Полная версия
Но боль постепенно затвердевала, превращаясь во что-то холодное и острое. В решимость.
Она не просто стала угрозой. Она стала ключом. И ключ, если им правильно воспользоваться, может открыть не только дверь в западню, но и дверь наружу.
Она медленно выпрямилась. У неё была записная книга Люсинды. У неё была шёлковая карта с глазом в треугольнике. И у неё теперь было понимание. Понимание того, что дом с ней говорит. Игнорировать этот диалог было глупо. Нужно было говорить в ответ. Но на своём языке. Впереди — пустота, холод и нарастающий гул, тот самый, что шёл от «старших» в стенах. Только теперь он звучал не как фон, а как зов. Чёткий, направленный. На неё.
Миранда не пошла ни в свою «Синюю комнату», ни блуждать наугад. Её ноги сами понесли её вниз, в самую сердцевину восточного крыла, туда, где толща стен была особенно непроницаемой для взгляда, но пронзаемой для чего-то иного. Она не помнила, когда скинула обувь. Но босые ноги ступали по холодному камню, не чувствуя холода — только странную, пульсирующую вибрацию, которая шла из-под пола. В такт шагам в висках отдавался тот самый, чужой пульс — ритм самого дома.
Он ждал её у тяжёлой, слепой двери в конце самого тёмного коридора — двери, которой не было на шёлковой карте. Финн. Он стоял, прислонившись к косяку, не как страж, а как гид, ожидающий туриста у входа в давно знакомый ему музей. В руках он держал не лампу, а тот самый восковой синий цветок, тускло светившийся в полумраке.
— Вы сделали правильный выбор, миледи, — его бархатный голос не нарушил тишину, а вплелся в неё, став её частью. — Отделили зёрна от плевел. Себя — от шума.
— Это был не мой выбор, — голос Миранды прозвучал хрипло, но без дрожи.
— Самый правильный выбор редко бывает нашим, — он сделал шаг навстречу. — Он предопределён. Наследством. — Он поднял цветок. — Они ждут. Позвольте мне быть вашим проводником в день вашего… посвящения.
Он не спрашивал. Он констатировал. И когда между ними осталось меньше метра, он посмотрел ей прямо в глаза. И в глубине его синих, бездонных зрачков вспыхнул и вырвался наружу крошечный, холодный синий огонёк — точная копия тех, что были в саду и в её кошмарах. Он полетел, как искра, и Миранда не успела отпрянуть. Она почувствовала не удар, а пронизывающий холод где-то в самой глубине мозга, за глазами. Мир на секунду поплыл.
Когда зрение вернулось, Финн уже был рядом. Быстрым, точным движением он вплёл стебель цветка в её волосы у виска. Прикосновение обжигало холодом, как сухой лёд. Цветок не кололся — он будто прирос, стал частью её.
— Знак принят, — прошептал Финн, и в его глазах, когда он отстранялся, тот самый огонёк вспыхнул и погас в последний раз — не в зрачке, а в самой глубине глазного яблока. — Теперь ты видишь. И тебя видят.
Он отступил в тень, растворившись в ней, будто его и не было. Миранда осталась одна перед слепой дверью. Она машинально подняла руку к виску, к цветку. Он был холодным и… живым. От него шла едва уловимая вибрация.
И тогда дверь перед ней бесшумно отворилась сама. За ней был не коридор и не комната. Там была тьма. Но не пустая. Плотная, дышащая, полная того самого гула. И в самой её глубине, далеко-далеко, мерцали десятки холодных синих огоньков — как звёзды в чёрной, безвоздушной галактике. Звёзды «старших».
Из темноты на порог выползла и обвилась вокруг её лодыжки чёрная, жилистая нить — тонкая, но невероятно прочная. Она не стягивала, не тянула. Она связывала. Связывала её с этим местом, с этой дверью, с этим гулом. Когда она попыталась дёрнуть ногой, нить натянулась, и из-за двери донёсся сдавленный, многоголосый стон — не её, а будто сама тьма сжалась от боли.
В этот момент, стоя на пороге между миром коридоров и миром вечной тьмы «старших», Миранда всё поняла. Ей не предлагали стать хозяйкой. Ей предлагали стать мостом. Связующим звеном между ещё живой, шумящей плотью ими, ребятами и мёртвой, вечной памятью дома, старшими. Её должны были переплавить — не уничтожить, а изменить, чтобы через неё дом мог окончательно переварить новых гостей. Цветок — не корона. Это пробойник. Нить — не цепь. Это пуповина.
Она посмотрела в глубь тьмы на мерцающие огни. Посмотрела на чёрную нить на своей ноге. И впервые за весь день на её лице, вместо страха или отчаяния, появилось выражение леденящего, беспощадного расчета.
«Хорошо, — подумала она, обращаясь к дому, к Финну, к тем, кто в стенах. — Вы хотите наследницу? Мост? Инструмент? Вы его получите».
Она сделала шаг назад, от двери. Нить натянулась, зазвенела, как струна. Боль пронзила лодыжку. Но дверь не захлопнулась. Тьма за ней заволновалась.
«Но инструмент, — продолжила она мысленно, уже поворачиваясь и идя прочь, волоча за собой эту живую, болезненную связь, — может повернуться против того, кто его держит. Особенно если он узнает, как устроен механизм».
Она шла по коридору, и её шаги теперь отдавались эхом не только в камне, но и в той самой, новой, синей точке холода у неё в затылке. Цветок в волосах мерцал. Нить волочилась по полу. Она была помечена, связана, вписана в схему.
Но она ещё не была сломлена. Она только начала учиться правилам их игры. Чтобы выиграть свою. В зимний сад-пронеслось у неё в голове, и она пошла.
И именно в этот момент, когда она проходила мимо поворота к «Синей комнате», оттуда донёсся звук открывающейся двери и шаги. Миссис Гленмор с подносом. Чайная церемония начиналась.
Миранда замерла в тени арки, наблюдая, как экономка входит в комнату. Она видела через приоткрытую дверь их — Кая, Хлою, Имоджен, Лео, Элиаса. Сбившихся в кучу, испуганных, но не сломленных. И в её холодном, новом, отчасти чужом сердце что-то ёкнуло. Не сентиментальность. Тактическая оценка. Они ещё были ресурсом. Не союзниками — их доверие она сожгла. Но фактором. Непредсказуемым. Таким же, как и она сама теперь.
Она дождалась, пока миссис Гленмор выйдет и скроется. Дождалась, пока они, обсудив что-то, выйдут все вместе и пойдут в зимний сад. И только тогда, когда коридор окончательно опустел, она вышла из тени.
Её путь лежал туда же. Но не для того, чтобы просить прощения или искать защиты. Чтобы предъявить новые правила. Чтобы посмотреть в глаза Финну и дать ему понять, что его «наследница» видит дальше, чем он рассчитывал. И чтобы бросить один-единственный, многозначительный взгляд тем, кто её изгнал. Взгляд, в котором будет не обида, а предупреждение и вызов.
Она поправила цветок в волосах, ощутила тянущую боль от нити на ноге и твёрдым шагом направилась в зимний сад. Начиналась её игра.
Подходя к воротам зимнего сада, она услышала приглушённые голоса — Кая, отрывистый и злой, спокойный тон Финна. Они были уже там.
Миранда остановилась у двери, её рука легла на холодную латунную ручку. Она была не с ними. Она была против них всех — и против дома, и против страха её бывших союзников. Она была одна. Но в этом одиночестве была странная, леденящая свобода. Теперь правила диктовала она. И первое правило было таким: дом хочет наследницу? Он её получит. Такую, какой он её ещё не видел.
Она глубоко вдохнула, расправила плечи (неуверенность, страх — всё было спрятано глубоко внутри, под слоем холодной решимости) и открыла дверь.
Лёгкий запах влажной земли и увядающих тропических растений встретил её. В центре стеклянной галереи, за столом, сидел Финн. И вокруг — пятеро тех, кто час назад изгнал её. Их лица, повёрнутые к ней, выражали шок, страх, недоверие.
Финн поднял на неё взгляд. В его бездонных синих глазах не было удивления. Было ожидание. И тень того самого одобрения, которое она видела в библиотеке.
— А, миледи, — произнёс он своим бархатным голосом, нарушая гробовую тишину. — Мы как раз вспоминали о вас. Присоединяйтесь. Чай ещё тёплый.
Миранда сделала шаг вперёд. Она не посмотрела на Кая, на Хлою, на Имоджен. Она смотрела только на Финна.
— Спасибо, мистер Финн, — сказала она, и её голос звучал ровно, холодно и совершенно естественно. — Я как раз хотела кое-что обсудить. Насчёт моего… наследства. Я думаю, пришло время поговорить о нём всерьёз.
Она подошла к столу и заняла пустой стул — не рядом с кем-то из ребят, а напротив Финна. По одну сторону стола — он, олицетворение дома. По другую — она, заявляющая о своих правах. А между ними — пятеро бывших союзников, ставших теперь свидетелями начала новой, ещё более опасной партии в игре, где ставкой была уже не просто их жизнь, а сама душа Миранды и суть «Mystic Plaza».
Глава10. Игра без обратного хода
Тишина в зимнем саду была не пустой, а густой, как желе. Слова Миранды повисли в воздухе острым, холодным лезвием. «Наследство». Она произнесла это так, будто речь шла не о призрачном даре из прошлого, а о чём-то осязаемом. О праве.
Финн не моргнул. Его губы дрогнули в едва уловимой, ледяной улыбке. Он отпил из своей чашки, не спуская с Миранды пронзительного синего взгляда.
— Всерьёз? — прозвучал его бархатный, чуть насмешливый голос. — Вы полагаете, что готовы принять его, миледи? Наследство «Mystic Plaza» — это не ключи от комнат. Это ключи от памяти. От боли. От вечности, которая жжёт, как этот синий лёд у вас в волосах.
Он кивнул в сторону цветка. Все взгляды устремились на него. Цветок светился тускло, но неуклонно, будто крошечное, ядовитое сердечко. Миранда почувствовала, как по её спине пробегает волна холода, исходящая от этого украшения. Она не дрогнула.
— Я вижу, — сказала она просто. — Вижу больше, чем вы думаете. Я вижу «старших» в стенах. Слышу их шёпот. Я была в комнате Люсинды. Я читала её записную книгу. Не глазами. Кожей. — Она сделала паузу, давая этим словам просочиться в сознание Финна и шокированной группы. — Вы хотите сделать меня мостом. Связующим звеном между вашим живым архивом и… этим миром. Чтобы я стала новым стержнем, вокруг которого будет наматываться ваша вечная история. Но мосты, мистер Финн, могут вести в обе стороны.
Кай, сидевший сбоку, сжал кулаки так, что костяшки побелели.
— Рейн, что ты несешь? — его голос был грубым, но в нём сквозил не только гнев, а растерянность. — Ты с ним заодно теперь? В короне из ядовитых цветов?
— Я не заодно, — холодно парировала Миранда, впервые за вечер посмотрев на него. Её зелёные глаза, всегда такие живые, теперь казались покрытыми тонкой плёнкой того же синего льда. — Я использую его правила. Он дал мне доступ. Я беру его. Вы хотели, чтобы я была проблемой? — Она обвела взглядом всех пятерых. — Теперь у вас есть проблема. Но проблема, которая знает, где искать слабые места в этой крепости.
Имоджен сжалась в комок. Слёзы застыли на её ресницах.
— Ты… ты говоришь её голосом, — прошептала она. — Голосом той девочки… и голосом из зеркала.
— Это не её голос, — неожиданно вступил Элиас. Он сидел прямо, его аналитический взгляд изучал Миранду, как сложный прибор. — Это голос дома. Но он говорит через неё. И она… учится говорить им. Это не порабощение. Это… ассимиляция с элементами сохранения сознания. Стратегический симбиоз. — Он произнёс это сухо, но в его тоне впервые зазвучало не осуждение, а почти профессиональное восхищение перед чудовищным экспериментом.
Лео сглотнул, уставившись на свой прибор, который он держал под столом. Экран мигал алыми предупреждениями.
— Биометрические показатели… не соответствуют человеческим нормам. Терморегуляция нарушена. Электрическая активность мозга… — он поднял на Миранду взгляд, полный научного ужаса, — …синхронизируется с фоновыми низкочастотными колебаниями, которые исходят от стен. Она настраивается на частоту дома.
Финн слушал их, наслаждаясь, как дирижёр, слышащий первые ноты приготовленного им хаоса.
— Браво, молодые люди, — мягко похлопал он в ладоши. — Вы наблюдательны. Да, миледи Рейн становится… проводником. Но проводник — не хозяин. Он лишь средство. Вопрос в том, куда она поведёт. И что… или кого… приведёт с собой.
Он отставил чашку и сложил пальцы домиком.
— Вы хотите говорить о наследстве всерьёз? Хорошо. Давайте поговорим. Наследство «Mystic Plaza» — это долг. Долг перед теми, кто остался в стенах. Долг хранить их истории, их боль, их сущность. Дом голоден не для пищи. Он голоден для смысла. Для нарратива. Каждая комната, каждый портрет, каждая трещина — это страница. И вы, — его взгляд скользнул по группе, — вы новые чернила. Я привёл вас сюда не для рекламного ролика. Я собрал идеальный набор: скептика, учёного, творца, летописца, наблюдателя… и наследницу. Готовый ансамбль для новой, живой главы. Вы будете бороться, исследовать, бояться — и этим кормить архив. А когда ваша история созреет, когда страх и ярость достигнут пика… вы станете частью узора. Как Люсинда. Как та девочка с зайцем. Как все те, чьи лица вы видели в стенах.
Его слова упали в тишину зимнего сада, но они не просто упали — они впитались в воздух, как чёрная нефть впитывается в снег. И воздух стал другим. Он стал тяжёлым. Каждый вдох теперь требовал усилия, будто лёгкие наполнялись не кислородом, а густым, вязким сиропом. У Хлои зазвенело в ушах — монотонный, высокий звук, от которого начало тошнить. Она инстинктивно потянулась к камере на шее, но пальцы не слушались — они дрожали так сильно, что она едва могла сжать их в кулак.
Пол под ногами стал мягким. Каменные плиты, ещё секунду назад твёрдые и холодные, теперь казались податливыми, как глина, как застывающий воск, который начинал таять под их весом. Имоджен посмотрела вниз и увидела, как её собственные следы остаются на полу — не отпечатки, а вмятины, как будто пол втягивал её ступни, пробовал на вкус, запоминал форму её ног.
— Вы… вы монстр, — выдохнула Хлоя, и её голос прозвучал приглушённо, будто она говорила сквозь толщу воды.
Финн улыбнулся. Но это была не улыбка — это была трещина на его лице. На мгновение всем показалось, что его кожа пошла рябью, как поверхность пруда, в который бросили камень, и под этой рябью проступило что-то другое — более древнее, более голодное. Он моргнул, и иллюзия исчезла. Но ощущение осталось. Оно липло к ним, как паутина.
— Нет, дитя моё, — произнёс он, и его голос больше не был бархатным. Он стал скрипучим, как старое дерево, как половицы, которые стонут под тяжестью невидимых шагов. — Я — хранитель. Садовник. Я лишь поливаю почву и жду, когда взойдут новые, прекрасные, ужасные цветы.
Он повернулся к Миранде. И в тот момент, когда его взгляд встретился с её, Хлоя почувствовала, как по её спине пробегает волна ледяного пота. Потому что глаза Миранды изменились. Они всё ещё были зелёными, но в их глубине, за радужкой, за зрачком, начал разгораться тот самый синий свет — тусклый, болезненный, как светлячок, запертый в банке. Он пульсировал в такт её сердцу, и Хлоя поняла, что Миранда не контролирует это. Это происходило с ней. Дом входил в неё, как вода входит в сухой песок.
— Она самый редкий бутон, — продолжал Финн, и его голос теперь звучал не из его рта, а отовсюду — из листьев, из стёкол, из каменных плит под их ногами. — Она не просто гостья. Она — возвращение. Потомок крови, давно вплетённой в эти стены. Её страх — особенный. Он пахнет домом. Он пахнет синим.
Он сделал шаг к Миранде, и воздух между ними загустел. Хлоя видела, как воздух начал дрожать, как марево над раскалённым асфальтом, но это было не тепло — это был холод, который шёл от Финна, от его дыхания, от его пальцев, которые он медленно поднял к её лицу. Он не коснулся её. Он остановился в миллиметре от её щеки, и Хлоя видела, как на коже Миранды, там, где пальцы Финна почти касались, начал выступать иней. Тонкая, кристаллическая корка, которая росла на глазах, покрывая скулу, спускаясь к подбородку, как ледяной цветок.
И тогда Миранда заговорила. Её голос был её, но не совсем. В нём появилось эхо — низкое, вибрирующее, как будто говорила не она, а кто-то стоял за её спиной и повторял её слова на полсекунды позже.
— Я знаю, чего ты боишься, Финн, — сказала она, и иней на её щеке начал таять, испаряясь в тот же миг. — Ты боишься не того, что я найду. Ты боишься того, что я уже нашла.
Финн отшатнулся. Его рука дёрнулась назад, как от удара. На его лице, на этой безупречной маске викторианского джентльмена, промелькнуло что-то, чего Хлоя никогда не видела — испуг. Не удивление, не гнев. Настоящий, животный испуг, который исказил его черты, сделав их почти человеческими, почти жалкими.
Иней на щеке Миранды исчез, но на её коже остались следы — тонкие, серебристые линии, как шрамы от ногтя, которые медленно затягивались на глазах, оставляя после себя лишь лёгкое покраснение. Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько холода, что Хлоя на мгновение забыла, как дышать.
Холод внутри Миранды рос, но вместе с ним росло и странное, ясное понимание. Она чувствовала, как через цветок в волосах и нить на ноге в неё поступает не только холод, но и информация. Смутные образы, обрывки чувств, карта скрытых напряжений в структуре дома. Она видела слабые места. Не архитектурные. Энергетические. Точки, где «старшие» спали беспокойно, где память дома была повреждена, где его контроль ослабевал.
— И что будет, если наследница откажется от своего долга? — спросила она, и её голос прозвучал громче, твёрже. — Если она не захочет быть чернилами в вашей книге? Если она захочет… переписать правила?
Финн замер. Его безупречная маска на мгновение дрогнула. В глубине ледяных глаз промелькнуло что-то — удивление? Раздражение?
— Отказаться? — он произнёс слово тихо, как будто впервые его слышал. — Миледи, вы не понимаете. Цветок уже пустил корни. Нить уже связала вас с источником. Вы можете пытаться рвать её, но с каждым разом боль будет лишь сильнее. А они… — он жестом указал куда-то вглубь дома, — …они уже знают ваш вкус. Вы для них — родная. Отказ будет подобен отказу от самого дыхания. Это медленное, красивое удушье.
— Возможно, — сказала Миранда, поднимаясь. Её движение было плавным, почти неестественным. Синий цветок вспыхнул ярче. — Но прежде, чем задохнуться, можно многое успеть. Например, найти то, чего боится даже этот дом. То, что вы так тщательно прячете на третьем этаже. Не реставрация, а сердце, рану. То к чему ведёт ход в библиотеке.
Она увидела, как сузились зрачки Финна. Мелкая, но победа.
В этот момент Кай вскочил. Его стул с грохотом упал на каменный пол.
— Хватит этой психоделической болтовни! — зарычал он. — Рейн, если ты что-то знаешь — говори! Где выход? Где слабое место?
Миранда медленно повернула к нему голову. Её взгляд был пустым и в то же время невероятно тяжёлым.
— Выход там, где вход, Кай. В нас самих. Дом держится на нашем страхе, на нашем внимании. Он питается нашей связью. Разорви связь — ослабнет и он.
— Как? — выпалила Хлоя. — Он же в наших головах!
— Значит, надо думать иначе, — сказала Миранда. Её голос вдруг стал глубже, в нём зазвучало странное эхо, будто говорили двое — она и кто-то ещё. — Не бороться со страхом. Принять его. Сделать своим. Он даёт силу здесь. Я это чувствую. — Она посмотрела на свою руку, сжала кулак. — И я знаю, где искать ответы. Не на третьем этаже. Под ним. В том, что было до «Mystic Plaza». В том, на чём он построен.
Элиас резко поднял голову.
— Фундамент. Более древняя кладка. Я видел её. Ты думаешь, источник аномалии — не в доме, а под ним?
— Я не думаю. Я знаю, — ответила Миранда. Она чувствовала это — тягу вниз, холодное, древнее присутствие, на котором дом рос, как паразит. — Дом — это лишь симптом. Наследство — это болезнь. И её источник внизу.
Финн медленно встал. Его тень, удлинённая низким зимним солнцем, легла на всю их группу.
— Опасная игра, миледи. Копать вниз — значит будить то, что лучше оставить спящим. Даже для меня есть границы.
— Или вы просто боитесь, что я найду то, что может разрушить вашу идиллию? — бросила ему вызов Миранда.
Между ними пробежала молния немого противостояния. Воздух в зимнем саду затрещал от напряжения.
И тут зазвучал смех. Тихий, сухой, скрипучий. Он шёл не от Финна. Он доносился из угла сада, от огромного кадка с засохшим папоротником.
На его краю, болтая ногами, сидела та самая девочка в грязном платье. Она смотрела на них своим тёмным, не моргающим взглядом. Плюшевый заяц висел у неё в руке.
— Она права, — проскрипел её голосок. — Внизу. Там старая-старая тишина. Тишина до нас. Она не любит шум. Не любит свет. Особенно синий. — Девочка посмотрела прямо на цветок в волосах Миранды. — Он будит тишину. И тогда тишина… просыпается голодной.
Финн повернулся к ней. Впервые на его лице появилось выражение, похожее на гнев.
— Молчи. Ты здесь лишняя— Я везде лишняя, — парировала девочка. — Но я помню. Помню, как принесли первый синий камень. Как закопали ящик. Как пели ту старую песню… — Она начала напевать что-то бессвязное, мелодию, от которой по коже побежали мурашки.
Лео схватился за голову— Инфразвук… резонансная частота… — забормотал он. — Она вызывает диссонанс в паттернах…
Миранда почувствовала, как цветок у её виска внезапно затрепетал и стал леденеть больно. Нить на ноге дёрнулась, впиваясь в кожу. Дом реагировал. Он боялся этой песни, этого воспоминания.
И тогда они увидели ЭТО.
Финн, который секунду назад был воплощением ледяного контроля, вдруг затрясся. Не от страха — будто изнутри него что-то рвалось наружу, ломая привычные формы. Его безупречный костюм-тройка вдруг показался ему тесным, чужим. Он схватился за горло длинными, изящными пальцами, но жест был нечеловечески судорожным.
Его лицо — маска джентльмена викторианской эпохи — поплыло. Не как воск от жары, а будто из-под тонкого слоя плоти проступила иная текстура: шершавая, как выветренный камень, испещрённая тонкими трещинами, сквозь которые сочился тусклый, синеватый свет — тот самый, что горел в цветке Миранды и в глазах «старших». Его собственные, знаменитые бездонные синие глаза на мгновение погасли, стали пустыми, как оконницы на третьем этаже, а затем в их глубине вспыхнуло нечто чужое, древнее и слепое — не взгляд, а просто источник холодного, немого сияния, направленного в никуда.
Из его приоткрытого рта вырвался не крик, а звук — низкий, каменный скрежет, гул смещающихся плит, вой ветра в глубокой шахте. Это был голос не человека. Голос самого дома. Или того, что в нём спало.
«Д-д-до…» — прохрипели его губы, уже плохо ему подчиняющиеся. Казалось, он пытался сказать «довольно» или «достаточно», но слово рассыпалось, как рассыпалась сейчас его человеческая оболочка. На секунду всем показалось, что перед ними стоит не Финн, а странный гибрид — силуэт человека, вылепленный из теней и сырой штукатурки, с синим пламенем вместо сердца, бьющимся в такт этой проклятой детской песенке.
Он был уродлив. Он был слаб. Он был НАСТОЯЩИМ?!
И это зрелище было страшнее любой горгульи или призрака.
— Хватит! — голос Финна прогремел, потеряв всю бархатность. Он сделал шаг к девочке, но та просто растворилась, исчезнув, как и в первый раз. Только её скрипучий смех ещё висел в воздухе.
В саду воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием ребят.
Миранда посмотрела на Финна. Его лицо было искажено холодной яростью, но и… страхом. Она угадала. Ударила в самое больное место.
— Игра изменилась, мистер Финн, — сказала она тихо. — Теперь мы знаем, где искать. И у нас есть… гид.
Она имела в виду не только себя. Она смотрела на девочку, которая уже исчезла, но чьё присутствие теперь было ощутимо, как обещание.
Кай выпрямился, его взгляд метался между Мирандой и Финном.
— Что теперь? — спросил он, и в его голосе уже не было злости к Миранде. Был расчёт. Солдата, оценивающего нового, опасного, но потенциального союзника.
— Теперь, — сказала Миранда, отрывая взгляд от Финна и глядя на группу, — мы идём вниз. В подвалы. В ту часть, которая старше дома. И чтобы это сделать… — она перевела взгляд на Финна, — …нам понадобится ваш ключ. Добровольно. Или нет.
Она сделала шаг к нему. Синий цветок вспыхнул ослепительно, и по всей стеклянной галерее зимнего сада поползли трещины — тонкие, как паутина, но явственные. Дом содрогнулся.
Финн отступил на шаг. В его глазах бушевала буря — ярость, страх и что-то ещё… уважение? Он видел, что создал не просто наследницу. Он создал противника, который говорит на языке его же царства.
— Вы не знаете, что делаете, — прошипел он.
— Зато я знаю, чего вы боитесь, — ответила Миранда. — И этого достаточно.
Она обернулась к группе. Их лица отражали смятение, страх, но и проблеск надежды. Даже Имоджен смотрела на неё не с ужасом, а с осторожным, дрожащим интересом.
— Вы со мной? — спросила Миранда. Не как лидер. Как проводник в самое сердце тьмы, которую она теперь отчасти носила в себе.
Молчание длилось вечность. Первым кивнул Элиас.
— Логично. Источник аномалии должен быть исследован— Чёрт с вами, — пробормотал Кай. — Лишь бы не сидеть тут, как крысы. Хлоя взяла в руки камеру, её пальцы всё ещё дрожали, но она включила запись — Идём, — просто сказала Имоджен.