Полная версия
Хлою и Имоджен разбудил не звук, а изменение — резкий перепад давления в ушах, будто их резко подняли на большую высоту. Воздух в их комнате стал вязким, сиропообразным, каждый вдох давался с усилием. Хлоя открыла глаза. Голова гудела, тело ныло, будто её переехал грузовик. Она лежала… в своей кровати. В комнате, которую делила с Имоджен. Но как? Последнее, что она помнила — пол «Синей комнаты», резкий укол в висок и плывущее сознание. Она вскинулась, оглядываясь в панике. Всё было на месте. Её сумка, камера на стуле, занавески. Но чувство было жутко неправильным. Она была не просто перенесена. Её положили сюда, как куклу. От этой мысли по спине побежали мурашки. Она осмотрела себя — на руках, на ногах. Вроде ничего. Хлоя, моргая, посмотрела на тумбочку, где стояло её зеркальце. В тусклом свете ночника её отражение спало — глаза закрыты, грудь ровно вздымалась. Хлоя хотела обернуться к Имоджен, но её взгляд прилип к зеркалу.
Отражение открыло один глаз. Не оба. Один. И этот одинокий, стеклянный глаз уставился прямо на настоящую Хлою. Уголок рта на отражённом лице дёрнулся в странном, нечеловеческом спазме, растянувшись в нечто среднее между улыбкой и гримасой боли. Имоджен, лежавшая на соседней кровати, тоже смотрела на своё зеркальное отражение в большом зеркале туалетного столика. Её двойник сидел на краю кровати, спиной к настоящей Имоджен. И вдруг, беззвучно, отражение начало заламывать руки, колотить кулаками по невидимым стенам, её рот раскрылся в беззвучном, отчаянном крике, глаза были выпучены от чистой, немой паники.
Настоящие девушки не могли пошевелиться. Паралич сковал их с головы до пят. Они могли только смотреть. Смотреть, как их собственные отражения живут своей, ужасной жизнью. В ушах, чётко и ясно, звучал голос. Не их собственные мысли. Чужой. Но знакомый. Голос Миранды, но лишённый привычных интонаций, плоский и холодный, как лезвие: «Вас здесь не держат. Дверь на улицу не заперта». И затем тише, словно себе под нос: «Но вы же не уйдёте. Любопытство — такой яд…» Хлоя замерла, вжавшись в изголовье. Это был не сон. Слова висели в воздухе комнаты, в её собственной голове, смешиваясь с гулом страха.
Имоджен затряслась. И тогда она услышала. Сначала — детский смешок. Тихий, прерывистый, где-то в углу комнаты, за шкафом. Потом шёпот, но не детский, а тот самый, холодный голос Миранды: «Имоджен… твои слова такие хрупкие. Бумажные. Они нам не нужны. Нам нужна тишина. Тишина, которая помнит…» Имоджен вжалась в стену, зажмурившись, но голос не умолкал, он звучал внутри её черепа. Из вентиляционной решётки под потолком донёсся не скрежет, а мокрый, чавкающий звук, будто что-то большое, мягкое и липкое с усилием пробирается по узкой металлической трубе. В комнату ворвался запах — резкий, медный, как кровь, и приторно-сладкий, как гнилая малина, брошенная в ржавое ведро.
На стене напротив зеркал, на выцветших обоях с полевыми цветами, проступили влажные пятна. Они были тёмными, маслянистыми и принимали форму. Форму детских, маленьких ладоней. И они не были статичны. Они пульсировали, слегка увеличиваясь и уменьшаясь, будто кто-то по ту сторону стены в такт прижимал к штукатурке мокрые руки.
Свет ночника погас. Воцарилась тьма, густая и удушающая. Имоджен почувствовала прикосновение. Холодные, костлявые, шершавые пальцы медленно провели по её щеке, от виска к подбородку. И прямо в ухо, минуя ушную раковину, будто изнутри черепа, полился шёпот. Не слова. Осколки. Обрывки её самых стыдных воспоминаний, самых глубоких страхов, сказанные голосом Миранды, но с интоциями её матери, отца, школьной учительницы. «Никто тебя не полюбит… Ты слабая… Они все смеются за твоей спиной… Ты ошибка…»
А потом она увидела. В самом углу комнаты, у плинтуса, на мгновение промелькнула и исчезла маленькая, бледная ступня. Детская. Грязная. След от неё на полу не остался. Только холодок пробежал по коже. Воздух кончился. Нечем было дышать. Лёгкие, скованные параличом, судорожно сжались. Сознание Хлои и Имоджен точно не подлежало логической оценке.
В комнате парней было не лучше. Кай очнулся с матерным ругательством на губах. Он сидел на своей кровати. Последнее, что он осознавал — это прыжок к двери «Синей комнаты» и всё смывающая волна тьмы. Его мускулы были напряжены до боли, тело готово к бою, но противника не было. Только знакомые стены его тесной каморки. «Что за хрень…» — начал он, но тут же замолчал. Потолок не обрушился он опустился плавно, бесшумно на полметра ниже, почти касаясь его лба. Стены не скрипели. Они сплющились, сминались внутрь комнаты, как мятая бумага, с тихим, шелестящим звуком. Пространство сжималось. В тишине комнаты, прямо перед его внутренним взором, возникло видение. Не сон. Ясное, как воспоминание, которого не было: он стоит в том же коридоре у «Синей комнаты», а из-за двери доносится голос Миранды, но говорит она не с ним, а словно с кем-то другим, старым и невидимым: «…они мешают. Шумят. Но их можно… переставить. Как мебель. Кай полезный — сильный. Но грубый. Ломает вещи». Голос звучал задумчиво, без злобы, с холодной аналитичностью, от которой кровь стыла в жилах. Кай резко встал, сжав кулаки. По его ноге, от лодыжки до колена, пробежала волна леденящего онемения, будто её на мгновение опутали невидимые нити.
Лео резко пришёл в себя в своей кровати с ощущением, что его мозг просканировали. Данные были перемешаны. Он помнил цифры, график падения кислорода, треск планшета… и потом — ничего. Он был здесь. В своей кровати. Его рука инстинктивно потянулась к планшету на тумбочке. Он включил его, запустив программу мониторинга. Экран, освещая его перекошенное ужасом лицо, показывал безумие: содержание кислорода падало стремительно, а на месте CO2 и других газов был зафиксирован неизвестный компонент — инертная, тяжёлая субстанция с молекулярной массой как у ртути. Яд. Тихий, невидимый, заполняющий лёгкие. Рядом с местом, где лежал прибор, он увидел влажное пятно. Небольшое. Формы… детской ладони. Оно медленно испарялось, оставляя после себя лёгкий, сладковатый запах гниющих яблок — тот самый, из кошмарной комнатки. Лео застыл, его научный ум отчаянно пытался классифицировать явление: конденсат, перенос влаги, психосоматический перцептивный феномен… И в этот момент в его сознании, словно всплывающее окно с ошибкой, появились слова. Голос Миранды, но говоривший на языке, который был ему чужд: «Лео. Ты ищешь имена. Названия. Но у этого места нет имени. Оно просто… есть. И ты теперь часть его архива. Неисправная часть». От этих слов у Лео похолодело внутри. Это был не упрёк. Это был диагноз, поставленный чем-то, что понимало его лучше, чем он сам себя
— Не… дыши… глубоко… — выдавил Лео, переборов страх и поставленный ему диагноз, его собственные лёгкие уже горели.
Из щелей между половицами, из-под плинтуса, выползло Нечто. Не жидкость, не дым. Чёрные, блестящие, тонкие как паутина, но упругие, как сухожилия, нити. Они тянулись к теплу их тел. Одна обвила лодыжку Кая, мгновенно впиваясь в кожу холодом, который обжигал, как раскалённый металл. На коже осталась красная, воспалённая полоса, как от ожога крапивой. Другие поползли по рукаву Лео, к шее, к лицу.
В углу комнаты, где раньше была просто тень, материализовалось пятно. Бесформенное, но дышащее. От него исходил знакомый, влажный, мерный ритм — тяжёлые, глубокие «вдохи» и «выдохи», те самые, что они слышали в комнате с пульсирующей стеной. Тень медленно наползала.
Кай попытался крикнуть, предупредить, броситься вперёд. Из его горла вырвался только хриплый, беззвучный выдох. Силы покидали его вместе с воздухом.
Лео выронил планшет. Гаджет ударился о пол, и экран треснул паутиной. Но это была не просто трещина. Из разломов, из самой глубины устройства, сочилась липкая, фиолетовая, мерцающая слабым светом субстанция. Технология заражалась, гнила изнутри.
Чёрные нити добрались до их лиц. Холодные щупальца заползали в ноздри, прилипали к векам, затягиваясь, как удавки. Сознание уплывало в тёмную, безвоздушную пустоту.
Элиас открыл глаза. Он лежал на своей кровати. Его сознание, обычно ясное и структурированное, было похоже на разбитое зеркало. Осколки воспоминаний: схема на обоях, приближающаяся тьма, тень в платье… и чувство перемещения. Не падения, не переноса на руках. Пространство вокруг него изогнулось и выплюнуло его сюда, в эту точку. Он поднял руку, изучая её, как изучал бы аномальный артефакт. Всё было на месте. Но что-то было не так. В его внутреннем монологе, в самом потоке мыслей, появился чужой вкрапленый комментарий. Голос Миранды, но лишённый эмоций, чистый, как формула: «Элиас. Ты видишь узор. Но ты не видишь, что сам стал нитью в нём. Точка отсчёта сместилась. Ты больше не наблюдатель. Ты — координата». И вместе с этими словами он увидел — не глазами, а внутренним зрением — схему дома. И на ней, среди прочих точек, горела новая, синеватая метка. И он понял, с леденящей ясностью, что это метка — он сам. Он пытался строить модель, как всегда. Анализировать углы, расстояния, причинно-следственные связи. Но его планшет, лежавший у него в руках, начал жить своей жизнью. На экране с безупречной 3D-моделью дома линии начали расползаться. Углы из прямых становились тупыми, острыми, затем складывались в фигуры, невозможные в евклидовом пространстве — треугольники, чья сумма углов явно превышала 180 градусов. Комнаты на схеме налезали друг на друга, были одновременно и внутри, и снаружи, образуя ленту Мёбиуса из дерева и камня.
Он отбросил планшет. Ему нужно было опереться на то, что нельзя исказить — на свои чувства. Но и они предали. Он не слышал звуков борьбы Кая и Лео. Он слышал Тишину. Но Тишину, нарушаемую ритмом. Глухим, всепроникающим, мерным тик-тик-тик. Он взглянул на свои часы. Стрелки не двигались. Время остановилось, а ритм шёл. Это был пульс самого дома, отсчитывающий такты вне времени.
Он опустил голову и увидел своё отражение в треснувшем экране отброшенного планшета. И оно не повторяло его движений. Оно смотрело на него. С леденящим, аналитическим интересом учёного, рассматривающего редкий, болезненный образец. Губы отражения шевельнулись, беззвучно выговаривая: «Твоя логика — это клетка. А я — ключ».
И тогда стены комнаты перестали сдвигаться. Они начали менять свойства. Камень у изголовья его кровати стал прозрачным, как стекло. И сквозь него Элиас увидел не коридор, не соседнюю комнату. Он увидел бесконечное нагромождение таких же комнат, уходящих в перспективу, в бесконечность. И в каждой — их копии. Кай и Лео, застывшие в разных фазах удушья и борьбы. Хлоя и Имоджен, парализованные перед зеркалами. Он сам, в десятках, сотнях отражений, стоящий и наблюдающий за самим собой. Это не была галлюцинация. Это была сломанная геометрия реальности. Дом показывал ему свою истинную природу — бесконечную, рекурсивную, безумную.
Самый страшный момент наступил тогда, когда его разум, его последний бастион, отказался. Он попытался вычислить расстояние до двери — простейшая пространственная задача. В ответ в голове возникло не число, а ощущение — липкой, бездонной пустоты, провала, в который можно падать вечно. Он попытался вспомнить формулу объёма, аксиому параллельных — и вместо них перед внутренним взором заплясал тот самый синий огонёк из сада, пляшущий в такт тиканью, которого нет.
Паника Элиаса не была истеричной. Она была тихой, всепоглощающей, абсолютной. Это был не крик души, а ощущение, что из-под ног выбили не пол, а саму аксиому, на которой стоит мироздание. «2+2=4» — и эта четвёрка рассыпалась у него в руках чёрным песком. Дом атаковал не его тело. Он атаковал саму возможность понимания. Он замер. Стал статуей. Глаза широко открыты, но взгляд был пустым, не фокусированным, устремлённым внутрь себя, в крошащуюся вселенную его логики. Из его левого уха, того самого, что всегда было настроено на анализ тишины, потекла тонкая струйка. Не крови. Чёрной, маслянистой, чернильной жидкости. Символа отравленного, перегруженного до отказа разума. И тогда его ноги подкосились. Он не упал от удушья. Он рухнул на колени от когнитивного коллапса, в последний миг отключая сознание, чтобы не сойти с ума окончательно.
А затем дом переместил их снова. Они пришли в себя уже в „Синей комнате“ — там, где всё началось, но были далеко не отдохнувшими. Они были помеченными и проинформированными. Дом не просто усыпил их. Он совершил над ними акт безмолвного насилия — перенёс, как вещи, и оставил в их сознании голос своей новой, пугающей хозяйки. Граница между Мирандой и домом стиралась. И теперь этот голос, холодный и чужой, знал о них слишком много и говорил с ними изнутри их же собственных страхов. Хлоя открыла глаза первой. Она лежала на полу «Синей комнаты», на том самом месте, где упала. Голова гудела, в висках стучало. Она приподнялась на локте, пытаясь понять, где она. И тут её взгляд упал на остальных. Кай лежал у комода, почти у двери, Лео — в кресле, Элиас — у окна, Имоджен — у кровати. Все они были здесь. Их не разнесли по углам. Их собрали в одном месте, как коллекцию.
— Какого чёрта… — прохрипел Кай, поднимаясь и потирая затылок. Он тоже заметил остальных. — Мы… всё ещё здесь? Лео молча осмотрелся, его взгляд скользнул по знакомым синим обоям, по кровати с балдахином. — Логистически неэффективно, — пробормотал он, но голос его был срывающимся. — Зачем возвращать нас сюда после… транспортировки? Парадокс. Демонстрация силы, не подчиняющаяся рациональной экономии усилий.
Элиас уже стоял у окна, изучая свои руки, как будто проверяя, на месте ли они. Он ничего не сказал, но его поза была неестественно напряжённой. Он ощущал неправильность пространства вокруг себя, будто комнату слегка развернули относительно оси.
Имоджен тихо всхлипнула, прижимаясь к ножке кровати. Она помнила падение, тень, и теперь этот факт, что они все здесь, казался ей ещё более зловещим, чем если бы они оказались поодиночке. Это значило, что всё, что произошло, было запланированным действием, а не хаосом.
Именно в этот момент они увидели её.
Девочка сидела в дальнем углу комнаты, у книжного шкафа, там, где сходились самые глубокие тени. Она сидела, прижавшись коленями к подбородку, в своём грязном белом платьице. Её огромные, слишком тёмные глаза смотрели на них, не мигая. В руках она держала потрёпанного плюшевого зайца, которого тащила за одну лапу. У зайца не было глаза, только дыра.
Никто не дышал.
— Вы проснулись, — сказала девочка. Её голосок был не детским, а хриплым, сухим, будто долго не использовался. Он скрипел, как ржавая пружина. — Она думала, вы будете спать дольше. Но вы шумные внутри. Мешаете тишине.
— Кто ты? — спросила Хлоя, её голос прозвучал громче, чем она хотела.
Девочка наклонила голову, рассматривая Хлою, как интересного жука.
— Я та, кого забыли, — ответила она просто. — Меня звали. Но имя потерялось. Осталось только «девочка». И «та, что с зайцем». — Она подняла игрушку. — Его звали Филин. У него был глаз. Синий, как её цветы. Потом глаз пропал. Теперь здесь дыра. Сквозь неё всё утекает.
Кай сделал шаг вперёд, инстинктивно ставя себя между девочкой и остальными. — Что ты здесь делаешь? Что это за бред про «нее»?
Девочка посмотрела на него, и в её тёмных глазах что-то мелькнуло — не страх, а что-то вроде усталого узнавания.
— Ты сильный, — сказала она. — Ты ломаешь вещи. Здесь всё ломается. Но потом собирается. Не так. — Она показала рукой вокруг, будто включая в это «всё» и стены, и их самих. — Она новая. Она пахнет одиночеством и синим светом. Она будет хозяйкой. Вы ей не нужны. Вы мешаете рисунку.
— Миранда? — выдохнула Имоджен.
Девочка кивнула, один раз, медленно.
— Она теперь с ними. Со старшими. С теми, что в стенах и в портретах. Она будет помнить их. А вас… — Девочка на секунду задумалась. — Вас можно забыть. Или… переставить. Как стулья. Чтобы не мешались.
Лео, всё это время молча наблюдавший, не выдержал. — Это биологически… психологически невозможно. Ты… ты проекция, коллективная галлюцинация, вызванная…
— Я не галлюцинация, — перебила его девочка, и её голос впервые прозвучал чётко и громко, заставив Лео замолчать. — Я — след. Отпечаток. Как пятно от чашки на столе. Как ваш страх на обоях. Я здесь, потому что меня оставили здесь. А вас оставят, если будете шуметь.
Она поднялась. Её движения были плавными, но неестественными, как у марионетки. Она посмотрела на Элиаса, который всё ещё молчал, изучая её с холодным, аналитическим интересом.
— Ты видишь линии, — сказала она ему. — Но ты не видишь, что сам стал точкой на чертеже. Ты теперь здесь. Навсегда. Координата.
С этими словами она развернулась и пошла к стене — не к двери, а к сплошной стене, затянутой синими обоями. Она не замедлила шаг. Она просто вошла в обои, как в густую воду. Синяя ткань на мгновение прогнулась, приняла очертания её маленькой фигурки и зайца, а затем снова стала ровной. От неё не осталось ничего. Только слабый, быстро рассеивающийся запах — детского шампуня, смешанного с запахом заплесневелой штукатурки и старой, сухой земли.
В комнате повисла оглушительная тишина. Они смотрели на то место, где только что была девочка.
— Это было… — начала Хлоя и не закончила.
— Это было сообщение, — тихо сказал Элиас. Его голос был ровным, но в нём слышалась стальная напряжённость. — Не от дома. От его… прежних обитателей. От тех, кого дом поглотил и переработал в фоновый шум. Они чувствуют изменение баланса. Появление новой «хозяйки». — Он посмотрел на каждого из них. — Они предупреждают. Или угрожают. В зависимости от того, как мы себя поведём.
Кай с силой выдохнул. — Значит, Рейн и вправду переходит на тёмную сторону. Становится этой… синей королевой.
— Нет, — резко сказала Имоджен. Все взгляды устремились на неё. Она всё ещё была бледна и дрожала, но в её глазах горела искра чего-то нового — не страха, а яростного неприятия. — Нет. Она не «переходит». Её делают такой. Этот дом, Финн… они её лепят. А эта девочка… она то, во что Миранду могут превратить, если мы оставим ее снова … если её не… — Она не нашла слова. — Если мы её не вытащим, — закончил Кай, и в его голосе не было привычной усмешки. Была только усталая решимость. — Или если она сама не вытащит себя. Но сначала нужно понять, как эта хрень работает. И кто эти «старшие» в стенах.
Они снова были вместе в «Синей комнате». Но теперь это было не убежище. Это была сцена. А они — актёры в пьесе, сценарий которой писался прямо сейчас, и роль Миранды менялась с «жертвы» на «хозяйку» на глазах у всех. И где-то за синими обоями, в самом нутре дома, другие, забытые актёры прошлых постановок наблюдали за ними и шептались, зная финал лучше них.
Они стояли в гнетущей тишине, которую оставила после себя девочка. Воздух казался гуще, синие обои давили на периферийное зрение, как будто комната медленно сжималась.
— Координата, — повторил Элиас, не отрывая взгляда от стены. Его пальцы слегка пошевелились, будто чертя невидимые линии в воздухе. — Она сказала: «Ты теперь здесь. Навсегда. Координата». Это не метафора. Если мой анализ верен, дом обладает некой... картографической функцией. Он не просто занимает пространство. Он его присваивает и маркирует. Каждый объект, каждая сущность внутри получает свою позицию в его системе. Девочка — отпечаток, артефакт в архиве. Мы... — он обвёл взглядом всех, — пока ещё подвижные переменные. Но процесс фиксации уже начался.
— Начался с этих... отметин? — спросила Хлоя, машинально потирая запястья, на которых не было синяков, но оставалось стойкое ощущение холодного сжатия.
— Возможно. Или с той «информации», что он вложил в наши головы, — добавил Лео. Его голос по-прежнему звучал ровно, но в нём появилась новая, тревожная нота. — Голос Миранды. Это не просто запись. Это внедрённый нарратив. Дом пытается переписать наше восприятие её, а через неё — и наше восприятие самих себя. Если мы начнём видеть в ней угрозу, хозяйку, монстра... мы примем отведённую нам роль в его сценарии. Роль... — он запнулся, — роль жертв, лишних вещей или бунтующих слуг.
— То есть, вся эта хрень с голосами и ползучими детьми — это такая псих-атака? — Кай пнул ногой ножку кровати. — Промывка мозгов в особо изощрённой форме?
— Не только, — ответил Элиас. — Психическое воздействие — инструмент. Цель — трансформация реальности в поместье. Его реальности. Девочка физически прошла сквозь стену. Она — часть физических законов этого места. И мы можем ими стать.
Имоджен вдруг резко встала. — Значит, мы должны... мы должны думать о ней правильно. О Миранде. Не как о предательнице. Не как о хозяйке. Как о... заложнице. Самой важной заложнице. Если дом так хочет сделать её своей осью, значит, она — ключ ко всему. Не слабое место. Силовое поле.
В её словах была такая пронзительная, отчаянная ясность, что все на секунду замерли. Она была права. Всё крутилось вокруг Миранды. И её изгнание из комнаты было не поражением, а... тактическим манёвром дома? Или частью её собственного, ещё не понятого ими плана?
— Ладно, — Кай выпрямился, снова принимая на себя роль организатора. — Сидим тут и гадаем — нам крышка. У нас есть карта. У нас есть эта... явная подсказка от местных призраков. Девочка сказала про «старших в стенах и портретах». Значит, надо лезть в стены. И смотреть в глаза этим портретам. По-новому.
— Карниз, — напомнил Элиас. — Внешний доступ на третий этаж. Если «старшие» там, или если там источник всего этого... это наш путь.
— А как мы узнаем, что ищем? — спросила Хлоя. — Там может быть что угодно. Ещё одна дышащая комната. Или сам Финн, ждущий с чаем.
— Мы ищем несоответствие, — сказал Элиас. — То, что выбивается из логики дома. Как девочка. Она выбивалась. Она была... сломанной записью. Нам нужно найти исходный код. Или место, где его можно взломать.
Решение висело в воздухе, хрупкое и опасное. Они больше не были просто группой напуганных людей. Теперь они были исследователями враждебной, мыслящей среды. И их главный союзник, возможно, находился по ту сторону растущей в ней синевы.
— Тогда по плану, — Кай хлопнул себя по бёдрам. — Собираемся, берём что можно. Лео, твои приборы, если ещё работают. Хлоя, камера. Элиас, карта в голове. Имоджен... ты будешь нашим детектором. Если снова начнётся этот шёпот, или появятся... следы — сразу говори.
Они начали двигаться, собрав скудные пожитки. Напряжение было другим — не паническим, а сфокусированным. Их страх превратился в топливо.
Именно в этот момент дверь в «Синюю комнату» бесшумно отворилась.
На пороге стояла миссис Гленмор. Её каменное лицо не выражало ничего. В руках она держала серебряный поднос, на котором стояли пять фарфоровых чашек с дымящейся жидкостью цвета тёмного мёда.
— Его милость просил передать, — произнесла она своим сухим, скрипучим голосом, — что утренний чай подадут в зимнем саду. Погода позволяет. Он полагает, что после... беспокойной ночи вам требуется освежиться. И обсуждение дальнейших творческих шагов.
Она поставила поднос на туалетный столик, развернулась и вышла, снова не издав ни звука.
Они смотрели на чашки. Пар от них поднимался ровными струйками, пахнул мятой, полынью и чем-то неуловимо сладким.
— Обсуждение творческих шагов, — с горькой усмешкой повторил Кай. — После того как он нас усыпил, перетасовал и начал в головы лезть.
— Это проверка, — тихо сказала Имоджен. — Хотят посмотреть, подчинимся ли мы. Сыграем ли по старым правилам, притворившись, что ничего не было.
— Или предложение, — добавил Элиас. — Вернуться в удобную для него роль «творческой группы». Отказаться от роли «исследователей».
Они переглянулись. Идти — значило играть в его игру, подставляться. Не идти — значило открыто объявить о разрыве, что могло спровоцировать нечто худшее, чем ночной кошмар.
— Мы идём, — наконец сказала Хлоя, и в её голосе прозвучала новая твёрдость. — Но мы идём не как его гости. Мы идём как... аудиторы. Снимаем всё. Запоминаем всё. Ищем щели в его маске. Зимний сад — это ведь стекло и солнце, да? Там должно быть меньше... его. Меньше стен.
— Риск, — констатировал Лео. — Высокая вероятность прямого контакта с источником угрозы. Но и возможность собрать данные в контролируемой, менее аномальной среде.
Кай вздохнул. — Значит, идём. Но чай этот пить не будем. Договорились?
Кивки были единогласными. Они оставили чашки нетронутыми на подносе, как немой вызов.
Выходя из «Синей комнаты» в тёмный коридор, каждый чувствовал, как их спины становятся мишенью. Но они шли вместе.
Миранда не знала, сколько времени прошло после её изгнания. Она стояла в коридоре у двери в «Синюю комнату», её спина была прислонена к холодным обоям. В ушах ещё звенели слова Лео, в глазах стояли образы — испуганный взгляд Имоджен, отстранённость Элиаса, непреклонный кивок Кая. Они её выгнали. Отвергли. И это было больнее, чем любой шёпот в стенах.