Попаданка-разведенка, или ты нас не вернешь, Дракон

Кармен Луна

Попаданка-разведенка, или ты нас не вернешь, Дракон

Попаданка-разведенка, или ты нас (не) вернешь, Дракон!

Кармен Луна

Глава 1

Знаете, что самое обидное в жизни? Нет, не то, что пенсия маленькая, хотя и это тоже. И не то, что соседка Зинаида Петровна уже третий год рассказывает всему подъезду, как я ей неправильно давление измерила. Самое обидное — это когда ты пятьдесят лет горбатилась в больнице, спасала жизни, терпела идиотов-начальников, выслушивала бредни пациентов про «а вот мне соседка посоветовала», и вот наконец-то — НАКОНЕЦ-ТО! — летишь на заслуженный отдых на Канары...

И тут самолёт падает.

Нет, ну вы представляете? Я, Оксана Александровна Гордеева, семьдесят пять лет, врач-терапевт высшей категории, полвека стажа, три инфаркта у пациентов предотвратила голыми руками в коридоре поликлиники — и вот так бесславно заканчиваю свой путь где-то над Атлантикой?

Хотя, если честно, я должна была догадаться, что что-то пойдёт не так, ещё когда увидела эту стюардессу. Милая девочка, конечно, но когда она третий раз подряд спросила, не желаю ли я «водички или сочку», я поняла — мироздание надо мной издевается. Мне семьдесят пять, детка, а не пять! Я желаю коньяку и чтобы меня оставили в покое!

Но коньяку мне не досталось.

Вместо этого — оглушительный удар. Такой, знаете, когда понимаешь: всё, Оксана Александровна, отлеталась. Крики, визг, кто-то истошно молится, кто-то матерится (это, кажется, я). Скрежет металла — противный такой звук, от которого зубы сводит. Маски кислородные посыпались, как горох из дырявого мешка.

И темнота.

Чёрная, абсолютная, как моя надежда на отпуск.

«Ну вот и всё, — подумала я с каким-то даже философским спокойствием. — Здравствуй, тот свет. Надеюсь, там хотя бы очередей нет».

А потом меня словно выдернули из этой блаженной темноты за шкирку, как нашкодившего котёнка. И швырнули куда-то, где было... больно.

Очень больно.

Нет, вы не поняли. ОЧЕНЬ. БОЛЬНО.

Низ живота скрутило так, будто туда засунули раскалённый лом и провернули пару раз для верности. Я заорала — и голос был не мой. Тонкий, высокий, как у той самой стюардессы с «сочком».

— Тужьтесь, Ваша Светлость! Ещё немного! — Повитуха говорила испуганно, стараясь не показать мне страх.

Ваша что, простите?

Я разлепила глаза — и чуть не заорала снова, но уже по другой причине.

Надо мной склонились три женских лица. Три абсолютно незнакомых, перепуганных до синевы женских лица в каких-то... чепцах? Это что, карнавал? Косплей? Реконструкция?

— Давайте, миленькая, давайте! — причитала одна из них, и её руки — боже мой, ЧТО ОНА ДЕЛАЛА СВОИМИ РУКАМИ?!

Я рефлекторно глянула вниз и обнаружила три вещи.

Первое: я лежала на какой-то кровати с балдахином. Балдахин, Карл! Бордовый, с золотыми кисточками, как в плохом историческом фильме.

Второе: на мне было что-то вроде ночной рубашки, задранной до неприличия высоко.

И третье — самое главное, от чего мой врачебный мозг сначала завис, а потом выдал отчаянное «КАКОГО ЧЁРТА?!» — я рожала.

Я. Рожала.

Семидесятипятилетняя пенсионерка рожала!

Очередная схватка скрутила тело, и я поняла: нет, это не глюки. Это не предсмертные видения. Это очень, ОЧЕНЬ реально.

— Да чтоб вас всех! — выдохнула я сквозь зубы, и одна из повитух (а это явно были повитухи, господи боже мой) испуганно отшатнулась.

— Ваша Светлость, вам нельзя волноваться!

Мне нельзя волноваться?! МНЕ?! Я только что пережила авиакатастрофу, очнулась в чужом теле, которое зачем-то решило произвести на свет потомство, и мне нельзя волноваться?!

— Анестезию! — рявкнула я. — Эпидуралку! Хоть что-нибудь!

Повитухи переглянулись с таким видом, словно я заговорила на марсианском.

— Что изволите, Ваша Светлость? — Растерянность в её голосе пугала сильнее незнакомых стен.

О нет. О нет-нет-нет.

Я огляделась — насколько позволяла поза «умираю, но рожаю» — и окончательно поняла, в какую задницу попала. Каменные стены. Свечи. Камин размером с мою бывшую кухню. Гобелены на стенах с какими-то рыцарями и драконами.

Никакого электричества. Никаких мониторов. Никаких, чёрт побери, элементарных санитарных условий!

— Руки! — заорала я на повитуху, которая снова полезла куда не следует. — Руки помыла?!

— П-простите?.. — Она замерла, не решаясь снова ко мне прикоснуться.

— С мылом и чистой тёплой водой! — Я едва выговаривала слова между схватками. — А ножницы и ткань прокипятите!

Она смотрела на меня, как на умалишённую. А я смотрела на её руки — и видела под ногтями такое, от чего любой эпидемиолог схватился бы за сердце.

Господи, дай мне сил.

— Ладно, — процедила я сквозь очередную схватку. — Справимся. Я полвека в медицине. На районных дежурствах и роды приходилось принимать. Только бы сейчас… А-а-а!

Боль была адская. Нечеловеческая. Такая, от которой хочется или умереть, или убить того, кто это устроил.

— Головка! — взвизгнула одна из повитух. — Вижу головку!

Ну хоть какая-то хорошая новость. Хотя, если подумать, какая же она хорошая? Я рожаю непонятно чьего ребёнка, в непонятно каком теле, в непонятно какой эпохе — и это должно меня радовать?!

Я тужилась. Орала. Материлась так, что повитухи крестились — а крестились они как-то странно, не по-нашему. Проклинала тот момент, когда решила, что Канары — это хорошая идея. Проклинала стюардессу с её «сочком». Проклинала самолёт, Атлантику и вообще всё мироздание.

И вдруг — тишина.

Та страшная, звенящая тишина, которую я за свою карьеру слышала слишком много раз, чтобы не понять, что она означает.

Ребёнок не плакал.

— Дайте! — Я попыталась приподняться, но тело — это чужое, молодое, измученное родами тело — не слушалось. — Дайте мне его!

Повитухи суетились над маленьким неподвижным телом. Я заставила их поднести ребёнка ко мне, на тёплую сухую ткань, и попыталась помочь ему задышать. Всё, что знали руки, всё, что ещё могла сообразить голова, — я отдала ему. Повитуха поддерживала меня под плечи; другая выполняла мои отрывистые команды. Здесь не было ни оборудования, ни неонатолога, а я сама едва держалась в сознании. Но отсутствие крика ещё не означало, что можно сдаться.

— Давай же… — Голос сорвался. Время распалось на бессмысленные отрезки: попытка, проверка, снова попытка. Ни дыхания. Ни сердцебиения. Я продолжала, пока собственные руки не перестали слушаться и пока не стало ясно: вернуть его не удалось.

И тогда одна из них повернулась ко мне. Бледная, с трясущимися губами, с глазами, полными слёз.

— Он не вернулся, Ваша Светлость, — прошептала она, осторожно накрывая ребёнка. Я знала. От этого знания было страшнее, чем от любых чужих слов.

Знаете, есть такая боль, которую невозможно описать словами.

Физическая — это ерунда. Физическую можно перетерпеть, переждать, залить обезболивающим. А вот когда что-то внутри тебя — не в теле, а глубже, в самой душе — рвётся с таким звуком, будто лопается последняя струна на старой гитаре...

Я это уже переживала.

Давно. Так давно, что, казалось, забыла. Мне было тридцать восемь, когда я тоже лежала на больничной койке — правда, нормальной, не этот средневековый ужас — и мне говорили те же слова. «Не дышит». «Мы сделали всё возможное». «Мне очень жаль».

Мой ребёнок. Мой единственный шанс стать матерью.

И вот — опять.

Опять?!

Я смотрела на повитух, которые закутывали крошечное тельце в белую ткань, и чувствовала, как что-то внутри меня окончательно ломается. Какая разница, что это чужое тело? Какая разница, что я понятия не имею, как здесь оказалась? Это был ребёнок. Живой — до какого-то момента — ребёнок, который так и не увидел этот мир.

— Уйдите, — прошептала я. — Все уйдите.

— Но, Ваша Светлость... — Повитуха прижала ткань к груди и не двинулась.

— ВОН!

Они отступили за ширму. Старшая не решилась оставить роженицу без присмотра: прежде пришлось убедиться, что послед отошёл и кровотечение не усиливается. Только когда мои руки перестали холодеть, она вышла за дверь, оставив её приоткрытой. Я осталась одна — настолько, насколько это было возможно в комнате, ещё пахнувшей родами и смертью.

Одна — в чужом теле. В чужом мире. С чужой болью, которая почему-то ощущалась до ужаса своей.

Я закрыла глаза и попыталась думать рационально. Я же врач, в конце концов! Я должна анализировать, делать выводы, искать логику!

Итак. Самолёт упал — это факт. Я должна была умереть — тоже факт. Вместо этого я очнулась в теле молодой женщины — предположительно аристократки, судя по этим «Ваша Светлость» — в каком-то средневековом антураже. И родила мёртвого ребёнка.

Бред? Абсолютный. Реальность? К сожалению, да.

И тут в мою голову — или голову этого тела? — хлынули воспоминания. Чужие. Яркие. Обжигающие, как расплавленный металл.

Я увидела... себя? Нет, не себя. Её. Марианну. Молодую женщину с золотыми волосами и синими глазами, которая шла по какому-то саду, придерживая подол платья...

Марианна де Сент-Клер. Герцогиня. Жена герцога Армана де Сент-Клер.

Воспоминания сменялись, как кадры старого фильма. Свадьба — пышная, с фейерверками и сотнями гостей. Рождение Габриэлы. Через четыре года — Жизели. Жизнь в замке — балы, приёмы, бесконечные визиты...

И вдруг — удар под дых.

Картинка стала чёткой, почти осязаемой. Я — Марианна — иду к фамильному павильону. Хочу позвать мужа на прогулку. Толкаю дверь и...

Он там. Мой муж. Герцог Арман де Сент-Клер, красавец с тёмными волосами и глазами цвета расплавленного золота.

В объятиях другой женщины.

Рыжеволосой. Наглой. С таким самодовольным выражением лица, что хотелось врезать ей кулаком — но Марианна не умела бить. Марианна только застыла на пороге, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Марианна! — Голос мужа. Испуганный. Виноватый. — Это не то, что ты думаешь!

О, классика. Бессмертная, нетленная классика всех изменщиков мира — от средневековья до двадцать первого века.

И Марианна... Бедная, глупая, наивная Марианна почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Как начинается боль — сначала слабая, потом всё сильнее. Как ноги подкашиваются...

Схватки. Преждевременные. В семь месяцев.

Из-за него. Из-за этого красавчика, который не смог держать свой герцогский отросток в герцогских штанах.

Воспоминания схлынули, оставив меня — Оксану? Марианну? Оксану-Марианну? — на этой чёртовой кровати с балдахином, опустошённую и злую одновременно.

Значит, вот что случилось перед родами. Как врач, я не могла по обрывкам памяти установить, почему погиб ребёнок. Недоношенность, тяжёлые роды, помощь, которой здесь не оказалось вовремя… Но во мне сейчас говорила не врач. Женщина, пережившая чужое предательство и свою потерю, видела перед собой только его.

Изменил. Муженёк изменил. С какой-то рыжей вертихвосткой.

И ребёнок умер.

Я почувствовала, как в груди закипает ярость. Та самая ярость, которую я последний раз испытывала, когда главврач попытался списать на меня собственную ошибку, а документы, которые её подтверждали, — замять.

Ишь ты, благородная дурочка, — с горечью подумала я. — Вот тебе и высший свет. Везде одни и те же грабли, только у этих грабель позолоченные черенки.

И в этот момент дверь скрипнула.

Я повернула голову — и увидела его.

Армана де Сент-Клер. Собственной персоной.

Высокий. Тёмные волосы растрёпаны. Рубашка расстёгнута у горла. Глаза — действительно золотые, надо же — полны тревоги и вины.

Красивый. До отвращения красивый. Как все эти подонки, которые думают, что им всё позволено.

Он шагнул вперёд, и его губы дрогнули:

— Марианна... Я...

И тут во мне что-то лопнуло.

Может, последние остатки терпения. Может — выдержки, которую я копила семьдесят пять лет. А может — просто вся боль этого дня, эта двойная, тройная, бесконечная боль, нашла выход.

Я приподнялась на локтях — тело протестовало, но мне было плевать — и ткнула в него пальцем. Дрожащим. Обвиняющим.

— Убирайтесь! — Голос сорвался на хрип, но это было неважно. — Вы... вы убили моего ребёнка!

Его лицо стало белым. Мертвенно белым, как та ткань, в которую завернули младенца.

— Марианна, я клянусь, это была ошибка... помутнение... Я не знаю, что на меня нашло! — Арман торопился, будто словами ещё можно было остановить случившееся.

Ошибка. Помутнение.

Я почувствовала, как губы растягиваются в улыбке — страшной, наверное. Не той улыбке, которой улыбаются от радости.

— Ошибка? — переспросила я тихо. Слишком тихо. — А ребёнок, который теперь лежит мёртвым — это тоже ошибка? Помутнение?

Он сделал ещё шаг. Потянулся ко мне — и я отшатнулась так резко, что чуть не упала с кровати.

— Не прикасайтесь ко мне! — Мой голос зазвенел, как натянутая струна. — Я не верю вам, герцог. И не хочу видеть. Никогда.

Он стоял, как громом поражённый. Открывал рот — и закрывал. Как та самая рыба, которой когда-то была бедная Марианна.

— Вон, — добавила я почти ласково. — Пошёл вон из моих покоев.

И он ушёл.

А я осталась.

Одна. В чужом мире. В чужом теле. С чужой болью — и своей собственной, которая никуда не делась за эти тридцать семь лет.

Я посмотрела на свои руки — изящные, с тонкими пальцами, без единой морщинки. Руки молодой женщины. Руки герцогини Марианны де Сент-Клер.

И подумала: «Ну что ж, Оксана Александровна. Кажется, отпуск отменяется. Зато теперь у тебя есть новая работа — навести порядок в этом бардаке».

Потому что если жизнь научила меня чему-то за семьдесят пять лет — так это тому, что сидеть и плакать можно, но недолго. А потом надо вставать и действовать.

Даже если ты только что родила мёртвого ребёнка. Даже если твой муж — изменщик. Даже если ты понятия не имеешь, куда попала и как отсюда выбраться.

Встать. И. Действовать.

Но это будет завтра. А сейчас...

Сейчас я закрыла глаза и позволила себе одну-единственную слезу. Маленькую. Солёную. По щеке, которая больше не была моей — и всё-таки была.

За окном выла метель, в камине потрескивали дрова, а где-то в глубине замка рыдал мужчина, который только что потерял сына.

И я рыдала вместе с ним — беззвучно, бесслёзно, всем своим существом.

А потом посмотрела на своё отражение в тусклом зеркале напротив кровати. Золотые волосы, разметавшиеся по подушке. Синие глаза, покрасневшие от слёз. Хрупкие плечи под белой ночной рубашкой.

Двадцать семь лет. Герцогиня. Красавица.

А внутри — семидесятипятилетняя русская бабка, которая точно знает одно:

Этим козлам тут мало не покажется.

Глава 2

Спать я так и не смогла.

Нет, не потому что кровать была неудобной — как раз наоборот, эта средневековая лежанка оказалась мягче, чем мой диван в хрущёвке, который я покупала ещё при Брежневе. И не потому что в камине слишком громко трещали дрова — хотя трещали они знатно, словно там горел не дуб какой-нибудь благородный, а целый сарай со всем содержимым.

Я не спала, потому что моя голова превратилась в филиал сумасшедшего дома.

Воспоминания Марианны наползали на мои собственные, как тараканы в общежитии мединститута — стоило прихлопнуть одного, выползали три новых. Я закрывала глаза и видела то коридоры родной поликлиники, то бальные залы с хрустальными люстрами. То запах хлорки и карболки, то аромат французских духов и пудры. То лицо Зинаиды Петровны, которая жаловалась на давление, то физиономию какой-то графини, которая жаловалась на скуку.

И между всем этим — как заноза под ногтем — одна и та же картина.

Он. Она. Павильон.

Муженёк мой распрекрасный в объятиях рыжей кобылы.

К утру я знала о своей новой жизни достаточно, чтобы составить полную клиническую картину. И картина эта, доложу вам, была та ещё.

Итак, меня теперь звали Марианна де Сент-Клер. Двадцать семь лет, рост метр шестьдесят пять, вес до беременности — килограммов пятьдесят, не больше. Кожа да кости, если честно. Видимо, здешние аристократки считали, что есть — это моветон.

Замужем за герцогом Арманом де Сент-Клер — тридцать лет, красавец писаный, всеобщий любимец, владелец половины провинции и, судя по всему, морали размером с напёрсток.

Двое детей. Габриэла — десять лет, серьёзная не по годам. Жизель — шесть лет, хрупкая как тростинка.

И ещё один ребёнок — тот, которого больше нет.

Я лежала в темноте, смотрела в потолок — высоченный, с какой-то росписью, которую не могла разглядеть — и думала.

Нет, не о том, как вернуться домой. И не о том, реально ли всё происходящее или это предсмертная галлюцинация моего угасающего мозга. Какая, к чёрту, разница? Боль была реальной. Тело было реальным. И этот ребёнок, которого завернули в белую ткань и унесли куда-то — он тоже был реален.

Я думала о том, что это — вторая потеря.

В тридцать восемь лет — настоящей жизни, Оксаны Александровны — случилось то, что я потом тридцать семь лет пыталась забыть.

Муж. Да, у меня был муж. Витенька, Виктор Сергеевич, инженер на заводе, хороший мужик, непьющий — редкость по тем временам. Мы пять лет пытались завести ребёнка. Пять лет анализов, процедур, народных средств и бабкиных заговоров (да, я тоже была молодой и глупой).

И наконец — две полоски. Счастье. Планы на будущее. Имена — мальчику Сашенька, девочке Леночка.

А потом — восьмой месяц. Я шла с работы, поскользнулась на обледеневшем крыльце...

Не буду рассказывать подробности. Скажу только, что после этого Витенька ушёл через год. Не смог, видите ли, жить с «неполноценной» женщиной. А я осталась. И больше никогда не пыталась стать матерью.

Зачем я это вспоминаю? Затем, что сейчас, лёжа в этой дурацкой кровати с балдахином, я чувствовала ту же самую боль. Один в один. Будто никуда она не девалась все эти годы — просто пряталась где-то в глубине, ждала удобного момента.

Дождалась.

Вот тебе, Оксана Александровна, второй заход. Вот тебе ещё одна возможность почувствовать, как рвётся что-то внутри. Как вытекает из тебя жизнь — не кровь, нет, что-то важнее. Надежда, может быть. Или вера в справедливость.

Я перевернулась на бок — тело протестовало, всё ещё слабое после родов — и уставилась в темноту.

— Хватит, — сказала я себе вслух. — Хватит, Оксана. Ты не на это подписывалась.

Хотя, строго говоря, я вообще ни на что не подписывалась. Я летела на Канары пить сангрию и загорать. А не вот это вот всё.

Рассвет пробрался в комнату как-то незаметно — серый, унылый, под стать моему настроению. Вместе с рассветом явилась целая делегация.

Сначала — горничные. Три штуки, одна другой испуганнее. Они вплыли в комнату, как утки на пруд, — шурша юбками и избегая смотреть мне в глаза.

— Доброе утро, Ваша Светлость, — пискнула первая, самая молоденькая. — Как вы себя чувствуете?

Как я себя чувствую? Отличный вопрос!

Давай-ка перечислим. Я умерла в авиакатастрофе. Очнулась в чужом теле. Родила мёртвого ребёнка. Узнала, что муж — изменщик. Не спала всю ночь. И сейчас мне хочется одновременно плакать, орать и врезать кому-нибудь по морде.

— Превосходно, — ответила я. — Просто чудесно. Порхаю, как бабочка.

Горничные переглянулись. Видимо, прежняя Марианна так не разговаривала.

Ну что ж, привыкайте, девочки. Теперь здесь новая хозяйка.

— Принесите мне поесть, — скомандовала я. — Чего-нибудь существенного. Мясо есть? Бульон? И хлеба. Много хлеба.

— Но, Ваша Светлость... — замялась старшая горничная, — после родов полагается молочная диета...

— Кем полагается? — Я с трудом подавила раздражение.

— Лекарем... — Горничная опустила глаза.

— Он уже предлагал кровопускание? — Я поморщилась: после вчерашней кровопотери одна эта мысль вызывала дурноту.

Молчание.

— Вот и я о том же. Несите мясо. И если в этом замке есть что-нибудь похожее на чай — несите и его.

Они умчались так, будто за ними гнался сам дьявол. Я же откинулась на подушки и позволила себе усмехнуться.

Маленькая победа. Но начинать-то с чего-то надо.

Завтрак принесли быстро — видимо, на кухне уже привыкли к странностям хозяйки, или просто боялись переспрашивать. Мясо оказалось каким-то птичьим — то ли куропатка, то ли фазан, я в этих деликатесах не разбиралась. Бульон был наваристый, жирный, явно на костях. Хлеб — белый, пышный, свежий.

Я ела и думала.

Думать было о чём. Например, о том, что мне теперь делать с этой жизнью. С этим телом. С этим миром, где нет антибиотиков, асептики и элементарного понимания гигиены.

С этим мужем.

С этими детьми.

О детях я старалась не думать. Потому что каждый раз, когда в голове всплывали воспоминания Марианны о маленьких ручках и смешных косичках, внутри что-то сжималось.

Это не мои дети. Не. Мои.

Я — Оксана Александровна Гордеева. Семьдесят пять лет. Никаких детей. Никаких внуков. Только племянник Серёжа в Воронеже, который звонит раз в полгода попросить денег.

А эти девочки... Габриэла и Жизель... У них есть мать. Была. Марианна.

Которая теперь — я?

Голова шла кругом.

Я допила бульон, отставила чашку и только собралась обдумать план действий, как дверь снова открылась.

На этот раз на пороге стояла женщина постарше. Высокая, статная, с седыми волосами, убранными в строгую причёску, и взглядом, от которого хотелось встать по стойке смирно.

Свекровь. Память Марианны услужливо подсказала: вдовствующая герцогиня де Сент-Клер. Мать Армана. Гроза всего герцогства.

— Марианна, — произнесла она тоном, от которого даже моя бывшая заведующая отделением позавидовала бы. — Нам нужно поговорить.

Ну разумеется. Куда ж без разговоров.

— Входите, — милостиво разрешила я, хотя она уже вошла.

Свекровь приблизилась к кровати и окинула меня цепким взглядом. Оценивающим. Я почувствовала себя первокурсницей на экзамене по анатомии — и мне это категорически не понравилось.

— Ты выглядишь... неплохо, — наконец изрекла она. — Для женщины, которая только что потеряла ребёнка.

— А как я должна выглядеть? — поинтересовалась я. — Рвать на себе волосы? Биться головой об стену?

Её бровь поползла вверх. Видимо, прежняя Марианна так не огрызалась.

— Я пришла поговорить об Армане. — Элеонора выпрямилась ещё сильнее, словно приготовилась к удару.

— О вашем сыне-изменщике? — Горечь оказалась острее, чем я ожидала.

— О моём сыне, — отчеканила она, — который совершил ошибку. Глупую, непростительную ошибку, из-за которой погиб мой внук.

По крайней мере, она не пыталась его оправдывать. Уже что-то.

— И что вы хотите от меня услышать? — Я откинулась на подушки, рассматривая эту железную леди с интересом энтомолога, изучающего редкий вид жука. — Что я его прощаю? Что всё забыто?

— Боже упаси. — Свекровь опустилась в кресло у кровати — величественно, словно на трон. — Я хочу сказать другое. Арман сломлен. По-настоящему сломлен. Он не выходит из кабинета, пьёт с самого утра и не отвечает даже мне. Если ты хочешь его наказать — ты уже добилась своего.

Я хочу его наказать?

Интересная мысль. Хотя нет, не хочу. Мне, если честно, вообще на него плевать. Этот красавчик — проблема прежней Марианны. Хрупкой, нежной, влюблённой Марианны, которая упала в обморок, увидев его с любовницей.

Я — не она.

— Мне нет дела до вашего сына, — честно ответила я. — Пусть пьёт, пока печень не откажет. Или пусть не пьёт. Его выбор.

— А дети? — Свекровь подалась вперёд. — Им есть дело. Они не понимают, что происходит. Почему папа не выходит из кабинета. Почему мама не хочет их видеть. Почему их братик... — Она осеклась.

Дети.

Опять эти дети.

— Я... — начала я и замолчала.

Потому что что я могла сказать? Что я — не их мать? Что я понятия не имею, как с ними разговаривать? Что последний раз я общалась с детьми лет двадцать назад, когда племянник Серёжа приезжал на каникулы, и уже тогда мы друг друга не понимали?

— Они придут к тебе сегодня, — безапелляционно заявила свекровь. — Так будет лучше для всех.

— А моего мнения никто не спрашивает? — Я невольно вцепилась в край одеяла.

— Нет. — Она поднялась. — Ты — их мать. Веди себя как мать.

И вышла. Вот так просто — развернулась и вышла, оставив меня с открытым ртом и кучей возражений, которые я не успела высказать.

Вот же старая грымза! Командует тут, как у себя дома!

Хотя... технически это и есть её дом. Фамильный замок Сент-Клеров, где она прожила всю свою замужнюю жизнь.

Ладно. Дети так дети. Справлюсь как-нибудь. Я же врач, в конце концов. Я работала в детском отделении — целых два года, пока не сбежала к взрослым. Дети — это просто маленькие люди. С маленькими проблемами.