Попаданка-разведенка, или ты нас не вернешь, Дракон

— В СКАЗКАХ?! — Средняя голова буквально задохнулась от возмущения. — Я — Джулиус Бранинг Валиус Великолепный! Потомок Великого Валиуса Огненного, между прочим! Моя прапрабабка была личным советником короля Эдварда Третьего!

— Угу, — сказала я, потому что больше ничего в голову не пришло.

Левая голова — поменьше, с нервно бегающими глазками — заикаясь, добавила:

— М-мы не опасны! Ч-честное слово! Мы т-тут просто живём! Т-триста лет уже!

— Триста лет? — Я невольно подняла свечу выше.

— Н-нас спрятала здесь прежняя хозяйка. Д-давным-давно, до ваших Сент-Клеров. Когда она умерла, м-мы остались в подвале. Наверху потом жили другие. Нас н-не замечали — мы старались.

Правая голова молчала. Она смотрела на мою свечу с таким выражением, с каким алкоголик смотрит на бутылку водки.

— Огонь, — прошептала она наконец. — Красивый. Можно потрогать?..

— НЕТ! — рявкнули две другие головы хором.

Я стояла и смотрела на это... это... я даже не знала, как это назвать. Трёхголовый дракон размером с кошку, который триста лет живёт в подвале заброшенного поместья и разговаривает сам с собой.

Нормально. Абсолютно нормально. Ничего необычного.

— Ладно, — сказала я, когда пауза затянулась. — Горыныч...

— Джулиус Бранинг Валиус Великолепный! — Средняя голова вздёрнула подбородок с обиженным достоинством.

— ...пошли наверх. Накормлю тебя чем-нибудь приличнее мышей.

Все три головы уставились на меня с одинаковым выражением шока.

— Вы... вы нас не выгоните? — спросила левая голова. — Н-не убьёте?

— Зачем мне тебя убивать? — Мне стало неловко от того, как серьёзно он этого боялся.

— В-все хотят убить. Д-драконьи карлики — позор рода. Н-нас обычно топят при рождении.

Что-то сжалось у меня внутри. Этот маленький уродец, эта насмешка над величественными драконами — его топят при рождении? Как котят?

— Меня никто не топил, — сказала я. — И тебя не буду. Пошли.

Я развернулась и пошла к лестнице.

За спиной — тишина. Потом — шорох, скрежет когтей по камню, и три голоса, спорящие шёпотом:

— Она сумасшедшая! — Средняя голова проводила меня недоверчивым взглядом.

— М-может, добрая? — Левая вытянулась следом — робко, с надеждой.

— Она назвала меня Горынычем! ГОРЫНЫЧЕМ! Это даже не имя! — Джулиус сердился уже больше для порядка.

— Идёшь или нет? — бросила я через плечо.

— Иду! — отозвалась средняя голова с достоинством. — Но только потому, что здесь холодно, а не потому, что вы приказали!

Ага. Конечно.

Мари, увидев дракона, упала в обморок.

Я её понимала. На последних ступенях он запутался в собственных лапах, и я подхватила его, сразу пожалев об этом. Не каждый день видишь, как твоя госпожа поднимается из подвала с трёхголовой тварью под мышкой. Хотя «под мышкой» — это громко сказано. Эта скотина весила килограммов пять и царапалась, как бешеная кошка.

— Положи меня! — вопила средняя голова. — Это унизительно!

— Перестань дёргаться! — Я перехватила его крепче, опасаясь выронить.

— Я — потомок Великого Валиуса! Меня не носят, как куль с картошкой!

— М-может, не стоило идти? — паниковала левая голова. — М-может, вернёмся в подвал?

— Огонь! — восторженно вопила правая голова, завидев камин. — ОГОНЬ! МОЖНО?!

— Нет!

Габриэла и Жизель сидели у камина и смотрели на это представление с выражением, которое я не могла прочитать. То ли ужас, то ли восторг, то ли «мама окончательно сбрендила».

— Мама, — осторожно начала Габриэла, — это что?

— Это... — Я опустила дракона на пол и выпрямилась, переводя дыхание. — Это Горыныч. Он будет жить с нами.

— Я НЕ ГОРЫНЫЧ! Я — Джулиус...

— Бранинг Валиус Великолепный, да-да. — Я махнула рукой. — Дети, познакомьтесь.

Жизель — моя маленькая Жизель, которая боялась собственной тени — вдруг встала, подошла к дракону и присела перед ним на корточки.

— Ты красивый, — сказала она.

Все три головы замерли.

— Ч-что? — выдавила левая.

— Красивый, — повторила Жизель и протянула руку, чтобы погладить.

— Осторожно! — Я дёрнулась вперёд, но...

Ничего не произошло. Жизель гладила среднюю голову, и та — о чудо! — не кусалась. Не шипела. Просто сидела с выражением абсолютного шока на морде.

— Т-ты не боишься? — спросила левая голова.

— Ты меня не обижаешь, — серьёзно сказала Жизель, хотя пальцы её ещё дрожали. — И чешуя тёплая.

— Разумеется, тёплая. Я дракон, — буркнул Джулиус, старательно не шевелясь под её ладонью.

— Всё равно красивый. — Жизель сказала это без улыбки, будто исправляла досадную ошибку взрослых.

Средняя голова повернулась ко мне. В её глазах было что-то странное. Что-то, похожее на...

— Эта маленькая человеческая особь, — изрекла она с достоинством, — приемлема.

— Рада, что ты одобряешь, — сухо ответила я.

— Я не одобряю. Я просто констатирую факт. — Он отвернулся от моей улыбки с напускной важностью.

— Можно я назову его Юлик? — спросила Жизель. — Джу-лиус — это сложно.

— ЮЛИК?! — Все три головы взвились одновременно. — Это ещё хуже, чем Горыныч!

— Мне нравится, — сказала Жизель и снова погладила его. — Юлик. Мой Юлик.

Дракон открыл рот — все три рта — чтобы возразить. И закрыл. Открыл снова. Закрыл.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Только для неё. Только для маленькой человеческой особи.

Я смотрела на свою младшую дочь — нет, не дочь, напомнила я себе, не мою дочь — которая сидела на полу и гладила трёхголового дракона. И чувствовала что-то странное.

Тепло. Вот что это было. Тепло где-то в районе сердца.

— Ладно, — сказала я вслух. — Значит, Юлик. Или Горыныч. Как кому удобнее. А теперь — ужинать. Все.

— Я не ем человеческую еду! — возмутилась средняя голова.

— А что ты ешь? — Я поставила перед ним миску, уже смягчившись.

— Мясо. Сырое. И иногда — мышей. Когда совсем голодно.

— Будешь есть то, что дают, и радоваться. — Мне хотелось накормить его сильнее, чем победить в споре.

Он уставился на меня своими шестью глазами. Потом — впервые за весь вечер — хмыкнул:

— Ты странная женщина. Не похожа на обычных герцогинь.

— Я не обычная герцогиня. — Я сдержала улыбку, но от его внимания стало неуютно.

— Вижу. — Средняя голова склонилась набок. — В тебе что-то... другое. Как будто ты — не ты.

Я замерла.

Он чувствовал. Эта маленькая трёхголовая тварь чувствовала, что я — не настоящая Марианна.

— Интересно, — протянул он. — Очень интересно.

— Ешь давай, — буркнула я. — Философ трёхголовый.

Но на душе стало неспокойно.

Ночью я не спала.

Лежала в кровати, смотрела в потолок с трещиной и думала.

О том, как странно сложилась жизнь. О том, что я — семидесятипятилетняя русская бабка — лежу в средневековом поместье с двумя чужими детьми и трёхголовым драконом в придачу. О том, что мой «муж» сейчас, наверное, пьёт где-то в своём замке и оплакивает потерянное.

И о том, что этот маленький уродец — Горыныч, Джулиус, Юлик, как его ни назови — почувствовал правду.

Что ещё он мог почувствовать? Что ещё он знал?

Дверь тихо скрипнула. Я подняла голову.

В комнату протиснулась маленькая фигурка — Жизель в ночной рубашке, с медведем в руках. А за ней — шлёп-шлёп-шлёп — ковылял дракон.

— Мама, — прошептала Жизель, — можно к тебе?

Я откинула одеяло.

— Иди.

Она забралась ко мне, прижалась боком. Дракон — нахал этакий! — запрыгнул в ногах и свернулся клубком.

— Юлик тоже хотел, — объяснила Жизель.

— Я не хотел! — возмутилась средняя голова шёпотом. — Я просто... слежу за безопасностью!

— У-угу, — зевнула левая голова. — К-конечно. Безопасность.

— Тепло, — мечтательно выдохнула правая голова, глядя на угасающий камин. — Красиво...

Я лежала в темноте, чувствуя тепло детского тела с одной стороны и тяжесть трёхголового дракона в ногах. И думала: может, не всё так плохо?

Может, в этом странном мире, в этом странном теле, с этими странными существами — можно жить?

— Мама, — сонно пробормотала Жизель, — а завтра мы посадим цветы?

— Зимой не сажают, солнышко. Весной. — Я погладила её по волосам, чувствуя, как она устраивается ближе.

— А когда весна? — Жизель приоткрыла глаза, обеспокоенная новым препятствием.

— Скоро. — Я старалась вложить в это слово тепло.

— Хорошо. — Она зевнула. — Я посажу для братика. И для Юлика. Юлик любит красное, правда, Юлик?

— Я люблю огонь, — буркнула средняя голова. — А не цветы.

— Огонь красный, — логично заключила Жизель. — Значит, посажу красные.

И заснула.

А я лежала, смотрела в темноту и улыбалась.

Впервые за... за очень долгое время.

Глава 5

Первую неделю в поместье я потратила на то, чтобы не сойти с ума.

Нет, серьёзно. Вы пробовали жить без электричества? Без водопровода? Без элементарного понятия о гигиене?! Я — пробовала. Полвека в отечественной медицине, где дефицитом было всё, от бинтов до совести начальства, — и то не подготовили меня к этому кошмару.

Воду таскали из колодца. Вёдрами. По обледеневшей тропинке. Каждое утро я смотрела, как Мари — бедная девочка, за что ей это? — тащит эти проклятые вёдра, и чувствовала себя надсмотрщицей на плантации.

— Давай хоть за дверью помогу, — сказала я на третий день, придерживая её перед Мари. После родов мне самой ещё нельзя было таскать тяжести, и от этого беспомощность злила вдвойне.

Мари уронила ведро и уставилась на меня так, будто я предложила ей станцевать голой на столе.

— Ваша Светлость! Вам нельзя! Вы же... вы же герцогиня!

— Я вижу, как ты надрываешься, — отрезала я, сердясь уже на себя. — Наймём кого-нибудь из деревни носить воду. На это денег пока хватит.

Она торопливо подхватила ведро и скрылась в кухне, причитая что-то про «позор» и «что люди скажут». Люди! Какие люди?! Мы живём в этой дыре вчетвером, не считая трёхголового недоразумения!

Кстати о недоразумении.

Горыныч — то есть Джулиус Бранинг Валиус Великолепный, как он настаивал — оказался идеальным соседом. В том смысле, что он постоянно ворчал, критиковал всё подряд и давал непрошеные советы. Прямо как соседка Зинаида Петровна, только с тремя головами и чешуёй.

— Ты неправильно топишь камин, — заявила средняя голова, наблюдая за моими попытками разжечь огонь.

— Да ну? — Я покосилась на него, раздражённо отряхивая руки.

— Дрова нужно класть пирамидой, а не кучей. Это элементарные знания, которыми владеет любой образованный дракон. — Он выговаривал наставление с наслаждением.

— Образованный дракон может подышать огнём и разжечь камин за секунду. — Я указала на холодные поленья, с трудом сдерживая насмешку.

Молчание. Потом — обиженное:

— Я... мы... наше пламя сейчас несколько... ослаблено. Триста лет без практики, знаете ли.

— Ослаблено — это как?

Правая голова — та самая, одержимая огнём — грустно выдохнула. Из её ноздрей вырвалось облачко дыма и жалкая искра, которая погасла, не долетев до дров.

— Вот так, — сказала средняя голова с достоинством. — Но это временно. Нужно просто восстановить форму.

— Угу. Через триста лет, может, и восстановишь. — Я сразу пожалела о колкости, увидев, как он сжался.

— Ты невыносима! — Джулиус обиженно отвернулся.

— Спасибо. Стараюсь. — Я смягчила голос, стараясь превратить резкость в шутку.

На пятый день случилось то, чего я боялась больше всего.

Заболел ребёнок.

Не мой — слава богу, тьфу-тьфу-тьфу. У Мари был младший брат в деревне, и кто-то из местных прибежал с новостью: мальчонка горит, кашляет, лекарь уже был, но ничего не помогает.

— Какой лекарь? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается знакомое чувство. То самое, которое заставляло меня вскакивать среди ночи и бежать в больницу.

— Местный, Ваша Светлость. Мэтр Гийом. Он пустил кровь, но мальчику только хуже...

Пустил. Кровь. Ребёнку с температурой.

Я встала так резко, что опрокинула чашку с травяным отваром (чай в этом мире не водился, а кофе был роскошью для королей).

— Где он живёт? Этот мальчик? — Мне уже не сиделось на месте.

— В деревне, Ваша Светлость. Но вам же нельзя... — Мари растерянно смяла край фартука.

— Мне всё можно. Показывай дорогу. — Резкость была от страха за мальчика, а не от храбрости.

Горыныч, дремавший у камина, поднял все три головы.

— Куда это ты собралась? — Джулиус настороженно потянул ко мне шею.

— Лечить. — Я не стала скрывать тревогу.

— Ты? Лечить? — Средняя голова хмыкнула. — С каких пор герцогини занимаются медициной?

— С тех пор, как в этом мире не осталось нормальных врачей.

Я накинула плащ — тяжёлый, шерстяной, воняющий овцами — и пошла к двери.

— Подожди! — Горыныч слетел с кресла и засеменил за мной на своих коротких лапках. — Я с тобой!

— Зачем? — Я остановилась, удивлённая его порывом.

— Затем, что ты — единственный человек за триста лет, который не пытался меня убить. Я должен следить за сохранностью инвестиции.

Инвестиции. Надо же.

— Только не путайся под ногами. — Я придержала дверь, уже благодарная ему за компанию.

— Я никогда не путаюсь! Я — Джулиус Бранинг...

— Валиус Великолепный, да-да. Пошли уже. — Я не смогла сдержать короткую улыбку.

Деревня оказалась в получасе ходьбы — десяток домов, сгрудившихся вокруг колодца, как испуганные цыплята вокруг курицы. Бедность била в глаза: покосившиеся заборы, латаные крыши, чумазые дети, которые при виде меня разбежались, как тараканы от света.

Дом, где жил больной мальчик, был самым маленьким. Внутри — темно, душно, пахнет болезнью и страхом. Женщина — мать, судя по всему — рухнула на колени, как только я вошла.

— Ваша Светлость! Какая честь! Мы не достойны!

— Встань, — сказала я. — Где ребёнок?

Люку, младшему брату Мари, было лет семь. Он лежал на узкой лавке, укрытый какими-то тряпками, и тяжело дышал. Лицо красное, губы сухие, на сгибе локтя — свежая повязка.

Кровопускание. Точно.

Я присела рядом, потрогала лоб — горячий, как печка. Приложила ухо к груди — хрипы. Посмотрела горло — красное, опухшее.

— Когда заболел? — Я смотрела на мать, стараясь не напугать её ещё сильнее.

— Три дня назад, Ваша Светлость. Сначала просто кашлял, а потом... — Она теребила повязку на собственной руке, сбиваясь от волнения.

— Лекарь когда был? — Мне пришлось повторить вопрос медленнее.

— Вчера. Пустил дурную кровь, сказал молиться. — Женщина с надеждой заглянула мне в лицо.

Молиться. Конечно. Универсальный рецепт средневековой медицины: пусти кровь, помолись, а если помрёт — значит, бог прибрал.

— Горыныч, — позвала я. — Иди сюда.

Он выглянул из-под моего плаща, куда забился от посторонних глаз. Мать мальчика взвизгнула и отшатнулась.

— Ч-что это?!

— Это мой... советник. Не обращай внимания. Горыныч, ты что-нибудь знаешь о лечении?

Средняя голова задумалась.

— В моё время драконы не болели. А людей... ну, их не особо лечили. Если человек заболевал — либо выздоравливал сам, либо умирал.

— Полезная информация. Спасибо. — Я с трудом подавила разочарование.

— Всегда пожалуйста. — Джулиус осёкся, наконец заметив моё выражение.

Я выпрямилась и огляделась. Так. Что у нас есть? Изба, очаг, котелок. Какие-то травы сушатся под потолком. Вода в ведре.

— Мне нужна горячая вода, — сказала я матери. — Много. И чистые тряпки, если есть. И мёд — есть мёд?

— Есть немного, Ваша Светлость... — Женщина торопливо кивнула, обрадовавшись хоть какому-то делу.

— Неси всё. — Я постаралась говорить спокойно, чтобы она не металась по избе.

Следующие два часа я занималась тем, чем занималась пятьдесят лет своей жизни — лечила. Без антибиотиков, без капельниц, без всего того, что в моём мире считалось базовым минимумом. Только руки, голова и упрямство.

Я сменила мокрую одежду, устроила мальчика удобнее, проветрила избу и следила за дыханием. Поить удавалось понемногу, когда он просыпался и мог глотать. Ни мёд, ни незнакомые травы не заменяли лекарства от тяжёлой инфекции — это я понимала слишком хорошо. Но уход, тепло без удушающего кутанья и чистая вода были тем, что я могла дать ему сейчас.

К вечеру температура спала.

Мальчик открыл глаза, попросил пить и снова уснул. Дыхание оставалось частым, но уже не таким мучительным. Это было облегчение, ещё не выздоровление.

— Сейчас ему легче, — сказала я матери, сдерживая желание пообещать невозможное. — Но я приду утром. Если опять начнёт задыхаться или перестанет просыпаться — сразу посылайте за мной. И никаких новых кровопусканий.

— Да, Ваша Светлость! Спасибо, Ваша Светлость! Благослови вас боги!

— Богов благодари, когда он полностью выздоровеет. — Я отвела глаза от её благодарного лица.

Я вышла из дома и обнаружила, что на улице собралась толпа. Человек двадцать — мужики, бабы, дети — стояли и смотрели на меня с выражением, которое я не сразу опознала.

Надежда. Это была надежда.

— Ваша Светлость, — выступил вперёд пожилой мужик в латаном тулупе, — а правда, что вы мальца вылечили? Без кровопускания?

— Ему стало легче, — ответила я, ещё прислушиваясь к кашлю за закрытой дверью. — Посмотрим, как пройдёт ночь.

Шёпот прошёл по толпе.

— А у меня спина болит, — сказала какая-то баба. — Уже год. Лекарь говорит — порча...

— Сначала осмотрю, — ответила я, устало потирая поясницу. — По одному слову «спина» причину боли не определишь.

— Чего?..

Я вздохнула. Господи, дай мне сил.

— Приходи завтра в поместье. Посмотрю. — Я устало поправила плащ, но пройти мимо уже не могла.

— Правда?! — Женщина недоверчиво прижала руку к груди.

— Правда. — Я кивнула, отвечая на её надежду.

И тут началось. Со всех сторон полезли люди со своими болячками — у кого зуб болит, у кого живот крутит, у кого дитё не спит ночами. Я стояла посреди этого бедлама и понимала, что только что открыла ящик Пандоры.

— Всё, всё! — Горыныч выбрался из-под плаща и зашипел на толпу. — Герцогиня устала! Приём завтра! Расходитесь!

Удивительно, но подействовало. Люди попятились, кланяясь и бормоча благодарности, и мы наконец смогли уйти.

— Ты, — сказала средняя голова, когда мы отошли достаточно далеко, — только что создала себе очень большую проблему.

— Знаю. — Я смотрела под ноги, чувствуя, как наваливается усталость.

— Местный лекарь тебя возненавидит. — Джулиус говорил уже без прежнего ехидства.

— Переживу. — Я отмахнулась, хотя его тревога передалась и мне.

— А если он нажалуется кому-нибудь важному? — Он не отставал, явно встревоженный.

— Тогда этому важному придётся объяснять, почему его лекарь убивает людей кровопусканием. — Злость помогла мне распрямить плечи.

Горыныч замолчал. Потом левая голова — та, что всегда паниковала — осторожно спросила:

— Т-ты правда врач? Н-настоящий?

— Была. В... другой жизни. — Я отвела взгляд от его внимательных глаз.

— Д-другой жизни?

Я не ответила. Шла по тропинке, слушая хруст снега под ногами, и думала о том, что только что сделала.

Лечила. Без лицензии, без образования (в этом мире), без права. Просто потому что не могла смотреть, как ребёнок умирает от того, что в моём мире лечилось за неделю.

Пятьдесят лет я была врачом. Пятьдесят лет спасала жизни, боролась со смертью, вытаскивала людей с того света. Я думала, что всё закончилось — пенсия, Канары, заслуженный отдых.

А оказалось — только начинается.

Дома меня встретила Габриэла.

Она стояла на крыльце — серьёзная, насупленная, похожая на маленькую сову в своём тёмном платье.

— Ты была в деревне, — сказала она. Не спросила — констатировала.

— Была. — Я остановилась перед дочерью, насторожившись.

— Лечила кого-то? — Она нахмурилась, не собираясь пропускать ответ.

— Лечила. — Я не стала прятать от неё усталые руки.

Она молчала, глядя на меня своими не по-детски взрослыми глазами.

— Раньше ты никогда не лечила, — сказала она наконец. — Раньше ты боялась крови.

Вот чёрт. Марианна боялась крови. А я — забыла об этом.

— Я изменилась, — ответила я осторожно. — После... после всего, что случилось.

— Ты не просто изменилась. — Габриэла спустилась с крыльца и подошла ближе. — Ты стала другим человеком. Совсем другим.

Умная девочка. Слишком умная.

— Это плохо? — Я старалась не показать, как важен мне её ответ.

Она думала. Долго, серьёзно, как взрослая.

— Нет, — сказала она наконец. — Новая ты мне нравится больше. Старая мама всё время плакала. А ты — нет.

У меня сжалось что-то в груди.

— Иди в дом, — сказала я. — Холодно.

Она кивнула и ушла. А я осталась стоять на крыльце, глядя на закат, и думала о том, что эта девочка — не моя дочь, нет, не моя — только что сказала мне самые важные слова за всю неделю.

«Новая ты мне нравится больше».

Может, в этом и есть смысл? Может, поэтому я здесь?

Горыныч выбрался из-под плаща и уселся рядом.

— Она права, знаешь, — сказала средняя голова. — Ты — не та женщина, которая жила здесь раньше. Я это чувствую.

— И что ты чувствуешь? — Я посмотрела на него слишком резко.

— Что-то... старое. Мудрое. — Он склонил голову набок. — Как будто в молодом теле живёт древняя душа.

Я усмехнулась.

— Мне семьдесят пять лет, Горыныч. Это достаточно древне для тебя?

— Семьдесят пять? — Все три головы уставились на меня. — Ты... ты шутишь?

— Нет. — Мне вдруг стало легче от этого короткого признания.

Молчание.

— Это, — медленно сказала средняя голова, — многое объясняет.

— Что именно? — Я устало усмехнулась.

— Почему ты не боишься. Почему командуешь так, будто делала это всю жизнь. Почему смотришь на всех нас — на этот мир, на драконов, на магию — как на... как на...

— Как на работу? — В груди потеплело от знакомого слова.

— Да! Именно! — Джулиус оживился, обрадованный тем, что его поняли.

Я пожала плечами.

— Потому что это и есть работа. Новая работа. Не та, которую я планировала, но... какая разница? Работа есть работа. Нужно делать — и делаешь.

Горыныч молчал. Потом левая голова тихо сказала:

— Т-ты странная. Но хорошая странная.

— Спасибо, Бранинг. — Я улыбнулась левой голове, и она растерялась ещё сильнее.

— М-меня зовут не... — Он осёкся. — П-подожди. Ты запомнила моё имя?

— Конечно. Джулиус — средняя голова, главный зануда. Бранинг — левая, паникёр. Валиус — правая, пироманьяк.

Тишина. Потом — впервые за всё время — все три головы заговорили одновременно, и в их голосах было что-то похожее на... удивление?

— Никто никогда не запоминал наши имена, — сказала средняя голова. — Все звали нас просто «трёхголовый уродец».

— Ну, вы и есть трёхголовый уродец. Но уродец с именами. — Я смягчила насмешку улыбкой, давая ему возможность ответить тем же.

И тут случилось невероятное.

Горыныч засмеялся.

Все три головы — хриплым, скрипучим, совершенно недраконьим смехом — но засмеялись.

— Ты, — сказал Джулиус, отсмеявшись, — ты мне нравишься, древняя душа в молодом теле. Ты — первый приличный человек за триста лет.

— Польщена. — Я не скрыла улыбки.

— Не стоит. Конкуренция была невысокой. — Он с довольным видом отвёл глаза.

Я фыркнула. Он фыркнул — всеми тремя носами.

И мы пошли в дом, где нас ждал ужин, тёплый камин и две девочки, которые — я наконец позволила себе это признать — становились мне не чужими.

Не дочерьми. Нет, до этого ещё далеко.

Но уже — не чужими.

Глава 6

Прошла неделя.

Нет, вру. Прошла вечность, растянутая на семь дней.

После моего визита в деревню жизнь изменилась. Теперь каждое утро у крыльца поместья собиралась очередь — как в советской поликлинике, только без талончиков и хамоватых регистраторш. Крестьяне приходили со всей округи: кто с больным зубом, кто с гнойной раной, кто с жалобами на «порчу», которая при ближайшем рассмотрении оказывалась банальным несварением желудка.

Я осматривала, перевязывала, учила мыть руки и кипятить перевязочный материал. Без антибиотиков, рентгена и лаборатории приходилось особенно хорошо помнить, где кончаются мои возможности. Люка я навещала ещё несколько дней; он поправлялся медленно. Позже привезли другого мальчика, Пьера, с тяжёлой лихорадкой — за ним пришлось следить три ночи. Такие случаи давали мне известность, которой я не искала, и страх: однажды одного ухода окажется мало.

— Ты превращаешь это поместье в лечебницу, — ворчал Горыныч, наблюдая, как я вправляю вывих очередному мужику, который умудрился свалиться с лошади.

— И что? — Я отозвалась, не отпуская руку пациента.

— Герцогини не занимаются медициной. Это неприлично. — Джулиус поджал губы, будто цитировал ненавистное правило.