебя от фатальной ошибки, Савицкий.

— Вечером наш дуэт, — Артём сделал чёткий шаг назад, подмигнув мне на прощание. — И вот там нам уже гарантированно никто не сможет помешать.

Он развернулся и стремительно скрылся в направлении сцены. А я так и осталась стоять у стены, со страхом осознавая одну жуткую вещь: я до дрожи боюсь этого вечера. И далеко не из-за страха провалиться перед судьями.

Артём

После того как я заставил Кравцова свалить, а Еве доходчиво объяснил, куда именно я смотрел во время соло, время на чемпионате словно сорвалось с цепи. Закулисье превратилось в сплошное смазанное пятно: команды сменяли друг друга на паркете, судьи с каменными лицами пересчитывали сотые доли баллов, ведущий выдавал дежурные шутки, а трибуны заходились в рёве.

Но у меня в голове заклинило одну-единственную фразу, которую я успел шепнуть Ланской перед тем, как нас прервал тренер: «Там нам никто не помешает».

Я стоял в коридоре зоны ожидания, пока Саныч — наш главный хореограф — битый час распинался передо мной, активно жестикулируя.

— Савицкий, ты меня вообще слушаешь?! — его резкий голос на секунду пробился сквозь гул в моих ушах.

— Да, — соврал я, даже не повернув головы.

— Повтори тогда последнее, что я сказал по поводу захода на третью поддержку.

Я мысленно выругался. Скрывать то, что я полностью выпал из реальности, не было никакого смысла.

— Не повторю.

Саныч тяжело, обречённо выдохнул, потирая переносицу, и едва ли не заглянул мне в лицо:

— Соберись, Артём. Это финальный, решающий блок. На кону золото в дуэтах, а ты летаешь где-то в облаках.

Я коротко кивнул. Да, надо собраться. Да, ставки максимальные. Но, чёрт возьми, включить холодную голову, когда прямо напротив тебя стоит девчонка в облегающем серебристом костюме, было физически невозможно.

Виктория упрямо делала вид, будто дико занята проверкой кожаного ремешка на своей туфле. Нарочно не смотрела в мою сторону. Но я поймал тот самый момент, долю секунды назад, когда её взгляд наткнулся на меня сквозь толпу — и её пульс выдала судорожно дернувшаяся жилка на шее. Я едва заметно улыбнулся. После нашей стычки у стены она больше не могла разыгрывать своё ледяное равнодушие так же убедительно, как раньше. И это опасно, чертовски меня радовало. Она могла злиться, могла обещать мне смертную казнь, но она больше не была безразлична.

Эта серебряная серена умудрялась сбивать мне дыхание сильнее, чем любая самая тяжёлая связка на тренировках.

Из динамиков над головой объявили подготовку первой тройки дуэтов. До нашего официального выхода оставалось ровно двадцать минут. Я заметил, как Ланская, не выдержав этого молчаливого давления, незаметно выскользнула в боковой технический коридор. Бежит. Снова пытается спрятаться в тёмном углу.

Я двинулся следом, проигнорировав удивленный окрик Саныча спину.

В боковом проходе было прохладно и тихо. Вика стояла, упершись ладонями в бетонную стену, и зажмурив глаза, будто пыталась силой мысли выкинуть меня из своей головы. Наверное, стоило дать ей перевести дух перед паркетом. Подумать о технике, балансе, поворотах. Но у меня внутри лимит терпения был исчерпан ещё ночью, когда я увидел её испуганные, злые глаза у двери своего номера.

— Красиво сбегаешь от меня уже второй раз за сегодняшний день, Ланская, — тихо сказал я, останавливаясь у входа.

Она даже не шелохнулась. Только плечи едва заметно напряглись.

— Уйди, Артём. Пожалуйста.

— Нет.

Я сделал несколько шагов, сокращая расстояние, и остановился прямо у неё за спиной. Нас разделяли считаные сантиметры. Я не касался её, но отчётливо видел, как мелкая дрожь бьёт её тело сквозь тонкую ткань костюма.

— Ты дрожишь, Вика.

— Это от злости на тебя, — хлёстко бросила она.

— Ну конечно. Само собой.

Ланская резко, импульсивно развернулась на каблуках, едва не задев меня плечом. Проход был настолько узким, что теперь мы оказались зажаты друг другом. Глаза в глаза. На её щеках горел лихорадочный румянец, а дыхание было рваным.

— Нам выходить на паркет через какие-то несчастные двадцать минут, Артём! — в её голосе звенела чистая паника.

— Я знаю, Вика. Прекрасно знаю.

— Тогда немедленно прекрати это!

— Прекратить что? — я чуть наклонил голову, не сводя глаз с её лица.

— Делать вид, что всё происходящее между нами — это какая-то весёлая, ни к чему не обязывающая игра на публику!

Внутри меня что-то перемкнуло. Всё это напускное легкомыслие, за которым я прятался последние недели, слетело в одну секунду. Я посмотрел на неё так, чтобы она наконец увидела всё, что я глушил в себе с нашей первой встречи.

— Для меня это уже очень давно не игра, Ланская.

Звенящая тишина коридора тут же стала тяжёлой, удушающей. Виктория замерла, её губы слегка приоткрылись, а в глубине зрачков плеснуло что-то похожее на растерянность.

— Тогда что всё это такое? — едва слышно, на одном выдохе спросила она.

— Огромная проблема, — честно признался я, делая последний шаг вплотную к ней.

На её губах промелькнула слабая, защитная усмешка:

— Очень смешно. Рада, что тебе весело.

— Нет, Вика, мне вообще сейчас не смешно, — я подался вперёд, перекрывая ей весь оставшийся кислород. — Потому что эта проблема — ты.

Я видел, как судорожно взметнулась её грудь. Сердце Ланской колотилось о рёбра так бешено, что я, кажется, слышал этот стук.

— Я ненавижу тебя, Савицкий, — прошептала она, но в её голосе уже не было прежнего льда.

— Уже нет. Сама ведь знаешь, что нет.

Я медленно опустил руку и коснулся её тонкого запястья. Пальцы скользнули по нежной коже вниз, к ладони, и я крепко, намертво переплёл свои пальцы с её. Слишком интимно. Слишком открыто для двух людей, которые ещё утром готовы были поубивать друг друга.

И она не отдёрнула руку. Впервые она не попыталась вырваться.

— Если мы сейчас из-за этого всего провалим наш дуэт на паркете, — она подняла глаза, в которых стояли невыплаканные слёзы злости, — я лично убью тебя прямо перед судьями.

— А если мы станцуем его сейчас именно так, как мы действительно умеем… — я бережно, почти невесомо наклонился к её лицу, ловя её горячее дыхание. — То ты прямо сегодня перестаешь мне врать. И себе тоже.

— Невероятно самоуверенный тип, — выдохнула она мне в губы.

— Просто честный.

Я мягко, едва осязаемо прижался своим лбом к её лбу. Никакого давления. Просто один общий выдох на двоих. Но от этого простейшего, чистого касания у меня самого внутри всё перевернулось круче, чем от любого затяжного прыжка на сцене. Нас обоих несло на полной скорости в глухую стену, и никто не собирался тормозить.

— Пять минут до выхода на паркет дуэта номер двенадцать: Артём Савицкий — Виктория Ланская! Приготовиться у выхода! — металлический голос из динамика над головой безжалостно разрезал пространство.

Мы одновременно, словно от удара, закрыли глаза. Ланская с трудом сглотнула и сделала вынужденный шаг назад, медленно высвобождая свои пальцы из моей руки. Броня вернулась на её лицо, но глаза оставались искусанными и темными.

— Все разговоры — строго после сцены, — тихо, но чертовски твёрдо отрезала она.

Я смотрел на неё и понимал, что этот дуэт станет лучшим, что этот паркет видел за всю историю чемпионата. Потому что мы либо сожжём его к чертям, либо сгорим сами.

— После сцены, Виктория.

И впервые за всё это безумное время мы развернулись и пошли к залитому софитами выходу вместе. Плечом к плечу.

Глава 15

Дуэт

Артём

За кулисами свет казался тусклым, грязноватым и совершенно ненастоящим. Или это у меня внутри все датчики выкрутило на такую мощность, что окружающая реальность просто померкла.

Мы стояли у самого выхода на паркет. Ланская застыла рядом — прямая, как струна, с высоко поднятой головой, но я слишком хорошо знал её, чтобы поверить в это напускное спокойствие. Я слышал, как тяжело, прерывисто она дышит. И это был не страх перед забитыми до отказа трибунами. И не мандраж перед строгими лицами судей в первом ряду.

Она боялась меня. Того, что должно было произойти между нами через несколько минут.

Я поправил манжеты чёрного сценического костюма, краем глаза наблюдая за ней. Серебристая ткань её платья ловила блики софитов, подчёркивая каждую деталь фигуры. Слишком красивая. До чертей идеальная. Настоящая ходячая катастрофа для моей нервной системы.

— Если ты сейчас уронишь меня на какой-нибудь поддержке, Савицкий, — тихо, не поворачивая головы, процедила она сквозь зубы, — обещаю: я воскресну прямо на этом паркете и лично тебя придушу.

Уголки моих губ сами собой дернулись вверх. Напряжение внутри немного отпустило, сменившись привычным азартом.

— Если ты уронишь меня, принцесса, я умру самым счастливым человеком в этом зале.

— Самодовольный придурок.

— А ты нервничаешь. Очень красиво нервничаешь.

Ланская резко развернулась ко мне, вскидывая подбородок:

— Я не нервничаю.

Я шагнул к ней вплотную, заставляя смотреть прямо мне в глаза, и опустил взгляд на её руки.

— Да? Тогда почему у тебя так откровенно дрожат пальцы?

Вика тут же судорожно сжала ладони в кулаки. Попалась. Она злилась, потому что знала: я прав. Сегодня в номере не будет спасительной дистанции. Полтора метра личного пространства, которыми она так старательно отгораживалась от меня на репетициях, сейчас перестанут существовать. И больше всего её пугало то, что она сама уже не понимала, где заканчивается хореография и начинается чистая, неприкрытая правда.

— Дуэт Савицкий — Ланская! На старт! На позицию! — заскрипел технический динамик.

Я молча протянул ей руку. Ланская замерла на долгую, мучительную секунду, глядя на мою ладонь так, словно решалась на прыжок с обрыва. А затем уверенно вложила свои пальцы в мои. Её ладонь была прохладной, но моя — горячей и сильной. Я сжал её чуть крепче, фиксируя.

— Помни, что ты пообещала, — тихо напомнил я, наклонившись к её уху. — Все разговоры — после сцены.

— Сначала переживи эту сцену, Савицкий.

Свет в огромном зале мгновенно погас, отсекая нас от многотысячной толпы. На секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина. А затем из динамиков ударили первые аккорды — низкая, густая, тягучая музыка с медленным, глухим ритмом, безумно похожим на сильное сердцебиение.

Мы вышли во тьму вместе.

Первый резкий луч прожектора выхватил из темноты Вику. Она стояла в центре паркета одна, спиной к залу. Идеальная осанка, опущенные руки, слегка склоненная голова. Воплощение абсолютного контроля, который она так отчаянно пыталась сохранить.

Второй луч вспыхнул прямо надо мной, в нескольких метрах позади неё. Всё. Зал перестал существовать. Осталась только она. Как мужчина, который слишком долго ждал своего часа, я дождался мощного удара бита и пошёл к ней.

Первые движения были сдержанными, почти классическими, но опасно точными. Хореография превратилась в осязаемый диалог. Она уходила от моих рук, заставляя меня тянуться следом. Я ловил её. Она резко выскальзывала, крутясь в пируэте, но я неизменно возвращал её обратно. Каждый мимолётный контакт, каждое прикосновение кожи к коже длилось долю секунды, но ощущалось как мощный электрический разряд.

Музыкальный акцент. Поворот. Срыв корпуса вниз. Моя ладонь жестко легла на её тонкую талию, и Вика, послушная моему импульсу, плавно выгнулась в моих руках назад, доверяя мне весь свой вес.

Трибуны шумно выдохнули. А я чувствовал кожей, насколько правильно её тело отзывается на каждое моё движение. Она идеально держала баланс, зная границы моей силы, а я точно знал, как далеко могу зайти, чтобы не сломать её.

Я перехватил её и одним мощным, слитным движением поднял в высокую поддержку. Вика взлетела надо мной, вытянувшись в идеальную серебряную линию. Для неё мир перевернулся, и мои руки оставались её единственной опорой на высоте двух метров. Я опустил её намеренно медленно, позволяя ей буквально скользнуть всем телом по моей груди вниз. Слишком близко. Слишком медленно для профессиональных соревнований. По залу прокатился гулкий вздох восхищения.

Темп музыки резко вырос. Струнные начали нагнетать драму, и наш танец превратился в настоящую, ожесточённую борьбу.

Вика с силой толкала меня в грудь, пытаясь разорвать дистанцию. Я наотмашь перехватывал её тонкие запястья. Она вырывалась через резкое вращение, но я тут же возвращал её обратно, притискивая за талию к себе. Для судей это выглядело как гениальная страсть, гениально переодетая в конфликт. Для нас это и был конфликт. Самый настоящий.

— Не смотри на меня так, — едва слышно прошептала она, пока мы кружились в связке.

— Как — так?

Я резко развернул её спиной к своей груди, намертво блокируя в своих объятиях.

— Будто ты уже победил в этом споре, Савицкий.

Мои губы в этот момент находились в миллиметре от её горячего виска. Я чувствовал запах её духов и бешеный стук её пульса.

— Принцесса, я ещё даже не начинал побеждать.

Я почувствовал, как по её телу пробежала сильная дрожь. Вика явно ненавидела тот факт, что зрители и судьи принимали всё это за гениальную актёрскую игру. Потому что игра закончилась ещё в техническом коридоре. Всё, что происходило на паркете здесь и сейчас, было чистой, неразбавленной правдой.

В средней части номера музыка стала тише, глубже. Свет софитов сузился до одного плотного круга, оставляя нас двоих в этой импровизированной клетке.

Я медленно провёл ладонью по её обнажённой руке сверху вниз, считывая малейшие реакции её кожи. Каждое прикосновение отзывалось в ней мгновенным напряжением мышц. Вика упрямо подняла подбородок, глядя на меня снизу вверх.

— Ты опять играешь на публику, Артём.

— Нет, — я склонился к её лицу так близко, что наши ресницы почти соприкоснулись. — Я сейчас из последних сил держусь, чтобы не сорваться.

Её сердце окончательно сбилось с ритма. Чтобы спрятаться от моего взгляда, Вика резко ушла в сложнейшую техническую связку. Серия стремительных вращений. Резкое падение в безупречный шпагат. Подъём наверх через моё плечо. Мои ладони жестко и уверенно зафиксировали её бёдра, когда я поднимал её над собой. Это было исполнено абсолютно профессионально, безупречно с точки зрения геометрии танца. Но наше общее прошлое, все наши ночные споры и столкновения заставляли тело помнить каждый сантиметр этих прикосновений совсем по-другому.

Финальный музыкальный блок начался с тихого, пронзительного шёпота струн.

Мы застыли друг напротив друга в центре круга света. Без единого движения. Без воздуха. Без каких-либо сил продолжать эту дурацкую, изматывающую игру в ненависть.

Я шагнул первым, сокращая последнюю преграду. Вика не сделала даже попытки отступить назад. Мои пальцы коснулись её подбородка, мягко приподнимая его вверх.

По официальной, утвержденной хореографами постановке здесь должен был быть только долгий, драматичный взгляд глаза в глаза. Финальная пауза. Незавершённое, повисшее в воздухе сексуальное напряжение, которое так любят судьи. Так мы репетировали сотни раз в пустом зале.

Но сейчас этого чертова сценария для меня больше не существовало. Мне было плевать на баллы, плевать на судей, плевать на весь этот чемпионат.

— Артём… — едва слышно, умоляюще выдохнула она, заметив, как потемнел мой взгляд.

— Поздно, принцесса. Поздно.

Я рванул её за талию на себя, намертво вжимая её хрупкое тело в свою грудь. Зал мгновенно исчез. Музыка затихла где-то на периферии сознания. Остались только её огромные, испуганные и одновременно зовущие глаза. И правда, от которой нам обоим больше просто некуда было бежать.

— Я ненавижу тебя, — в последний раз попыталась соврать она, едва касаясь губами моих губ.

Я коротко усмехнулся, чувствуя, как внутри окончательно срывает все предохранители.

— Нет, Вика. Ты просто слишком долго и упрямо сопротивлялась.

И я поцеловал её.

Глубоко, жадно, сминая её губы с той самой яростной жаждой, которую глушил в себе с самого первого дня нашей встречи в отеле. Так, будто этот поцелуй был неизбежен, как финал любой хорошей истории. На долю секунды Вика полностью обмякла в моих руках, словно у неё остановилось сердце, а в следующий миг… ответила. Резко, с точно такой же отчаянной, накопленной жаждой, с какой спорила, ругалась и дралась со мной все эти недели. Она запустила пальцы в мои волосы, притягивая ещё ближе, сгорая в этом моменте вместе со мной.

Где-то там, за пределами нашего круга света, многотысячный зал буквально взорвался. Оглушительные крики, безумные аплодисменты, судейский свист — трибуны сошли с ума от такой кульминации.

Но мы слышали только хриплое, рваное дыхание друг друга.

Музыка ударила финальным, торжественным аккордом, завершая блок. Я с огромным трудом оторвался от её губ ровно на один глубокий вдох, но не отпустил. Мой лоб остался прижатым к её лбу. Финальная точка номера. Она полностью лежала в моих руках, а я держал её так крепко, словно прямо сейчас готов был забрать её отсюда и больше никогда, ни одной живой душе в этом мире не отдавать.

Свет резко погас.

Мы наощупь, тяжело дыша, шагнули за кулисы. В полумраке технической зоны тишина между нами ощущалась в сто раз опаснее и громче, чем все овации зала вместе взятые. Вика судорожно хватала ртом прохладный воздух, её серебряный костюм мелко вздымал грудь.

— Ты… ты полностью нарушил постановку, Савицкий, — хрипло, пытаясь вернуть прежний строгий тон, выдохнула она.

Я молча смотрел на её зацелованные, припухшие губы.

— Нет.

— Этого поцелуя не было в сценарии номера! Его не существовало!

Я сделал ещё один короткий шаг, снова отрезая ей путь к отступлению:

— Теперь он там есть, Ланская.

— Самоуверенный ты…

Я не дал ей договорить. Просто наклонился и снова поцеловал её. На этот раз гораздо короче, мягче, без сумасшедшего надрыва — этот поцелуй предназначался только для нас двоих, без прицела на судейские камеры.

— Помнишь, что сама сказала перед выходом? — тихо напомнил я, неохотно отстраняясь. — После сцены.

Вика посмотрела на меня своими огромными, потемневшими глазами, в которых больше не осталось ни капли прежней ледяной брони.

— Ненавижу тебя, Савицкий.

— Отлично, — я улыбнулся, чувствуя абсолютную, чистую победу. — Позже, в номере, повторишь мне это еще раз.

И судя по тому, как её пальцы мимолётно скользнули по моему запястью, впервые за всё время нашего знакомства Виктория Ланская была совершенно не уверена, что хочет со мной спорить.

Глава 16

Ночь после сцены

Виктория

Официальная часть финала превратилась в сущую пытку. После завершения всех выступлений участников до единого согнали обратно в главный зал. Усталые, взвинченные до предела, с лихорадочным блеском в глазах после дикого адреналинового всплеска и слепящего света прожекторов, команды толпились полукругом, впившись взглядами в сцену и ожидая вердикта.

Но организаторы проекта только загадочно улыбались.

— Дорогие участники, спасибо вам за этот невероятный, сумасшедший день! — торжественно объявил в микрофон ведущий. — Мы знаем, как сильно вы ждёте оценки, но итоговые результаты чемпионата будут озвучены только завтра вечером на официальной церемонии награждения!

По залу мгновенно прокатилась волна смешанных звуков: чьи-то восторженные аплодисменты, громкие стоны разочарования, нервный смех и ругательства.

— А сейчас мы поздравляем всех с успешным завершением конкурсной программы! Отдыхайте!

И начался привычный хаос. Шампанское в пластиковых бокалах. Вспышки фотокамер. Дежурные объятия. Оглушительный фоновый шум.

Я не слышала и не воспринимала ровным счётом ничего. Сразу после того, как мы сошли с паркета, мы с Артёмом больше ни разу не пересекались. Нас буквально растащило в разные стороны. И это бесило меня так странно и так сильно, что внутри всё выжигало дотла.

Я видела его издалека всего пару раз — Савицкий стоял в окружении своей команды, тренеров и каких-то посторонних людей, которые без конца хлопали его по плечу и поздравляли. Но между нами не было сказано ни слова. Ни единого прямого взгляда. Ни единого шанса подойти и просто поговорить.

Будто того сумасшедшего поцелуя на глазах у тысяч людей вообще не существовало. Будто я сама, в приступе бреда, полностью его себе придумала.

Поздно вечером я наконец-то добралась до своего номера. С облегчением сбросила шпильки прямо у двери, заперлась на замок и без сил пошла в ванную. Горячая вода медленно, каплей за каплей снимала физическое напряжение с натруженных мышц, но она была абсолютно бессильна против хаоса в моей голове.

Я лежала в пышной пене, закрыв глаза, но стоило мне отключиться от реальности, как перед внутренним взором с новой силой разворачивалась сцена.

Его ладони на моей талии. Его горячее дыхание у моих губ. Его потемневший, решительный взгляд за секунду до финальной точки. И поцелуй. Наглый. Без предупреждения. Посреди паркета, на глазах у всей страны. Самоуверенный, невыносимый, но до умопомрачения настоящий.

Я резко открыла глаза и с плеском села в воде.

— Идиот.

Зачем он это сделал? Почему я, вместо того чтобы оттолкнуть его и влепить пощёчину за срыв хореографии, ответила ему с такой пугающей жаждой? И главное — почему он с тех самых пор не сказал мне больше ни слова?!

Злость поднялась внутри меня горячей, неудержимой волной. Я стремительно выбралась из ванной, наскоро накинула на себя первую попавшуюся одежду — тонкий шелковый халат поверх короткой майки и шорт. Даже не потрудившись высушить мокрые волосы, я вихрем вылетела в коридор отеля.

Спустя минуту я уже стояла перед дверью Савицкого и вовсю колотила по ней кулаком. Громко. Требовательно. Снова и снова.

— Открывай сейчас же! — крикнула я в замочную скважину.

Тишина. Я ударила кулаком ещё раз, теряя остатки терпения.

— Савицкий, я знаю, что ты там! Открывай!

Наконец за дверью послышались неторопливые шаги. Щёлкнул замок, створка медленно потянулась на себя… и все заготовленные, тщательно отрепетированные по дороге гневные слова в секунду вылетели у меня из головы.

Артём стоял на пороге босиком. На его бёдрах было небрежно, низко повязано одно лишь белое махровое полотенце. Волосы были абсолютно влажными, капли воды медленно скатывались по рельефной шее, широким плечам и идеальной голой груди. Взгляд парня был слишком спокойным и проницательным для мужчины, которого только что вызвали на тропу войны.

— Ты с ума сошла, Ланская? — хрипло, с ленивой усмешкой спросил он, оглядывая мой растрёпанный вид.

Вместо ответа я упрямо протиснулась мимо него, буквально врываясь внутрь номера.

— Я пришла сказать тебе, Савицкий, что ты порядочная сволочь и…