Попаданка-разведенка, или ты нас не вернешь, Дракон

И с очень большими глазами, которые смотрят на тебя и ждут чего-то.

Чего именно — я понятия не имела.

Их привели после обеда.

Я к тому времени уже встала — против всех рекомендаций того коновала, который называл себя лекарем. Тело было слабым, ноги подгибались, но лежать и смотреть в потолок я больше не могла. Нужно было двигаться. Что-то делать. Иначе мысли окончательно съели бы меня изнутри.

Я сидела в кресле у окна, закутанная в какую-то шаль, и смотрела на заснеженный двор, когда дверь открылась.

Первой вошла Габриэла.

Десять лет. Тёмные волосы — в отца. Серьёзное лицо, слишком серьёзное для ребёнка. Глаза настороженные, как у зверька, который не знает, ударят его или погладят.

За ней — Жизель. Шесть лет. Светленькая, хрупкая, похожая на одуванчик. В руках — плюшевый медведь, которого она прижимала к себе, как спасательный круг.

Они остановились у двери. Смотрели на меня. Ждали.

А я смотрела на них и понимала, что понятия не имею, что делать.

— Здравствуйте, мои... — Голос предательски сорвался. — Мои хорошие.

Глава 3

Жизель вздрогнула и спряталась за спину сестры. Габриэла нахмурилась.

— Мама? — осторожно спросила она. — Ты... странная.

Странная. Это ещё мягко сказано, детка. Твоя мама умерла вместе с младенцем, а вместо неё — семидесятипятилетняя русская тётка, которая понятия не имеет, как тебя утешить.

— Мама немного... болеет, — выдавила я. — После... после того, что случилось.

— Братик умер, — тихо сказала Жизель из-за спины сестры. — Нам сказали. Нянюшка плакала.

У меня перехватило горло. Эта кроха, этот одуванчик, говорила о смерти так, будто это было обычное дело. Потому что для неё, наверное, так и было. В этом мире, где люди мрут от любой царапины, дети рано узнают, что такое смерть.

— Да, — подтвердила я. — Братик умер. Мне очень... очень жаль.

Габриэла сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Подошла ближе, рассматривая меня, как диковинку.

— Ты другая, — сказала она уверенно. — Раньше ты так не говорила. И не смотрела так.

Умная девочка. Слишком умная для своих десяти лет.

— Я... изменилась, — неловко ответила я. — После всего этого. Люди меняются, когда им больно.

Она обдумывала мои слова. Я видела, как работает её мозг — анализирует, сопоставляет, делает выводы. Будущий следователь растёт, не иначе.

— Папа тоже изменился, — сказала она наконец. — Он плачет. Я слышала.

Герцог Арман де Сент-Клер плачет. Что ж, хоть какая-то совесть у него есть.

— Иди сюда. — Я протянула руку — сама не знаю зачем. — Обе идите.

Жизель не двинулась с места, вцепившись в своего медведя мёртвой хваткой. Но Габриэла... Габриэла подошла. Остановилась рядом с креслом. И вдруг — неожиданно для нас обеих — обняла меня.

Её маленькие руки обхватили мою шею. Её голова уткнулась мне в плечо. И я почувствовала, как она дрожит. Как трясутся её худенькие плечи.

Она плакала. Беззвучно, как умеют только дети, которых научили не показывать слабость.

— Ш-ш-ш, — прошептала я, неловко гладя её по голове. — Всё хорошо. Всё будет хорошо.

Враньё, конечно. Ничего хорошего. Но что ещё говорить ребёнку, который потерял брата, а теперь теряет родителей — каждого по-своему?

Жизель наблюдала за нами из угла. Её глаза — огромные, синие, полные непонимания — смотрели на меня так, будто я была инопланетянкой.

И знаете что? В каком-то смысле так оно и было.

Они ушли через полчаса. Габриэла — всё ещё настороженная, но уже не такая закрытая. Жизель — так и не подошедшая ближе, но хотя бы выглянувшая из-за сестры.

Я осталась одна.

Сидела напротив окна, смотрела на догорающий закат и думала о том, что только что произошло.

Эти дети... Они не мои. Не мои, слышите?!

Но почему тогда так сжимается сердце? Почему хочется защитить их от всего мира — от пьющего отца, от мёртвого брата, от матери, которая больше не мать?

— Твою ж мать, Оксана Александровна, — пробормотала я себе под нос. — Во что ты вляпалась...

За окном темнело. Снег продолжал падать. А где-то в глубине замка рыдала маленькая девочка, прижимая к груди плюшевого медведя.

И я — впервые за эти сумасшедшие сутки — почувствовала что-то кроме боли и злости.

Я почувствовала ответственность.

За этих детей. За этот замок. За эту новую, абсурдную, невозможную жизнь.

«Что дальше, Оксана Александровна? — спросила я себя. — Что, чёрт возьми, дальше?»

Ответа не было. Но я знала одно: отсиживаться в кровати и оплакивать прошлое — не вариант.

Завтра я встану. Осмотрю этот замок. Разберусь, что тут вообще происходит. И начну наводить порядок.

Потому что если Оксана Александровна Гордеева чему-то и научилась за семьдесят пять лет — так это тому, что проблемы сами себя не решают.

А проблем тут, судя по всему, было выше крыши.

И одна из них — самая большая, самая красивая и самая пьяная — сидела сейчас где-то в кабинете и заливала совесть.

«Ну ничего, голубчик, — подумала я мрачно. — До тебя тоже дойдёт очередь».

***

На третий день явилась она.

Нет, не смерть — хотя, честно говоря, смерть была бы приятнее. И не свекровь — та уже приходила, мы поговорили, и я даже начала её уважать. Железная женщина, что ни говори. Таких в моей поликлинике было две штуки: завотделением хирургии и санитарка баба Клава. Обе могли взглядом остановить бегущего интерна и заставить главврача заикаться.

Нет, на третий день явилась та самая рыжая кобыла. Августина де Вуалон. Собственной персоной.

Я сидела в кресле у окна — уже не лежала, прогресс! — и смотрела на заснеженный двор, когда дверь распахнулась и горничная пискнула:

— Ваша Светлость, к вам графиня де Вуалон с визитом!

С визитом. Ну разумеется. С соболезнованиями небось. С сочувствием. С этим её сладеньким голоском и невинными глазками.

Я не успела ответить — она уже вплыла в комнату.

И знаете что? Память Марианны не обманула. Рыжая. Красивая. Наглая. Зелёные глаза с поволокой, губки бантиком, талия — оса позавидует. Платье траурное — чёрное с серебром — но вырез такой, что все соболезнования мира меркнут перед этим декольте.

— Дорогая Марианна! — Она всплеснула руками и устремилась ко мне, как торпеда к кораблю. — Какое горе! Какая трагедия! Я примчалась, как только узнала!

Примчалась она. Из своего поместья в двух часах езды. В идеальном платье, с идеальной причёской, с идеально разыгранным сочувствием на идеально накрашенном лице.

Эта женщина три дня назад скакала верхом на моём муже. А теперь явилась выражать соболезнования. Театр абсурда, да и только.

— Графиня, — я не встала. Не протянула руку. Просто смотрела на неё, как энтомолог на особо мерзкую гусеницу. — Какая... неожиданность.

Она осеклась на полпути. Видимо, ждала рыданий, объятий, совместного оплакивания. А получила — холодный взгляд и голос, от которого в моей поликлинике пациенты переставали симулировать.

— Я так переживаю за вас! — Она всё-таки подошла ближе, села в кресло напротив. Без приглашения, заметьте. — Такая потеря... Такое несчастье...

— Да уж, — согласилась я. — Несчастье. Особенно несчастье — узнать, что твой муж тра...имеет другую женщину, пока ты носишь его ребёнка.

Она замерла. Глаза расширились. На секунду — всего на секунду — маска сочувствия дала трещину, и я увидела то, что было под ней. Холодный расчёт. Хищный интерес. И тень страха.

— Я... я не понимаю, о чём вы... — Августина отвела глаза, слишком поздно вспомнив о роли скорбящей подруги.

— Понимаете. — Я улыбнулась. Нехорошо улыбнулась, как тогда, когда ловила медсестёр на воровстве спирта. — Прекрасно понимаете, графиня. И я понимаю. Так что давайте обойдёмся без этого цирка с соболезнованиями, а?

Она выпрямилась в кресле. Маска окончательно слетела, и передо мной сидела уже не «бедняжка, которая так переживает», а хищница. Матёрая, опытная хищница, которая пришла проверить, добита ли жертва.

— Вам нужно отдохнуть, Марианна, — промурлыкала она. — Вы явно не в себе. Такой стресс... такая трагедия... Я могла бы помочь Арману с делами поместья, пока вы восстанавливаетесь...

Вот оно. Вот зачем она пришла. Не соболезновать — занимать позиции. Пока законная жена лежит в беспамятстве, рыжая кобыла будет «помогать» герцогу. Утешать. Поддерживать. И потихоньку выживать меня из моего же дома.

Классика. Бессмертная классика всех любовниц мира — от каменного века до средневековья и дальше.

— Благодарю за заботу. — Я встала. Тело протестовало, но я его проигнорировала. — Но помощь не требуется. Я сама разберусь с делами поместья. И с мужем. И со всем остальным.

Она тоже поднялась. Мы стояли друг напротив друга — она на голову выше, моложе, красивее. Но знаете что? Я за семьдесят пять лет повидала таких Августин десятками. Они приходили в больницу с «загадочными болями», требовали особого отношения, строили глазки врачам и воровали чужих мужей. Я их всех пережила.

Переживу и эту.

— Вы изменились, Марианна, — протянула она. — Раньше вы были такой... мягкой.

— Раньше я не знала, что мой муж — кобель, а его любовница — бесстыжая тварь.

Она вздрогнула. Глаза сузились.

— Осторожнее со словами, герцогиня. Вы можете пожалеть... — Теперь она уже не скрывала злости.

— Я уже жалею. Что не вышвырнула вас из замка сразу, как увидела. — Я удержала её взгляд, хотя руки дрожали.

Она развернулась и вышла. Не попрощавшись. Не сделав реверанс. Просто вылетела из комнаты, как ошпаренная кошка.

А я опустилась обратно в кресло и почувствовала, как дрожат руки.

Ну вот, Оксана Александровна. Поздравляю. Ты только что нажила себе врага. Причём не простого, а с титулом, связями и явным желанием занять твоё место.

Что дальше?

Дальше — была свекровь.

Она явилась через час после отъезда Августины. Видимо, слуги уже разнесли новости по всему замку.

— Ты её выставила, — сказала вдовствующая герцогиня, входя в мою комнату без стука. — Графиню де Вуалон.

— Выставила, — подтвердила я. — И не жалею.

Свекровь — Элеонора, напомнила память Марианны — села в то самое кресло, где недавно сидела рыжая змея. Посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты изменилась, — сказала она наконец. — Прежняя Марианна никогда бы...

— Прежняя Марианна мертва.

Это вырвалось само. Но, если подумать, это была чистая правда. Та хрупкая, нежная девочка, которая падала в обморок при виде неприятностей — она умерла три дня назад, вместе с ребёнком. А вместо неё — я.

Элеонора молчала. Изучала меня, как диковинку.

— Хочу уехать, — сказала я. — Из этого замка. С детьми. Я сейчас не в силах разбираться с чем-то.

— Куда? — Элеонора нахмурилась, сразу оценивая возможности.

— Куда угодно. Подальше от вашего сына и его... увлечений. — Я отвернулась: произнести его имя сейчас было трудно.

Она не вздрогнула. Не возразила. Только кивнула — медленно, задумчиво.

— У меня есть вдовье поместье, — сказала она. — На границе владений. Небольшое, но крепкое. Там можно жить. Спокойно.

Я смотрела на неё и не понимала. Это же её сын. Её кровь. Почему она помогает мне — женщине, которая хочет забрать у него детей? Видимо не все свекрови сволочи...Приятный бонус после всего ужаса.

— Почему? — спросила я вслух.

— Потому что Арман — дурак. — Её голос был спокоен, но в глазах плескалась боль. — Мой муж был таким же. Думал, что ему всё позволено. И чем это закончилось? Смертью. Бесславной, глупой смертью в постели очередной девки.

Она замолчала. Я тоже молчала.

— Я не смогла спасти своего мужа от него самого, — продолжила она тише. — Но внучек я спасу. От пьяного отца, от интриг этой рыжей твари, от сплетен всего герцогства. Забирай детей. Уезжай.

— А Арман? — Вопрос вырвался вопреки желанию больше о нём не думать.

— Арман пусть сам разбирается со своей жизнью. Может, когда потеряет всё — поймёт, что натворил.

Я смотрела на эту женщину — седую, прямую, несгибаемую — и чувствовала что-то похожее на уважение. Она выбрала. Между сыном-изменщиком и внучками, которым нужна защита. Выбрала детей.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари. — Она поднялась. — Просто не дай им сломаться. Ни себе, ни девочкам.

И вышла.

Сборы заняли два дня.

Я взяла детей, горничную Мари и несколько сундуков с необходимым. Свекровь дала денег на первое время, отправила с нами кучера и двух слуг — помочь устроиться и затем вернуть карету в замок. Драгоценности и парадные наряды остались заперты в моих покоях. Мне сейчас нужен был дом, в котором можно выдохнуть, а не гардероб на все случаи придворного лицемерия.

Габриэла и Жизель смотрели на сборы с одинаковым выражением на лицах — смесь страха и надежды. Младшая так и не заговорила со мной толком — только прижимала к себе плюшевого медведя и следила за каждым моим движением огромными синими глазами.

— Мы уезжаем? — спросила Габриэла на второй день. — Насовсем?

— Не насовсем, — соврала я. — Просто... отдохнём немного. В другом месте.

Она не поверила. Я видела это по её глазам — слишком умным для десяти лет.

— А папа?

Папа.

— Папа останется здесь. Пока. — Я поправила воротник дочери, выигрывая секунду перед следующим вопросом.

— Он плачет, — тихо сказала она. — Я слышала. Каждую ночь.

У меня сжалось что-то внутри. Не жалость — нет. Скорее... раздражение. Злость. Он плачет? Прекрасно. Пусть плачет. Пусть захлёбывается своими слезами, пока заливает их вином.

Он убил нашего ребёнка. Своей изменой, своей слабостью, своим эгоизмом. И теперь плачет?

Мало плачет.

— Папе нужно побыть одному, — сказала я Габриэле. — Взрослым иногда нужно... подумать. О том, что они натворили.

Она кивнула. Не спрашивала больше. Умная девочка.

Арман явился в день отъезда.

Карета уже стояла во дворе, вещи были погружены, дети сидели внутри. Я как раз поднималась по ступенькам, когда услышала его голос:

— Марианна!

Я обернулась.

Он стоял на крыльце замка — растрёпанный, небритый, в мятой рубашке. Глаза красные, лицо серое. За два дня он постарел лет на десять.

И пах он... Господи. Перегар был такой, что я почувствовала его с расстояния в десять шагов.

— Ты не можешь уехать, — сказал он. Голос хриплый, сорванный. — Не можешь забрать моих детей.

— Могу. — Я заставила себя смотреть прямо на него.

— Они — мои!

— Они — наши. — Я спустилась со ступенек кареты и пошла к нему. Медленно, спокойно. — Но сейчас им лучше быть со мной. Подальше от тебя.

— Марианна, я умоляю... — Он попытался схватить меня за руку. Я отшатнулась.

— Не прикасайся ко мне. — От его близости меня передёрнуло.

— Это была ошибка! Помутнение! Я не знаю, что на меня нашло! — Он выговаривал знакомые слова с отчаянием, от которого мне стало только злее.

— Помутнение. — Я усмехнулась. Горько, зло. — Значит, вот как это теперь называется? А ребёнок, который лежит в семейном склепе — это тоже помутнение?

Он вздрогнул, как от удара.

— Я... я не хотел... — Арман беспомощно разжал пальцы.

— Хотел или не хотел — какая разница? Результат один. Наш сын мёртв. Из-за тебя.

— Я изменюсь, — он рухнул на колени прямо на мокрые камни двора. — Клянусь всем святым! Брошу пить! Никогда больше не посмотрю на другую женщину! Только не уезжай!

Я смотрела на него сверху вниз — на этого красавца, который валялся передо мной в грязи и умолял. Пять дней назад, в павильоне, он не думал о клятвах. Не думал о детях. Не думал обо мне.

И знаете что? Мне было его не жалко.

— Когда изменишься — приезжай, — сказала я холодно. — Трезвым. Без запаха перегара. С доказательствами, что способен быть отцом, а не позором семьи. До тех пор — не смей появляться рядом с ними.

Развернулась. Пошла к карете. Села.

— Трогай, — сказала кучеру.

Карета тронулась. Я смотрела в окно, как удаляется замок Сент-Клер. Как уменьшается фигура мужчины, стоящего на коленях посреди двора.

Габриэла тоже смотрела. Молча. Жизель спала, прижав к себе медведя.

— Мама, — тихо спросила старшая дочь, — мы вернёмся?

— Когда будет безопасно, — ответила я.

Это была не совсем ложь. Но и не правда.

Правда была в том, что я понятия не имела, вернёмся мы или нет. Понятия не имела, что делать дальше. Как жить в этом мире, в этом теле, с этими детьми, которые смотрели на меня и ждали чего-то.

Единственное, что я знала точно: сидеть и плакать — не вариант.

Карета трясла так, что зубы стучали. За окном — серое зимнее небо, голые деревья, бесконечная дорога.

Я, Оксана Александровна Гордеева, семидесяти пяти лет — или двадцати семи, это как посмотреть — ехала в неизвестность. С двумя чужими детьми, без денег (ну, почти без денег — свекровь дала на первое время), без понимания, куда и зачем.

— Ваша Светлость, — пискнула горничная, которую я взяла с собой, — вам дурно?

— Нет, — ответила я. — Мне прекрасно.

И это тоже была не совсем ложь.

Потому что впервые за эти пять дней — нет, впервые за сорок лет, если считать прошлую жизнь — я чувствовала что-то похожее на... свободу?

Странная свобода, конечно. Свобода женщины, которая потеряла всё и теперь начинает с нуля. Но всё-таки — свобода.

Вдовье поместье свекрови ждало нас в конце этой тряской дороги. Новый дом. Новая жизнь. Новые проблемы.

Но это будут мои проблемы. Мои решения. Моя жизнь.

А Арман де Сент-Клер, красавчик с золотыми глазами и моралью напёрстка, пусть захлёбывается своим вином и слезами. Пусть.

Мне было всё равно.

Почти всё равно.

Карета подпрыгнула на очередном ухабе, и Жизель проснулась. Посмотрела на меня своими огромными глазами, прижала медведя крепче и вдруг сказала — впервые за все эти дни сказала мне напрямую:

— Мама, а там будет сад?

— Что? — Я наклонилась к ней, боясь, что ослышалась.

— В новом доме. Будет сад? Я хочу посадить цветы. Для братика. Чтобы ему было красиво.

У меня перехватило горло. Эта кроха, этот одуванчик, думала о мёртвом братике. Хотела посадить ему цветы.

— Будет, — прошептала я. — Обязательно будет.

Жизель кивнула, успокоенная. Прижалась ко мне боком — первый раз за всё время! — и снова закрыла глаза.

А я сидела, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое доверие, и думала: может, не всё потеряно?

Может, в этом новом мире, в этом новом теле, в этой новой жизни — есть смысл?

Карета катилась по зимней дороге. Впереди ждало вдовье поместье, одиночество и куча проблем.

Но рядом со мной спала маленькая девочка, которая хотела посадить цветы для братика.

И это было... что-то.

Это было начало.

Глава 4

Вдовье поместье оказалось... ну, скажем так, не Версалем.

Хотя какой Версаль, о чём я? В этом мире, может, и Версаля-то никакого нет. Есть замки с драконами, герцоги-изменщики и средневековая антисанитария. А ещё — вот этот каменный сарай посреди заснеженного поля, который свекровь почему-то назвала «уютным поместьем».

Карета остановилась у крыльца, и я выглянула в окно с чувством человека, который заказал номер люкс, а получил койку в общежитии.

Двухэтажный дом из серого камня. Башенка — одна, кривоватая, будто её строили после хорошей попойки. Сад — если можно назвать садом это кладбище мёртвых кустов и одинокую яблоню, которая выглядела так, будто собиралась повеситься от тоски. Ограда — местами целая, местами... не очень.

— Приехали, Ваша Светлость! — бодро объявил кучер.

Приехали. Боже мой. Приехали.

— Мама, — подала голос Габриэла, выглядывая из-за моего плеча, — а оно... не упадёт?

Хороший вопрос, детка. Очень хороший вопрос.

— Не упадёт, — сказала я с уверенностью, которой не чувствовала. — Это же камень. Камень крепкий.

Жизель проснулась, потёрла глаза и тоже посмотрела в окно. Её личико вытянулось.

— А где сад? — спросила она. — Ты обещала сад.

Я посмотрела на это кладбище ботанических надежд и вздохнула.

— Будет сад. Весной посадим. — Я сжала маленькую ладонь в своей.

Если доживём до весны в этом склепе.

Внутри оказалось... ну, не так плохо. Хотя «не так плохо» — это очень оптимистичная формулировка.

Пыль лежала везде — на мебели, на полу, на подоконниках. Такая пыль, знаете, которая копится годами, слой за слоем, как геологические отложения. Если бы археологи раскапывали этот дом, они бы нашли следы как минимум трёх эпох запустения.

Камин в главном зале был холодный и мёртвый, как моя надежда на горячую ванну. Гобелены на стенах выцвели до состояния тряпок. А запах... Господи, этот запах! Смесь сырости, мышей и чего-то затхлого, что я опознавать побоялась.

— Мило, — сказала я вслух. — Очень мило.

Горничная Мари — молоденькая девочка, которую я взяла с собой — смотрела на всё это с выражением человека, которого только что приговорили к казни.

— Ваша Светлость, — пискнула она, — может, вернёмся в замок?..

— Нет. — Я покачала головой, не решаясь снова посмотреть на дорогу к замку.

— Но здесь же... — Мари беспомощно обвела рукой пыльные стены.

— Уберём. — В голосе наконец появилась твёрдость, которой мне самой не хватало.

Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Уберём?

— А что, есть другие варианты? — Я сняла перчатки и огляделась. — Так. Первое — разжечь камин. Второе — открыть окна, проветрить. Третье — найти, где тут кухня, и сделать что-нибудь горячее. Дети замёрзли.

— Но я не умею разжигать камин, — жалобно сказала Мари.

— Научишься. — Я постаралась сказать это мягче: девочка была напугана не меньше меня.

Первые три часа я распоряжалась из кресла, сердясь на слабость сильнее, чем на пыль. Кучер растопил камин, слуги таскали воду и дрова, Мари застилала постели. Дети отогревались под одеялами. К вечеру провожатые уехали, и мы остались вчетвером — с запасом поленьев у двери и длинным списком того, что ещё предстояло сделать.

К вечеру удалось сделать пригодными для жизни три комнаты: спальню для детей, спальню для меня и кухню. Остальное — потом. Когда-нибудь. В другой жизни.

Я упала на кровать — пыльную, скрипучую, но горизонтальную — и уставилась в потолок.

Потолок был с трещиной. Длинной, извилистой, похожей на карту какой-то неведомой реки.

— Добро пожаловать домой, Оксана Александровна, — пробормотала я. — Наслаждайся.

На второй день я решила исследовать подвал.

Не спрашивайте почему. Наверное, врачебное любопытство — или просто глупость. В любом случае, когда Мари сказала, что «в подвал лучше не ходить, там странные звуки», я немедленно туда отправилась.

Что может быть в подвале заброшенного поместья? Мыши? Крысы? Запасы старого вина, которые скрасят мою несчастную жизнь?

Я взяла свечу и спустилась по скрипучей лестнице, стараясь не думать о том, что если она обвалится — никто не найдёт моё тело до весны.

Подвал оказался большим и тёмным. Какие-то бочки, сундуки, мешки с чем-то (мука? зерно? трупы предыдущих владельцев?). Пыль, паутина, запах сырости — стандартный набор.

И голоса.

Я замерла, подняв свечу повыше.

Голоса — тихие, спорящие — доносились из дальнего угла.

— ...говорю тебе, кто-то идёт! — В темноте испуганно заскребли когти.

— Чушь. Никто сюда не ходил триста лет. — Второй голос звучал сердито, но заметно тише.

— А я слышу шаги! Шаги, понимаешь?! — Первый собеседник почти захлёбывался тревогой.

— Успокойся, Бранинг. Это, наверное, крысы. — Ворчание должно было успокоить, но получалось неубедительно.

— Крысы не носят свечи! — В возражении звенела паника.

— Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь видел, что крысы делают, когда их никто не видит? — Я услышала обиженное фырканье.

— Огонь... — третий голос, мечтательный, почти сонный. — Красивый огонь... Можно?..

— НЕТ!

Я стояла и слушала этот диалог с чувством человека, который понял, что окончательно сошёл с ума. Голоса в подвале. Три голоса. Спорят о крысах и огне.

Либо тут привидения, либо я брежу от усталости, либо...

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Свеча осветила угол, и я увидела...

Сначала я подумала — кошка. Большая, лысая, уродливая кошка.

Потом я подумала — ящерица. Очень большая ящерица.

А потом я поняла, что это, и чуть не уронила свечу.

Дракон. Маленький — размером с крупного кота — но дракон. С крыльями, хвостом, чешуёй...

И тремя головами.

ТРЕМЯ. ГОЛОВАМИ.

Три пары глаз уставились на меня. Шесть глаз — испуганных, возмущённых и восхищённых одновременно.

— Ёшкин кот, — выдохнула я по-русски. — Змей Горыныч.

Средняя голова — самая крупная, с выражением оскорблённого достоинства — вздёрнулась:

— Что. Вы. Сказали?

— Горыныч, — повторила я, потому что мой мозг отказывался работать нормально. — Змей Горыныч. Трёхголовый дракон. У нас такие в сказках были.