Полная версия
В комнате их встретили остальные. Все на ногах, все с лицами, на которых смешались паника, непонимание и облегчение.
Лео первым пришёл в себя профессионально. Он подскочил, схватил Миранду за запястье, прислушиваясь к пульсу.
«Температура понижена, пульс замедлен... тридцать восемь ударов. Дыхание поверхностное. Состояние, похожее на гипнотический транс или глубокий сомнамбулизм», — бормотал он, уже анализируя. «Глазные яблоки не двигались под веками?»
«Не знаю, — голос Миранды был тихим, прерывистым. — Я... я видела сон. Горгулью. Она говорила...»
Все замолчали.
«Что она говорила?» — спросил Элиас мягко.
Миранда закрыла глаза, пытаясь удержать ускользающие образы.
«Она сказала: «Между камнем и небом... там, где спят стражи... ключ...» И ещё... ещё что-то про то, что камень помнит. Что он... зовёт.»
Она открыла глаза, посмотрела на Имоджен, которая всё ещё стояла на том же месте, бледная как полотно.
«Я не хотела выходить. Я даже не помню, как открыла окно.»
Имоджен кивнула, медленно. Её пальцы сжимали блокнот, который она инстинктивно схватила, когда вскочила.
«Ты была в состоянии изменённого сознания. Дом нашёл новый канал. Не через споры, не через видения... через сон. Через архитектуру.»
Она подошла к окну, закрыла его, повернула ключ. Звук щелчка прозвучал громко, как приговор.
Все замерли в тишине. Кай всё ещё стоял у окна, сжимая в руках свою куртку, которую накинул на плечи Миранды. Его дыхание было тяжёлым, но он молчал.
Элиас стоял в стороне, прислонившись к стене. Его лицо было бледным, но не от страха — от понимания. Он смотрел на Миранду так, будто видел её впервые. Или будто видел кого-то другого. — Я тоже не спал, — сказал он тихо, не оборачиваясь. Его голос был ровным, но в нём слышалась странная, надломленная нота. — Я смотрел, как ты выходишь. И я не мог тебя остановить.
Миранда удивлённо посмотрела на него. Она всё ещё дрожала, закутанная в куртку Кая, но в груди отозвалось странное тепло.
— Почему? — спросила она.
Элиас повернулся к ней. В его серых глазах, всегда таких холодных и аналитических, сейчас плескалась боль, которую он так долго скрывал.
— Потому что я видел это раньше, — ответил он. — Моя мать тоже ходила во сне. Последние недели перед тем, как она исчезла. Она говорила, что дом зовёт её. Что он ждёт.
В комнате повисла тишина. Даже Лео замер, забыв про планшет.
— Я не знаю, что происходит с этим местом, — продолжил Элиас, и его голос стал твёрже. — Но я знаю, что оно выбирает людей. И когда оно выбирает, оно не отпускает. Моя мать была одной из них. И теперь ты, Миранда, — тоже.
Он сделал шаг к ней. Один. Второй.
— Но я не позволю этому случиться снова, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Я не позволю дому забрать тебя, как он забрал её. Я обещаю.
Миранда смотрела на него, чувствуя, как её глаза наполняются слезами, которые она не могла сдержать. Она хотела сказать что-то — спасибо, или что она боится, или что она не хочет быть героиней. Но слова застряли в горле.
Она просто кивнула. И в этом кивке было больше, чем в любых словах.
Кай, стоявший рядом, сжал челюсти и перевёл взгляд на окно. Его руки, сжимавшие куртку, слегка дрожали. Он ничего не сказал. Но в его молчании было что-то, похожее на согласие.
Никто больше не лёг спать. Они сидели вкруг на полу, завернувшись в одеяла, смотрели на окно, будто ожидая, что сейчас в нём появится лицо. Свечи догорали, но никто не подумал их заменить.
Имоджен взяла перо. В тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием Лео и шорохом страницы, она вывела:
23:47. Инцидент с субъектом Миранда. Лунатизм или управляемое состояние? Гипнотическое воздействие через сновидческую фазу. Контакт установлен не через биологические агенты (споры), а через архитектурный элемент (горгульи). Вывод: декоративные элементы дома — не украшения. Они — рецепторы. Передатчики. Часть распределённой нервной системы. Камень помнит. Камень зовёт. И...»
Она подняла взгляд, посмотрела на Кая.
Он сидел, откинувшись на стену, стиснув зубы так, что жевательные мышцы играли под кожей. Смотрел на свои руки — большие, с сбитыми костяшками, с синими прожилками от холода. Смотрел, будто впервые видя в них не просто инструмент для удара, для разрушения, для защиты через насилие. А руки, которые могут держать. Тащить к безопасности. Спасать. И в его взгляде была не гордость, а странное, почти пугающее удивление — от того, что в нём ещё осталось это.
Имоджен дописала:
«И Кай... Кай оказался тем, кто слышит зов не дома, а наш. Тревогу не камня, а плоти. В этом, возможно, наше преимущество: дом понимает только камни и сны. Он не понимает... этого. Он наш страж.»
Она положила перо.
За окном начало светать. Серый, бесцветный рассвет пробивался сквозь туман, окрашивая сад в оттенки пепла и забытых снов. Синие огни исчезли, не оставив следов в воздухе.
Но когда первые лучи солнца коснулись карниза, Имоджен, всё ещё смотревшая в окно, увидела нечто.
На том самом месте, где сидела Миранда, на грубом камне, лежал отпечаток. Не её — отпечаток был меньше, детского размера. Чёткий, будто кто-то только что встал и ушёл. И он был направлен не к краю, не к пропасти.
Он смотрел прямо на окно. Прямо на них.
Она не сказала ни слова. Просто отметила это в памяти. Ещё одна деталь. Ещё одна улика в деле под названием «Mystic Plaza».
Игра, озарённая синим светом, продолжалась. И теперь в ней появился новый игрок — не дом, не Финн, не они. Что-то маленькое. Что-то, что оставило след на камне.
Что-то, что наблюдало.
ЧастьIII: Координаты Тьмы
Глава 9. Шёпот синих лепестков
К рассвету «Синяя комната» словно медленно всплывала со дна ледяного, вязкого озера. После бессонной ночи сознание Миранды цеплялось за реальность обрывками — сначала за скрип половиц под чьим-то весом, потом за резкий металлический привкус на языке.
Она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Казалось, ночь так и не закончилась — просто серый утренний свет постепенно вытеснил темноту из комнаты. Воздух в комнате был густым и мёртвым, как в склепе. Сухость во рту была не от жажды, а словно слизистые обжигались изнутри невидимой кислотой. Она попыталась сглотнуть — горло ответило спазмом, пустым и болезненным. Голод. Она понимала, что должна быть голодна, но тело словно забыло, как это чувствуется. Желудок казался холодной, онемевшей пустотой — чужой частью тела.
Вокруг шевелились другие. Хлоя, сидя на полу, двумя дрожащими, побелевшими у костяшек пальцами пыталась удержать камеру. Тремор был мелким, неконтролируемым, как в лихорадке. Лео не смотрел ни на кого. Он уставился в планшет, его лицо было серым от экранного света. Он не говорил, а лишь тыкал пальцем в график, где одна кривая — жизненные показатели —медленно падала, а другая — «электрическая активность коры» — судорожно билась у верхней границы экрана. Мозг горел впустую. Тело умирало от забывчивости.
Кай, сидя у двери, молча рылся в своём рюкзаке. Он вытащил несколько энергетических батончиков в ярких обёртках и швырнул их в центр комнаты. Они упали с глухим, неестественным стуком. Миранда развернула один. На вкус он был как древесная вата, пропитанная сладковатым сиропом с привкусом железа — крови или ржавчины. Глотать было актом насилия над собой, маленьким бунтом против дома, высасывающего из них самую мысль о пище. Горло сжалось, но она протолкнула массу вниз, чувствуя, как вязкая сладость тяжело опускается в желудок.
Позже, когда солнце чуть окрепло и осмелело, они разделились. Миранда, движимая тихим, магнитным зовом, и Имоджен, назначенная ей в напарницы-летописцы, отправились в западное крыло — туда, где, судя по старым записям и старым планам поместья, Люсинда жила до болезни и последующего переселения. Эта часть дома ощущалась иначе. Здесь было меньше тяжёлой тишины и больше следов прежней жизни: выцветшие семейные портреты, потемневшие двери, ковровая дорожка, давно потерявшая цвет.
Комнату Люсинды нашли почти в самом конце галереи, дверь была не заперта. Она отворилась бесшумно, впустив их в воздух, который невозможно было вдохнуть, его как будто нужно было прожевать. Он был густым, сладковато-тяжёлым. Пахло старой, сгнившей лавандой из саше и чем-то резким, аптечным — запахом законсервированного, остановленного времени. Запахом гербария, где под стеклом вечно цветут мёртвые цветы.
Комната была невелика, но в ней ещё сохранялось ощущение когда-то обжитого пространства. Простая кровать с прогнувшимся ложем, туалетный столик с потускневшим зеркалом, маленький письменный стол у окна, выходящего в тот же ядовитый сад. И книги. Много книг, аккуратно сложенных стопками на полу, на стуле.
На столе, под пресс-папье из мрамора, лежала записная книга в тёмно-бордовом переплёте, уже потрескавшемся от времени. Знакомое ощущение накрыло Миранду ещё прежде, чем она успела осознать, что делает. В висках повело, пространство вокруг будто качнулось, и взгляд сам собой прилип к записной книге. Она уже знала, что будет дальше. Знала слишком хорошо. Нужно было отойти. Позвать Имоджен. Не трогать её. Но тело не подчинилось. Миранда медленно протянула руку к тёмно-бордовому переплёту, чувствуя, как знакомое чужое притяжение перехватывает управление раньше, чем разум успевает приказать остановиться. Кожа переплёта под пальцами Миранды была не просто старой. Она была сухой и шершавой, как сброшенная змеиная кожа. Она взяла книгу. Страницы не шелестели. Они скрипели, издавая сухой, болезненный звук, похожий на трение пергамента или… на то, как скрипят суставы.
Она открыла её на случайной странице. Чернила, выцветшие до коричневого, не просто лежали на бумаге. Они проступили насквозь, отпечатались на следующих листах тёмными, мокрыми на вид пятнами, похожими на кровь, впитавшуюся в бинты.
Стоило пальцам коснуться строк, как знакомый холод мгновенно поднялся по руке. Миранда даже не вздрогнула — этого она ждала. Страшнее было другое: вслед за холодом в висках забился чужой, неровный пульс, полный такой тоски, что на мгновение стало трудно дышать. Буквы расплылись, и смысл пришёл раньше, чем она успела прочитать хоть одно слово:
Синий свет. Не просто свет — синее пламя, холодное, лижущее стены комнаты. Чувство восторга, смешанное с ужасом. Восторг от растворения, от слияния с этим сиянием, с самим камнем дома. «Оно меня видит… Оно меня зовёт… Это моё место… Я оставлю отпечаток… Я стану вечностью в его стенах…» А потом — удушье. Безвоздушное пространство. Лёгкие бились в груди, как пойманные птицы в клетке. И тихий, предательский шёпот где-то в самой глубине костей: «Не отпущу. Никогда. Мы — одно».
Чувство удушья, но не от нехватки воздуха, а от того, что воздух стал слишком густым, слишком сознательным, и он не хочет, чтобы его вдыхали.
Восторженный, лихорадочный бред на грани страницы: «...и она станет мною, и я стану ею, и мы наконец перестанем быть одинокими в этих стенах... след останется... моё место... её место...»
Острое, пронзительное чувство одиночества, что меня покинули. Кто-то, кто был всем. И тихое, ядовитое удовлетворение от того, что теперь и другая узнает эту боль.
Имоджен не записывала. Она стояла, прижав ладони к ушам, её глаза были широко открыты от ужаса. Она слышала шёпот — не в комнате, а внутри собственного черепа — шёпот со страниц, который звучал голосом Миранды и кого-то ещё, старого и юного одновременно. Имоджен закрыла глаза и попыталась стряхнуть с себя это наваждение.
Миранда ахнула, отшатнувшись. Записная книга выпала у неё из рук, ударилась о пол, и облачко старой пыли поднялось к потолку.
Она обернулась к Имоджен. Та стояла, прижав ладони к ушам, её глаза были зажмурены, лицо искажено гримасой чистого, немого ужаса.
— Ты… ты слышишь? — выдохнула Имоджен, не открывая глаз. — Шёпот… Он идёт со страниц… Он говорит о тебе…
Миранда покачала головой, пытаясь стряхнуть наваждение. — Ничего. Просто воображение.
Имоджен зажмурила глаза, пытаясь прийти в себя, но получалось плохо. Слёзы наворачивались сами собой, и ей пришлось приоткрыть веки. Глаза были полны слёз и невероятного страха. Она смотрела не на книгу, а прямо на Миранду. Её взгляд скользнул по её лицу, задержался на глазах.
— Нет, — прошептала Имоджен. — Это не воображение. Я вижу. У тебя… в глазах… на секунду…
Она не закончила. Резко обернулась и выбежала из комнаты, её шаги затихли в коридоре. Ей стало так страшно, как ещё никогда не было в этом доме. Миранда осталась одна, среди законсервированного запаха и скрипучих страниц. Она медленно подняла руку, поднесла её к лицу, будто пытаясь нащупать то, что увидела Имоджен. В глазах? Что она могла увидеть? Отражение синего огня из кошмара Люсинды? Или что-то уже своё, проступившее изнутри?
Миранда не знала, сколько времени прошло, она совершенно потеряла его счёт. Образы из дневника Люсинды жгли изнутри — синий холод, восторг растворения, удушающая пустота. Она шла по коридору западного крыла, машинально прижимая к себе записную книгу, когда всё изменилось.
Стены по обе стороны от неё стали прозрачными. Не исчезли, а стали подобны мутному, дымчатому стеклу. И сквозь них она увидела.
Не кирпич и балки. Фигуры. Застывшие, словно в янтаре, в самой толще стен. Одни — в одеждах давно ушедших эпох: кринолинах, камзолах, военных мундирах. Другие — в более простом платье, вероятно, прислуга. Их лица были обращены наружу, к коридору, но взгляды не видели её. Они смотрели сквозь время, в какую-то свою, вечно длящуюся точку. В их позах не было покоя. Была напряжённая статичность, ожидание, которое длилось десятилетия. Это не были призраки в привычном смысле. Это были впечатанные в структуру дома отпечатки, самые стойкие воспоминания камня и дерева о тех, кто здесь жил, страдал, умер и… не смог или не захотел идти до конца.
И среди них, в глубине, она уловила знакомый силуэт. Женщина в платье цвета морской волны. Люсинда. Её лицо было менее чётким, чем на портрете, размытым страданием и тем самым синим свечением, что исходило теперь из её груди, как ледяное, маленькое сердце. Она не смотрела в пустоту. Её взгляд, казалось, был направлен… на Миранду. И в нём читалось не злорадство, а бесконечная, усталая жалость и — странным образом — надежда.
Голосов не было. Был лишь гул — низкий, вибрационный, состоящий из несметного числа застывших вздохов, невыплаканных слёз, невысказанных слов. Гул самой памяти дома.
Старшие, — услышала Миранда внутри своей головы. Те, кто в стенах. Не просто духи. Архив. Живая, страдающая летопись «Mystic Plaza». И Люсинда стала одной из них. Не самой старшей, но одной из ключевых. Той, что добровольно отдалась синему огню, чтобы стать частью узора.
Видение длилось несколько ударов сердца. Потом стены снова стали плотными, шершавыми, слепыми. Но знание осталось. Жгучее, невыносимое знание.
Возвращение в «Синюю комнату» стало возвращением в клетку перед казнью.
Именно с этим знанием, с отпечатком жалости Люсинды в своей душе, она и зашла в «Синюю комнату», где её уже ждали остальные. Именно поэтому её собственный взгляд, когда на неё направили прибор Лео, мог быть таким… отстранённым. Она уже видела несоизмеримо большее. Она видела масштаб. И её собственная, растущая внутренняя «аномалия» на фоне этих вмурованных в стены судеб могла казаться ей не ужасом, а… инструментом. Страшным, но единственным.
Свет за окном угасал, окрашивая синие обои в цвет мокрого пепла. Воздух был тяжёлым от невысказанного.
Миранда молча положила на стол записную книгу Люсинды. Никто не потянулся к нему.
Лео, всё ещё бледный, но собранный, подошёл к ней. В его руках был тот самый портативный сенсор — многофункциональный прибор, измерявший всё, от температуры до электромагнитных полей.
— Позволь, — сказал он без интонации. Это был не вопрос. Это была процедура.
Он направил датчик на Миранду. Прибор обычно отзывался тихим «бип» или показывал цифры. Сейчас он замер на секунду, затем экран заполонили хаотичные, судорожные полосы — грязно-ржавые и ядовито-фиолетовые. Из динамика вырвался не звук, а нечто среднее между низким гулом подземного толчка и пронзительным, визгливым писком, который впивался в зубы.
Лео смотрел то на прибор, то на Миранду. Его лицо, учёное, выстроенное на логике, медленно трескалось, как пересохшая глина.
— Он… не видит тебя, — пробормотал он, и голос его сорвался. — Вернее, видит. Но как помеху. Как аномалию, несовместимую с его калибровкой. Ты… — Он сделал паузу, подбирая слова, и нашёл самые страшные. — Ты выбиваешься из измеримых параметров.
Он резко, почти швырком, отключил планшет. Звук отключения — короткий, финальный щелчок — прозвучал в тишине как приговор. Учёный в нём захлопнул дверь перед явлением, которое не мог объяснить.
Молчаливая реакция прокатилась волной. Хлоя, стоявшая с камерой наготове, инстинктивно опустила её, прикрыла объектив ладонью, будто защищаясь от заразного света. Её взгляд метнулся к Миранде и тут же отпрянул, уставясь в пол. Она не могла смотреть. Не могла заступиться. Её молчание кричало: «Ты стала частью угрозы. Мне страшно. И от дома, и теперь — от тебя».
Имоджен, сидевшая на кровати, закрыла лицо руками. Из-под ладоней вырвалось тихое, сдавленное всхлипывание. Слёзы предательства. Предательства домом, который всё глубже затягивал их в трясину, и теперь — предательства той, кого она невольно начала считать якорем. Миранда видела её страх в зеркале комнаты Люсинды. И теперь Имоджен боялась её саму.
Кай не кричал. Он сделал шаг вперёд. Один. Его тело, обычно расслабленное, сейчас было напряжённым и натянутым, как тетива. Он не вытаскивал свою импровизированную дубинку. Он просто встал между Мирандой и остальными, слегка развернувшись к ней плечом. Он смотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было злобы. Была усталость. Усталость солдата, который видит раненого товарища, несущего в себе бомбу замедленного действия. Он медленно, с невероятным усилием, кивнул головой в сторону двери. Жест был ясен, краток и беспощаден: Выйди. Как солдат, отсекающий заражённую руку, чтобы спасти тело. Приговор, вынесенный ради выживания стаи.
Тишина, наступившая после этого жеста, была хуже крика. Она висела в комнате тяжёлым, ядовитым саваном. Миранда не нашла слов. Она увидела их взгляды — отведённые, испуганные, обвиняющие — и поняла, что любые слова здесь бессильны. Её связь с ними, та хлипкая нить, что возникла вчера за бренди, оборвалась. Она повернулась и вышла. Дверь закрылась за ней с тихим, но бесповоротным щелчком. Но изгнание не означало конца. Оно означало изменение правил.
Она стояла в коридоре, прислонившись спиной к холодным обоям. Внутри, под рёбрами, пульсировала зияющая пустота мнимого предательства. Шрам, оставшийся на сердце, был почти реальным — холодным и чувствительным, как заживающий нерв. Миранде на мгновение показалось, что она чувствует не просто стену за спиной, а весь дом — его кровеносную систему из коридоров, его дыхание из сквозняков, его болезненный пульс, бьющийся где-то глубоко внизу.
Она не была просто изгнанницей. Она была тем, кого дом уже отметил. И эти отметины можно было использовать. Миранда медленно подняла взгляд и посмотрела на горгулью у лестницы — ту самую, что вчера провожала их взглядом из пустых глазниц. Она подошла к ней, медленно, неуверенно, и протянула руку к каменной лапе. Пальцы коснулись холодного, шершавого камня.
И мир дрогнул. Она не услышала голоса — она почувствовала направление. Словно невидимая нить натянулась в груди и указала вниз, в глубину дома. Куда-то дальше, в глубину восточного крыла. Финн ждал её там. И он знал, что она отрезана от группы. Он знал, что она теперь одна. Но он не знал, что она научилась чувствовать его тени.
Миранда отняла руку от горгульи и выпрямилась. В глазах её, помимо усталости, вспыхнул холодный, расчётливый огонь. Она не была жертвой. Она была инструментом, который только что понял, как работает его хозяин. И теперь она могла повернуть этот инструмент против того, кто его создал.
Оставшиеся в «Синей комнате» ещё долго не двигались, подавленные собственным решением. Первым очнулся Кай. Он с силой выдохнул, словно выплюнув застрявший в горле ком.
— Ладно, — его голос был хриплым. — Сидеть и ждать, пока нас всех по очереди... переформатируют, — он не нашёл другого слова, — мы не будем. У нас есть карта. Есть данные. Лео, — он повернулся к учёному, — твои приборы ещё что-то ловят, кроме её ауры?
Лео вздрогнул, словно разбуженный. Он медленно поднял голову, его пальцы машинально потянулись к планшету.
— Данные... есть, — пробормотал он. — Влажность продолжает расти. Концентрация спор Cladosporium и Stachybotrys chartarum в воздухе достигла критического уровня. Дышать без фильтрации опасно. Но... — он запнулся, — но это вторично. Первичный источник, как мы предположили, на третьем этаже. Там, куда нам нельзя.
— «Нельзя» — это для вчерашних нас, — мрачно парировал Кай. — Сегодня мы те, кого уже тронули. Значит, и правила для нас другие. Элиас, — он посмотрел на того, кто всё это время молча наблюдал, стоя у окна, — на твоей схеме есть хоть один намёк на то, как туда попасть, кроме парадной лестницы?
Элиас не обернулся. Он смотрел в сад, но его взгляд был острым, аналитическим.
— Карниз, — произнёс он чётко. — Внешний карниз под окнами третьего этажа. Он достаточно широк, чтобы по нему можно было передвигаться. Он опоясывает всё здание. Если мы сможем подняться на крышу или найти открытое слуховое окно... Это риск. Но это обходной манёвр.
— Крыша... — прошептала Хлоя, впервые за утро в её голосе прозвучал интерес, пусть и вынужденный. Она машинально потянулась к камере. — С неё можно сделать панораму... Увидеть планировку сада, подъездные пути...
— Сначала нужно до неё добраться, — сухо заметил Лео, но уже в его тоне слышалась привычная деловитость. Учёный в нём цеплялся за конкретную задачу как за спасательный круг. — Для этого нужно выйти наружу. Подняться по стене или найти чёрный ход.
Они начали планировать. Не как друзья, а как уцелевшие после кораблекрушения, вынужденные сотрудничать ради шанса на спасение. Страх перед Мирандой и тем, что она символизировала, на время отступил, сменившись страхом перед общим врагом — домом. Элиас набросал на оборотной стороне обоев схему подъёма. Кай разбирал свой мультитул, проверяя, что можно использовать как крюк или опору. Лео вычислял нагрузку на карниз, основываясь на видимых трещинах. Хлоя и Имоджен, поначалу оцепеневшие, понемногу втягивались: Хлоя — снимая детали, Имоджен — записывая расчёты и идеи в свой блокнот дрожащей, но упрямой рукой.
Это была пародия на вчерашний «Кодекс Тишины». Без доверия, без тепла. Только холодная, отчаянная целесообразность. Они провели так несколько часов, в полумраке «Синей комнаты», пока за окном медленно сгущался туман, размывая сад и очертания деревьев. Они почти не говорили. Общались жестами, кивками, короткими фразами. Дом, казалось, притих, наблюдая за их суетой, словно паук, видящий, как запутавшаяся муха пытается выбраться из паутины.
И именно в этот момент, когда план начал обретать черты, их настигло новое, тихое нападение.
Имоджен первой пошатнулась. Она сидела, склонившись над блокнотом, и вдруг её карандаш выпал из пальцев, а сама она наклонилась вперёд, уронив голову на стол с глухим стуком.
— Имоджен? — встревоженно позвала Хлоя, касаясь её плеча. Та не ответила. Дышала ровно и глубоко, как в забытьи.
Затем Лео, пытавшийся скомпенсировать дрожь в руках чашкой воды, вдруг выпустил её из пальцев. Фарфор разбился о пол, но он даже не вздрогнул. Его глаза закатились, тело обмякло в кресле.
Хлоя вскрикнула, подскочила, но её собственные ноги стали ватными. Она сползла по стене на пол, бормоча что-то невнятное, прежде чем её веки тяжело сомкнулись. Кай успел лишь выругаться, вскочить, сделать шаг к двери — и рухнул как подкошенный, ударившись плечом о комод. Элиас, стоявший у окна, видел это. Он чувствовал, как его собственное сознание начинает плыть, как тяжёлая, тёплая волна накатывает на мозг, смывая тревогу, планы, саму мысль. Он попытался сопротивляться, ухватиться за ясность — за угол здания, за линию карниза, за цифры в расчётах. Но цифры таяли, линии расплывались. Последним, что он увидел перед тем, как тьма накрыла его с головой, было лицо Кая на полу — не искажённое страхом, а странно умиротворённое, почти безмятежное. Дом не нападал. Он усыплял. Насильно укладывал в постель, чтобы подготовить к ночи.
Когда сознание покидало Элиаса, он не боялся, он думал только о Миранде: где она, что с ней? Перебарывая себя, Элиас вновь открыл глаза. Ему показалось, что дверь в комнату тихо приоткрылась. И в щели, на мгновение, мелькнула тень в длинном платье цвета морской волны, но силы его покинули. Последним ощущением был сладковато-терпкий запах лаванды и формалина, а потом — ничего.