Попаданка-разведенка, или ты нас не вернешь, Дракон

— Плевать. — Я устало качнула головой.

— Тебе на всё плевать? — В его ворчании слышалось любопытство.

— Почти. — Я улыбнулась ему краем рта.

Он фыркнул — всеми тремя носами — и улёгся у камина, демонстративно повернувшись ко мне хвостом. Обиделся. Ничего, переживёт.

Но знаете, что меня действительно беспокоило? Не крестьяне с их болячками. Не отсутствие нормальных лекарств. Не даже Горыныч с его вечным нытьём.

Дети.

Мои... нет, не мои. Эти дети. Габриэла и Жизель.

С ними было что-то не так.

Габриэла замкнулась.

Нет, она и раньше была не самым разговорчивым ребёнком — серьёзная, взрослая не по годам, с этим её пронизывающим взглядом, от которого хотелось проверить, застёгнуты ли пуговицы. Но теперь она стала как каменная стена. Сидела в углу, читала какие-то книги, на вопросы отвечала односложно.

— Погуляем? — спросила я, стараясь не заглядывать в книгу через её плечо.

— Не хочу. — Габриэла перевернула страницу, хотя я видела: она не читает.

Я поставила рядом тарелку. Она молча отодвинула её к краю стола.

И всё. Никаких эмоций. Никаких слёз. Никаких истерик. Просто — стена.

Я видела таких детей в больнице. Тех, кто пережил что-то страшное и закрылся, как улитка в раковине. Они не плакали, не кричали, не просили о помощи. Просто сидели и смотрели в одну точку, а внутри — внутри всё горело.

Габриэла горела. Я это чувствовала.

Но как достучаться до ребёнка, который не хочет, чтобы до него достукивались?

С Жизель было по-другому.

Она не замкнулась. Она... рисовала.

Ещё на третий день в поместье я нашла её в детской, склонившуюся над листом бумаги. Подошла, заглянула через плечо — и у меня оборвалось сердце.

Маленький свёрток. Белая ткань. Закрытые глазки.

Братик.

Она рисовала мёртвого братика.

— Жизель, — я присела рядом, стараясь говорить спокойно, — что ты рисуешь?

— Братика. — Она не подняла головы. — Чтобы не забыть, какой он был.

— Ты... ты его видела? — Я замерла, не решаясь коснуться рисунка.

— Нянюшка показала. Перед тем как унесли. — Она аккуратно дорисовала складку на ткани. — Он был красивый. Маленький и красивый.

Я сглотнула. Комок в горле мешал говорить.

— Жизель, солнышко... — Сказать что-нибудь утешительное оказалось мучительно трудно.

— Я посажу ему цветы, — продолжала она, будто не слыша. — Красные. Он же Сент-Клер, а у Сент-Клеров цвета красные. Так папа говорил.

Папа. Который сейчас пьёт где-то в замке и оплакивает потерянное.

— Хорошо, — выдавила я. — Весной посадим.

Она наконец подняла голову. Посмотрела на меня своими огромными глазами — синими, как у Марианны, как у меня теперь.

— Мама, а братик нас видит? С неба?

Я не знала, что ответить. Я — врач, материалист до мозга костей, атеистка с сорокалетним стажем. Что я могла сказать шестилетнему ребёнку о смерти?

— Думаю, да, — соврала я. — Думаю, видит.

Она кивнула, успокоенная, и вернулась к рисунку.

А я вышла из комнаты и долго стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене.

Эти дети были сломаны. Обе. По-разному, но сломаны.

И я понятия не имела, как их починить.

Письмо пришло на пятый день этой недели.

Гонец — молоденький парнишка на взмыленной лошади — примчался утром, когда я как раз принимала очередного пациента с «порчей» (подозревала камни в почках, но проверить было нечем).

— Послание для Её Светлости герцогини де Сент-Клер! — выпалил он, протягивая свиток с печатью.

Печать была знакомой — герб Сент-Клеров, дракон с расправленными крыльями. Сердце дёрнулось — и тут же успокоилось. Почерк на свитке был женский, аккуратный. Не Арман. Свекровь.

Я отпустила пациента, села у окна и развернула письмо.

«Дорогая Марианна,

Пишу тебе с тяжёлым сердцем. Арман совсем плох. Пьёт с утра до ночи, не выходит из кабинета, не отвечает на письма. Слуги говорят, что он разговаривает сам с собой — зовёт тебя, просит прощения.

Августина де Вуалон вернулась в столицу и распускает слухи. Говорит, что ты сошла с ума от горя, что бросила мужа, что живёшь в глуши как отшельница. При дворе уже шепчутся.

Я не прошу тебя вернуться. После того, что случилось, ты имеешь право на гнев. Но подумай о детях. Им нужен отец — пусть даже такой, какой есть.

Элеонора»

Я перечитала письмо дважды. Потом — трижды.

Арман пьёт. Арман разговаривает сам с собой. Арман зовёт меня.

И что? Что я должна чувствовать? Жалость? Удовлетворение? Злорадство?

Ничего. Я чувствовала — ничего. Пустоту. Как будто речь шла о постороннем человеке, а не о муже. Не о мужчине, из-за которого я потеряла ребёнка.

— Плохие новости? — Горыныч подобрался ближе, вытягивая все три шеи, чтобы заглянуть в письмо.

— Новости. — Я сложила свиток и убрала в карман. — Просто новости.

— Твой муж пьёт, — констатировал Джулиус. Он явно успел прочитать. — Страдает. Мучается.

— И? — Я напряглась, заранее ожидая уговора.

— И ничего. Просто отмечаю факт. — Средняя голова склонилась набок. — Ты могла бы вернуться. Простить его. Жить как раньше.

— Могла бы. — Я ответила сухо, стараясь закрыть разговор.

— Но не хочешь. — Джулиус следил за мной настороженно.

— Не хочу. — Я сжала письмо в кармане.

Он молчал, разглядывая меня своими жёлтыми глазами.

— Почему? — спросил он наконец.

— Потому что «как раньше» — это то, что убило ребёнка. — Я встала, отряхивая юбку. — Хватит болтать. У меня пациенты.

— Ты уходишь от разговора. — В его голосе появилась досада.

— Я ухожу к работе. Это разные вещи. — Мне самой не понравилось, как резко это прозвучало.

Горыныч фыркнул, но больше не спорил.

В тот вечер случилось то, чего я не ожидала.

Я сидела в гостиной, разбирая травы, которые притащила из леса. Горыныч дремал у камина, Мари гремела посудой на кухне. Тишина, покой, почти идиллия.

И тут — крик.

Детский крик, полный ужаса и боли.

Я вскочила так быстро, что опрокинула стол с травами. Бросилась наверх, перепрыгивая через ступеньки.

Крик доносился из детской.

Я влетела в комнату — и замерла на пороге.

Жизель стояла в углу, прижимая к груди своего плюшевого медведя. А Габриэла...

Габриэла стояла посреди комнаты, сжимая в руках разорванный рисунок. Тот самый — с братиком. Её лицо было красным, глаза — бешеными.

— Он не красивый! — кричала она. — Он мёртвый! Мёртвый! И не надо его рисовать!

— Габи, нет! — Жизель плакала, тянулась к обрывкам рисунка. — Это мой братик! Отдай!

— У тебя нет братика! Он умер! ИЗ-ЗА ПАПЫ! ИЗ-ЗА ЭТОЙ РЫЖЕЙ ВЕДЬМЫ!

Она швырнула обрывки на пол и топнула ногой. Раз, другой, третий — втаптывая рисунок в доски.

— Хватит! — Я шагнула вперёд, схватила Габриэлу за плечи. — Хватит, слышишь?!

Она вырвалась — с силой, которой я не ожидала от десятилетнего ребёнка — и отскочила к стене.

— Не трогай меня! Ты не моя мама! Моя мама была другая! Она плакала, она обнимала нас, а ты — ты холодная! Как камень!

Удар. Прямо в сердце.

— Габриэла... — Я сделала шаг к ней и остановилась, боясь напугать.

— Ты даже не плакала! Когда братик умер — ты не плакала! Просто лежала и смотрела! Как будто тебе всё равно!

— Мне не всё равно. — Я едва узнала собственный голос.

— Врёшь! — Она всхлипнула — первый раз за всю неделю. — Все врут! Папа врал, что любит маму, а сам целовался с той рыжей! Ты врёшь, что тебе не всё равно! Все врут!

И она разрыдалась.

Не тихо, не сдержанно — громко, навзрыд, как плачут дети, когда уже не могут держать всё в себе. Слёзы текли по её щекам, плечи тряслись, а я стояла и не знала, что делать.

Жизель тоже плакала — тихо, забившись в угол со своим медведем.

Две сломанные девочки. Две маленькие жертвы взрослых ошибок.

— Иди сюда, — сказала я.

Габриэла замотала головой.

— Иди сюда, — повторила я. — Пожалуйста.

Она не двинулась. Стояла у стены, дрожащая, зарёванная, похожая на маленького загнанного зверька.

Тогда я сделала то, чего не делала уже очень давно. Ни в этой жизни, ни в прошлой.

Я опустилась на колени. Прямо на пол, на грязные доски, на растоптанный рисунок.

— Ты права, — сказала я тихо. — Я не плакала. Не при вас. Но это не значит, что мне всё равно.

Габриэла смотрела на меня — недоверчиво, настороженно.

— Когда... когда мне было тридцать восемь лет, — я не знала, зачем говорю это, но слова сами выливались наружу, — я тоже потеряла ребёнка. Упала незадолго до родов, и... — Я сглотнула. — После этого я разучилась плакать. Не потому что не больно. Потому что если начну — не остановлюсь.

Тишина. Только всхлипы — Габриэлы, Жизель.

— Тебе было тридцать восемь? — прошептала Габриэла. — Но тебе же двадцать семь...

Чёрт. Проговорилась.

— Это... это была другая жизнь, — выкрутилась я. — Во сне. Мне снилось, что я старая, что прожила много лет... Неважно. Важно то, что я понимаю. Понимаю, как больно терять. И как страшно, когда всё, во что веришь, рушится.

Габриэла молчала. Смотрела на меня своими красными от слёз глазами.

— Я не буду врать, что всё наладится, — продолжала я. — Не буду говорить, что папа хороший и просто ошибся. Не буду делать вид, что ничего не случилось. Но я буду рядом. Слышишь? Буду рядом, что бы ни произошло.

Она стояла ещё секунду. Две. Три.

А потом — бросилась ко мне.

Её тонкие руки обхватили мою шею, мокрое лицо уткнулось в плечо. Она плакала — громко, отчаянно, выплёскивая всё, что копилось эту неделю.

Я обняла её. Прижала к себе. И почувствовала, как к нам прижимается что-то маленькое — Жизель, выбравшаяся из своего угла.

Мы сидели на полу — все трое — и плакали. Нет, они плакали. А я... я просто держала их. Крепко. Как будто от этого зависела жизнь.

Может, и зависела.

Когда слёзы закончились, мы так и остались сидеть на полу. Жизель заснула, свернувшись калачиком у меня на коленях. Габриэла привалилась к моему боку, ещё всхлипывая время от времени.

— Мама, — прошептала она, — а папа правда нас больше не любит?

— Папа... — Я вздохнула. — Папа вас любит. Просто он сейчас... болеет. Болеет виной.

— Это как? — Габриэла подняла на меня влажные глаза.

— Это когда человек сделал что-то плохое и не знает, как исправить. И от этого ему так плохо, что он не может нормально жить. — Я осторожно выбирала слова, не желая взваливать на неё отцовскую вину.

Она думала над этим.

— А он исправит? — Она спросила с надеждой, которую пыталась спрятать.

— Не знаю. Надеюсь. — Я погладила её по плечу.

— А ты его простишь? — Теперь она смотрела прямо на меня.

Вопрос на миллион. Вопрос, на который у меня не было ответа.

— Не знаю, — честно сказала я. — Сейчас — нет. Потом... посмотрим.

Габриэла кивнула. Кажется, её устроил честный ответ больше, чем сладкая ложь.

— Мама, — она зевнула, — а можно мы будем спать с тобой? Сегодня?

— Можно. — От этой просьбы внутри что-то болезненно оттаяло.

— И Юлик тоже? — Она робко оглянулась на дверь.

Я посмотрела на дверь. Горыныч сидел на пороге — все три головы одинаково виноватые — и делал вид, что просто случайно тут оказался.

— И Юлик тоже. — Я кивнула дракону, приглашая подойти.

Он просочился в комнату, стараясь не шуметь, и устроился у моих ног.

— Я просто следил за безопасностью, — шепнул Джулиус и отвернулся, пряча влажные глаза.

— Знаю. — Я осторожно коснулась его шеи. — Побудь с нами тихо.

Он заткнулся. Но я видела, как блестят его глаза в темноте. Все шесть.

Мы сидели на полу детской — я, две девочки и трёхголовый дракон — и это было... странно. Странно и правильно одновременно.

— Спасибо, — прошептала Габриэла уже совсем сонно.

— За что? — Я наклонилась к ней, едва разбирая сонный шёпот.

— За то, что не врёшь. Взрослые всегда врут. А ты — нет.

У меня защипало в глазах.

— Спи, — сказала я. — Завтра будет новый день.

Она заснула. Жизель давно спала. Горыныч тоже притих — только иногда вздрагивал во сне и бормотал что-то про огонь.

А я сидела и думала о письме, которое лежало в кармане. О муже, который пил и звал меня. О детях, которые только что выплакали свою боль.

И о том, что, кажется, я начинаю привязываться.

К этим девочкам. К этому дому. К этой жизни.

К этому трёхголовому недоразумению, которое храпело у моих ног.

«Осторожно, Оксана Александровна, — сказала я себе. — Так и сердце можно потерять».

Но было уже поздно.

Кажется, я его уже теряла.

Глава 7

Знаете, что самое паршивое в материнстве? Нет, не бессонные ночи — к ним привыкаешь. Не детские болезни — их лечишь. И даже не бесконечные «почему», от которых хочется биться головой об стену.

Самое паршивое — это когда твоего ребёнка обижают. И ты ничего не можешь сделать.

Хотя нет. Вру. Можешь. Ещё как можешь.

После той ночи на полу детской что-то изменилось. Габриэла больше не смотрела на меня как на врага народа. Жизель перестала вздрагивать каждый раз, когда я входила в комнату. Мы не стали счастливой семьёй из рождественской открытки — до этого было как до Луны на четвереньках — но лёд треснул.

Треснул — и потёк талой водой.

Прошла неделя. Я продолжала принимать больных, Горыныч продолжал ворчать, дети продолжали... быть детьми. Габриэла даже начала выходить из комнаты без понуканий. Прогресс!

А потом случилось то, что случилось.

День начался как обычно — с очереди у крыльца и с ворчания Горыныча.

— Опять эти крестьяне, — бубнила средняя голова, наблюдая из окна. — Опять будут жаловаться на животы и просить чудес. Как будто ты — святая, а не обычная...

— Необычная, — поправила я, завязывая фартук. — Я необычная женщина. Ты сам говорил.

— Я говорил «странная». Это разные вещи. — Джулиус важно отвернулся от моей улыбки.

— Угу. Иди завтракать. — Я подтолкнула к нему миску, уже не сердясь.

Он фыркнул, но послушался. Завтрак в исполнении Мари был так себе — каша, хлеб, что-то похожее на масло — но Горыныч не жаловался. После трёхсот лет на мышах любая еда казалась ему деликатесом.

Я вышла на крыльцо, готовая к очередному раунду средневековой медицины.

И замерла.

В очереди стоял не только обычный сброд — бабки с «порчей», мужики с похмелья, матери с сопливыми детьми. Там был староста. Толстый, красномордый, с выражением лица человека, который пришёл устраивать скандал.

— Ваша Светлость! — Он выступил вперёд, расталкивая остальных. — Требую справедливости!

Требует он. Надо же. В мои времена за такой тон можно было и по морде получить — правда, не от врача, врачи у нас интеллигентные. Но очень хотелось.

— Слушаю, — сказала я ровно.

— Ваша дочь! — Он ткнул пальцем куда-то в сторону. — Эта... эта девка напугала моего сына до полусмерти!

Девка? Он назвал мою... то есть Марианнину... то есть...

Ладно. Он назвал Габриэлу девкой.

— Подробнее, — процедила я сквозь зубы.

— Мой Пьер — добрый мальчик, воспитанный, послушный! — Староста раздувался от праведного гнева, как жаба перед дождём. — А ваша... ваша дочь на него напала! Глаза светились красным! Шипела, как змея! Он до сих пор заикается!

Глаза светились красным.

Я вспомнила то, что знала Марианна — про драконью кровь, про древний род, про то, что дети Армана могут унаследовать... кое-что.

— Где это произошло? — Я заставила себя дослушать его, прежде чем отвечать.

— На рынке! При всём народе! — Староста обвёл рукой толпу, ища поддержки. — Все видели! Все скажут!

Толпа молчала. Смотрела то на меня, то на старосту, то куда-то в сторону — туда, где я наконец заметила знакомую фигурку.

Габриэла.

Она стояла у угла дома, бледная как мел, с трясущимися руками. Рядом — Мари, которая пыталась её успокоить.

Наши глаза встретились. В её взгляде было... что? Страх. Вина. И отчаянная надежда — на что?

На то, что я её защищу?

Или на то, что я её не выдам?

— Подожди здесь, — бросила я старосте и пошла к дочери.

Да. К дочери. Как-то само получилось.

— Что случилось? — Я присела перед Габриэлой, заглядывая ей в лицо. — Только правду.

Она молчала. Губы дрожали.

— Габриэла. Я не буду злиться. Просто расскажи. — Я держала ладони открытыми, чтобы она не боялась подойти.

— Он... — Её голос был еле слышен. — Он говорил...

— Что говорил? — Я сдержала гнев, предназначенный совсем не ей.

— Что папа — рогоносец. Что мама — истеричка, которая бросила мужа. Что братик умер, потому что мама согрешила с кем-то, и боги её наказали...

Сукин сын.

Нет, серьёзно. Этому Пьеру — сколько ему? Десять? Двенадцать? — кто-то вложил в голову эту мерзость. И я примерно догадывалась, откуда ветер дует.

Августина. Её слухи докатились даже сюда, в эту глушь.

— И что ты сделала? — Мне пришлось говорить медленнее, чем хотелось.

Габриэла сглотнула.

— Я... я разозлилась. Очень сильно. И потом... — Она посмотрела на свои руки. — Потом стало горячо. Внутри. Как будто огонь. И глаза... я не специально! Честно! Оно само!

Драконья кровь. Пробуждается в моменты сильных эмоций. Классика жанра — если верить фэнтезийным книжкам, которые я в прошлой жизни презирала, а теперь, видимо, в одной из них живу.

— Ты его ударила? — Я тревожно оглядела её пальцы.

— Нет! Только... только посмотрела. И он заплакал. — Габриэла испуганно замотала головой.

Посмотрела. С красными светящимися глазами. На мальчишку, который оскорблял её семью.

Знаете что? Молодец.

— Подожди здесь, — сказала я и выпрямилась.

Пора было разбираться со старостой.

Он всё ещё стоял у крыльца, багровый от возмущения, в окружении любопытной толпы. При моём появлении замолчал на полуслове — видимо, рассказывал очередную версию «нападения».

— Значит так, — начала я тем голосом, которым в прошлой жизни разговаривала с особо наглыми пациентами. — Ваш сын оскорбил мою дочь. Публично. При свидетелях. Оскорбил её отца, мать и память о погибшем брате.

— Но... — Староста попытался вставить возражение и осёкся.

— Я не закончила. — Голос стал ещё холоднее. — Он назвал герцога де Сент-Клер рогоносцем. Это, между прочим, оскорбление дворянской чести, за которое в этом королевстве полагается... что там полагается, Мари?

Мари пискнула:

— К-каторга, Ваша Светлость. Или порка. Для простолюдинов.

— Вот. Каторга или порка. — Я улыбнулась старосте — той улыбкой, от которой в поликлинике пациенты начинали нервно оглядываться на дверь. — Так что радуйтесь, что моя дочь только посмотрела на вашего сына. Могла бы и укусить.

Староста побледнел. Потом побагровел. Потом снова побледнел — его лицо меняло цвета, как светофор в час пик.

— Вы... вы угрожаете?! — Он отступил, и возмущение стало похоже на страх.

— Я констатирую факты. — Я сделала шаг к нему, и он попятился. — Ваш сын распространял грязные сплетни о моей семье. Откуда он их взял — вопрос интересный. Может, от вас? Может, вы тоже считаете, что герцог — рогоносец, а я — истеричка?

— Н-нет! Конечно, нет! Я бы никогда... — Староста уже не смотрел мне в глаза.

— Тогда советую провести воспитательную беседу со своим отпрыском. — Я развернулась к толпе. — И это касается всех. Слухи о моей семье — это оскорбление рода Сент-Клер. Алых Драконов, если кто забыл. — Я выдержала паузу. — Вопросы есть?

Вопросов не было.

Староста что-то промямлил и ретировался так быстро, что только пятки сверкали. Толпа рассосалась следом — видимо, сегодняшние болячки резко перестали казаться такими уж срочными.

Я осталась одна на крыльце. Ну, почти одна.

— Мама?

Габриэла стояла за моей спиной. Глаза — огромные. Губы — всё ещё дрожат. Но на лице — что-то новое.

Удивление. И... надежда?

— Ты... ты защитила меня? — Габриэла произнесла это так, будто боялась ошибиться.

— Ты моя дочь, — сказала я просто. — Конечно, защитила.

Пауза.

— Но раньше... раньше ты никогда так не делала. Когда другие дети дразнились, ты говорила «не обращай внимания» и «будь выше этого». — Она с трудом выдержала мой взгляд.

Ну да. Потому что Марианна была мягкой, нежной, воспитанной герцогиней, которая считала, что аристократы не опускаются до скандалов с чернью.

А я — семидесятипятилетняя русская бабка, которая за полвека в медицине научилась одной простой истине: если не защитишь себя сам — никто не защитит.

— Я изменилась, — сказала я. — Помнишь?

Габриэла смотрела на меня ещё секунду. Две. Три.

А потом — бросилась обниматься.

Сама потянулась ко мне. Прогресс!

— Спасибо, — прошептала она мне в плечо. — Спасибо, мама.

И знаете что? От этого «мама» в груди стало тепло.

Даже слишком тепло. Подозрительно тепло.

«Осторожно, Оксана Александровна», — напомнила я себе. Но было уже поздно.

Вечером я обнаружила Жизель в подвале.

Не одну — с Горынычем. Они сидели в углу, освещённые огарком свечи, и о чём-то шептались.

Я замерла на лестнице, не желая прерывать.

— ...а однажды, ещё до рождения братика, папа улетел искать маму, — рассказывала Жизель, прижимая к себе плюшевого медведя. — Он был очень красивый, когда летел. Весь красный, с золотыми крыльями.

— Красный — это хороший цвет, — согласилась средняя голова Горыныча. — Цвет огня. Цвет силы.

— А ты умеешь летать, Юлик? — Жизель заглянула ему под крыло с доверчивым любопытством.

Молчание. Потом — неловкое покашливание.

— Раньше умел, — признал Джулиус. — Когда был... сильнее. Недалеко, но летал.

— А сейчас? — Она осторожно коснулась края крыла.

— Сейчас... крылья маловаты. — Джулиус произнёс это с досадой.

Он расправил крылья — действительно крошечные, похожие на недоразвитые закрылки. Жизель серьёзно их осмотрела.

— Может, они вырастут? — предположила она. — Мне нянюшка говорила, что я тоже вырасту. Что сейчас я маленькая, а потом стану большая, как мама.

— М-может, — неуверенно отозвалась левая голова — Бранинг. — М-мы ведь тоже когда-то были м-маленькими...

— А потом перестали расти, — мрачно закончила средняя.

— Почему? — Жизель замерла, почувствовав, что спросила о больном.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Потому что нас не кормили, — сказал Джулиус наконец. — Не любили. Не хотели, чтобы мы были.

Жизель нахмурилась — так серьёзно, как умеют только шестилетние дети.

— Это неправильно, — заявила она. — Всех нужно любить. И кормить. Даже если они маленькие и с тремя головами.

Горыныч молчал. Все три головы смотрели на эту крошку с выражением, которое я бы назвала... растерянностью?

— Ты странная человеческая особь, — сказала средняя голова наконец.

— Я не странная. Я — Жизель!

— Это одно и то же. — В его ворчании уже пряталась улыбка.

— Неправда! — Она надулась. — Странные — это те, кто не любит драконов. А я люблю. Значит, я нормальная.

Логика, конечно, железобетонная. Но попробуй поспорь с шестилетним ребёнком.

Горыныч, видимо, тоже это понял. Он вздохнул — всеми тремя носами — и неловко придвинулся ближе к Жизель.

— Ладно, — буркнул Джулиус. — Ты — нормальная. Я — странный. Договорились.

— Договорились! — Она просияла и обняла его — прямо так, с тремя головами и всеми когтями. — Ты мой друг, Юлик. Самый лучший.

И тут я увидела нечто невероятное.

Правая голова — Валиус, тот самый пироманьяк, который обычно мечтал только о поджогах — тихо прошептала:

— Друг... У меня никогда не было друга.

— Теперь есть, — серьёзно ответила Жизель. — И я тебя никогда не брошу. Обещаю.

Я тихо поднялась по лестнице, не желая нарушать этот момент.

На душе было... странно. Тепло и больно одновременно.

Эта девочка — шестилетний ребёнок, потерявший брата, с отцом-алкоголиком и матерью, которая вдруг стала кем-то другим — умудрялась дарить любовь существу, которое триста лет никто не любил.

Может, не всё так плохо с этим миром. Может, в нём ещё остались чудеса.

Письмо от Армана пришло на следующий день.

Гонец был другой — не тот молоденький парнишка, что привозил послание от свекрови. Этот был старше, солиднее, в ливрее с гербом Сент-Клеров. И свиток, который он протянул, был запечатан личной печатью герцога.

Я взяла письмо, отпустила гонца и долго стояла, глядя на красный воск с отпечатком дракона.