Полная версия
Прешовские коняры
«Были».
«Так какой лошади?»
Якуб долго не отвечал.
Потом сказал:
«Враника».
Мартин перестал улыбаться.
Враника он знал.
«Но Враника здесь уже нет».
«Знаю».
«Значит, ты ошибся».
Якуб кивнул.
«Наверное».
На этом разговор закончился.
Прошла зима.
Пришла весна.
Потом лето.
О происшествии с крышей постепенно забыли.
Однажды после полудня на конный завод пришёл мужчина, которого Якуб не знал. Он привёз новости и между делом упомянул нескольких лошадей, которые когда-то прошли через Прешов.
Якуб спросил его:
«Ты ничего не знаешь о Вранике? Большой тёмный жеребец. Правая задняя немного скованная».
Мужчина задумался.
«Враник…»
Потом кивнул.
«Знаю».
Якуб ждал.
«Он пал зимой».
«Когда?»
Мужчина пожал плечами.
«Точно не знаю. Была сильная метель. Где-то в начале зимы».
Якуб ничего не сказал.
«Ты его знал?»
«Знал».
Мужчина ушёл.
Якуб остался у дверей конюшни.
Точного дня он так никогда и не узнал.
А может быть, и не хотел узнавать.
Молодые конюхи ещё много лет пытались его проверять.
«Кто идёт?» — спрашивали они, когда за стеной раздавался стук копыт.
Якуб слушал.
«Бело».
Или:
«Рыжий».
Или:
«Тот новый из третьей конюшни».
Чаще всего он был прав.
Когда ошибался, смеялся вместе с остальными.
Лишь однажды, когда он уже был очень стар, один молодой конюх спросил его:
«Вы действительно узнаёте каждую лошадь по шагам?»
Якуб опёрся на палку.
Посмотрел во двор.
«Нет».
Молодой человек был разочарован.
«Так это просто говорят?»
«Почти каждую узнаю».
«А какую не узнаёте?»
Якуб усмехнулся.
«Ту, которой уже не по чему ходить».
Молодой человек не понял.
Якуб ему не объяснил.
И говорят, что ещё долго после этого, когда зимой на Сабиновской улице выпадал свежий снег и ночь была такой тихой, что слышался треск дерева в конюшнях, старые конюхи иногда переставали работать и прислушивались.
Не потому, что верили в призраков.
У конюхов не было много времени на такие вещи.
Но они знали, что лошади слышат то, чего не слышит человек.
Чувствуют то, чего человек не чувствует.
И иногда предупреждают человека раньше, чем он поймёт, что ему угрожает опасность.
Действительно ли в ту зимнюю ночь Враник ходил по заснеженному двору, никто так никогда и не смог доказать.
Возможно, Якуба разбудил треск дерева.
Возможно, ветер бил чем-то о стену в равномерном ритме.
Возможно, старый конюх, всю жизнь слушавший стук лошадиных копыт, в полусне превратил обычный звук в шаги коня, которого любил.
Всё это возможно.
Но Якуб Крижан до самой смерти утверждал одно.
Что в ту ночь он проснулся не от треска крыши.
Его разбудила лошадь.
А когда его спрашивали, как он может быть в этом так уверен, он всегда отвечал одинаково:
«Потому что человек может забыть имя лошади.
Может забыть её масть.
Через годы, возможно, забудет даже её облик.
Но если он прошёл с ней часть своей жизни, её шаг он не забудет никогда».
О подкове из-под Сабиновской улицы
Когда работаешь с лошадьми долгие годы, подковы перестают быть чем-то, на что человек обращает особое внимание.
Они повсюду.
Висят на стенах кузниц, лежат возле наковален, перевозятся в мешках, изношенные отбрасываются в сторону, а новые ждут своего часа. Одна служит долго, другая расшатывается через несколько недель, а какая-нибудь теряется на дороге так, что её уже никто не находит.
Для кузнеца подкова — прежде всего кусок железа.
Она должна подходить.
Не должна давить.
Не должна быть ни слишком короткой, ни слишком длинной.
И должна быть прибита так, чтобы после выхода из кузницы лошадь шла лучше, чем до этого.
По крайней мере, так говаривал Самуэл Ковач, который подковывал лошадей при прешовском конном заводе на Сабиновской улице.
Фамилия у него была такая, что молодые часто над ним посмеивались.
«Самуэл, что бы ты делал, если бы твоя фамилия была Пекарь?»
«Пёк бы хлеб».
«А если бы Мясник?»
«От вас был бы покой».
Самуэл не любил лишних разговоров.
Он был могучим мужчиной с чёрными усами, широкими плечами и предплечьями, обожжёнными искрами. Когда он держал молот, тот казался в его руке меньше, чем был на самом деле.
Лошади его не боялись.
Это он считал большей похвалой, чем всё, что люди могли сказать о его работе.
«Лошадь знает, кто боится, — говаривал он. — А ещё лучше знает, кто хочет причинить ей боль».
В кузнице на Сабиновской улице с самого утра было жарко.
Мех нагнетал воздух в огонь, железо раскалялось докрасна, а молот бил по наковальне.
Дзинь.
Дзинь.
Дзинь.
Когда Самуэл прикладывал раскалённую подкову к копыту, воздух на мгновение наполнялся резким запахом жжёного рога.
Молодые лошади иногда нервно дёргали при этом ногой.
Старые уже знали, что будет дальше.
Самуэл всегда сначала гладил их по плечу.
Не потому, что был мягким человеком.
А потому, что лошадь, которая стоит спокойно, облегчает работу и себе, и кузнецу.
Одним весенним утром пришли рабочие ремонтировать часть дороги возле конного завода.
Зима в том году оставила Сабиновскую улицу разбитой. Вода стояла в выбитых местах, а колёса повозок оставляли глубокие колеи. Когда земля немного подсохла, начали выравнивать неровности.
Самуэл вышел из кузницы.
Несколько мужчин отбрасывали землю и камни.
«Если вы там такую яму сделаете, — крикнул он им, — мне придётся подковывать не только лошадей, но и ваши повозки».
Один из рабочих опёрся на лопату.
«Так иди помоги».
«Я исправляю то, что портите вы».
«А мы исправляем то, что портят ваши лошади».
Самуэл улыбнулся и вернулся к работе.
Через некоторое время что-то звякнуло.
Не так, как камень.
Кузнец знал этот звук.
Железо.
Он вышел наружу.
Один из рабочих держал в руке кусок ржавого металла.
«Самуэл! Для тебя работа!»
Он бросил ему предмет.
Самуэл поймал его.
Это была подкова.
Старая.
Очень старая.
Ржавчина покрывала её почти целиком, а один конец был повреждён. Несмотря на это, она сохраняла форму.
Самуэл повертел её в руках.
«Откуда она?»
Рабочий указал на землю.
«Оттуда».
«Как глубоко?»
«Не знаю. На штык лопаты».
Самуэл нахмурился.
«На один?»
«Может, немного глубже».
Кузнец очистил подкову большим пальцем.
«Что такое?» — спросил рабочий.
Самуэл не ответил.
Он подошёл к месту, где её нашли.
«Где именно?»
Рабочий показал.
Самуэл присел на корточки.
Посмотрел на вскрытую землю.
«Странно».
«Что?»
«Ничего».
Он вернулся в кузницу.
Положил подкову на стол.
Весь день время от времени поглядывал на неё.
Вечером взял её в руки и начал чистить.
Под слоем ржавчины показалось железо.
Она была изготовлена не так, как подковы, которыми пользовался он.
Была толще.
Немного уже.
Отверстия для подковных гвоздей располагались иначе.
Самуэл долго её рассматривал.
На одной ветви он заметил небольшую метку.
Сначала подумал, что это повреждение.
Очистил место лучше.
Там были две короткие насечки, пересекавшиеся крестом, а рядом с ними ещё одна.
Не украшение.
Скорее знак человека, который её изготовил.
Самуэл знал клейма нескольких кузнецов из Прешова и окрестностей.
Этого он не знал.
На следующий день он показал подкову старому конюху Юраю.
«Что скажешь?»
Юрай перевернул её.
«Подкова».
«Это я вижу».
«Тогда зачем спрашиваешь?»
«Посмотри».
Он показал ему метку.
Юрай прищурился.
«Не знаю».
«Я тоже».
«Значит, старая».
«Это я тоже вижу».
Юрай вернул её ему.
«Брось её к железу».
Самуэл этого не сделал.
Он повесил подкову на гвоздь возле наковальни.
И она осталась там.
На несколько недель.
Пока однажды утром не привели молодого жеребца.
Его звали Блеск.
Это имя он получил ещё до прибытия в Прешов, хотя Самуэл утверждал, что человек, который его так назвал, должно быть, обладал своеобразным чувством юмора.
Потому что Блеск вовсе не был резким.
Он был спокойным.
Высокий светло-гнедой жеребец с тёмной гривой, хорошими ногами и уравновешенным характером.
«Передняя правая», — сказал конюх, который его привёл.
Самуэл поднял копыто.
Подкова была повреждена.
«Где вы с ним ходите? По камням?»
«Расшаталась».
Самуэл снял её.
Осмотрел копыто.
Потом начал искать подходящую новую подкову.
Одна была широкой.
Другая узкой.
Третью пришлось бы слишком сильно подгонять.
Тут он посмотрел на стену.
На старую подкову.
Снял её с гвоздя.
Приложил к копыту.
Почти точно.
Самуэл нахмурился.
«Что?» — спросил конюх.
«Ничего».
«Будешь использовать эту?»
«Почему нет?»
«Но она же старая».
«Железо не знает, сколько ему лет».
Самуэл положил её в огонь.
Мех загудел.
Ржавое железо медленно нагревалось.
Сначала потемнело.
Потом покраснело.
Самуэл вытащил его клещами и положил на наковальню.
Молот зазвенел.
Раз.
Два.
Три.
Старая подкова менялась под его руками.
Не сильно.
Лишь настолько, чтобы точно подойти.
Когда он приложил её к копыту, Блеск остался спокоен.
Самуэл прибил её.
Конь поставил ногу на землю.
«Проведи его».
Конюх провёл его перед кузницей.
Блеск шёл ровно.
Самуэл кивнул.
«Хорошо».
И на этом вся история закончилась бы, если бы через три дня конюх не пришёл снова.
«Самуэл».
«Что?»
«Посмотри на Блеска».
«Что с ним?»
«Ничего».
«Тогда зачем мне на него смотреть?»
«Останавливается».
Самуэл поднял глаза.
«Где?»
«На улице».
«Лошадь иногда останавливается».
«Всегда в одном и том же месте».
Самуэл вышел наружу.
«Покажи».
Конюх отвёл Блеска дальше по Сабиновской, а затем вернулся с ним обратно.
Конь шёл спокойно.
Когда подошёл к месту перед конным заводом, замедлил шаг.
И остановился.
Самуэл посмотрел на землю.
Точно там, где рабочие несколькими неделями раньше нашли подкову.
«Иди», — сказал конюх.
Блеск сделал шаг.
Потом ещё один.
Прошёл дальше.
«Совпадение», — сказал Самуэл.
На следующий день он остановился снова.
На третий — тоже.
Когда шёл в противоположном направлении, останавливался на том же самом месте.
Он не боялся.
Не вставал на дыбы.
Просто опускал голову.
Иногда обнюхивал землю.
А потом шёл дальше.
Весть, конечно же, разнеслась.
«Подкова тянет его туда», — сказал один из молодых конюхов.
Самуэл посмотрел на него.
«Железо никого не тянет».
«Тогда почему он останавливается?»
«Потому что он лошадь».
«Раньше он там не останавливался».
«Раньше у него была другая подкова».
Молодой человек улыбнулся.
Самуэл понял, что сказал.
«Я не это имел в виду».
Но и сам начал испытывать любопытство.
Однажды вечером, когда улица была спокойной, он взял лопату.
Пришёл на то место.
Начал копать.
Сначала осторожно.
Потом глубже.
Земля.
Камни.
Ничего.
Через некоторое время лопата наткнулась на что-то твёрдое.
Самуэл отгрёб землю рукой.
Там был плоский камень.
Рядом второй.
Потом третий.
Старый слой дороги.
Ничего необычного.
Прешов менялся, и дороги вместе с ним. Старые покрытия оставались под новыми, новые ремонтировали, а спустя годы их накрывали следующие.
Самуэл уже хотел засыпать яму, когда между двумя камнями увидел что-то тёмное.
Он вытащил это.
Маленький кусок железа.
Очистил его.
Это был подковный гвоздь.
Старый.
Очень старый.
Самуэл присел на корточки.
Некоторое время смотрел на него.
Потом продолжил копать.
Нашёл второй.
И третий.
Больше ничего.
Никаких костей.
Никакого сокровища.
Никакой старой повозки.
Только три куска железа, которые могли пролежать в земле десятки лет.
Утром он показал их Юраю.
«Значит, когда-то там кто-то потерял подкову», — сказал конюх.
«Это мы знаем».
«Что ещё ты хочешь узнать?»
Самуэл пожал плечами.
«Почему она лежала так глубоко».
«Потому что старая».
«А почему Блеск останавливается именно там?»
Юрай рассмеялся.
«Так теперь ты меня спрашиваешь?»
Самуэл ничего не сказал.
На следующий день он снял с Блеска старую подкову.
Поставил ему новую.
Потом велел провести его по Сабиновской улице.
Конь подошёл к тому месту.
Замедлил шаг.
Самуэл задержал дыхание.
Блеск сделал шаг.
И прошёл дальше.
Не остановился.
Самуэл нахмурился.
«Ещё раз».
Они вернулись.
Блеск снова прошёл.
Не останавливаясь.
«Видишь? — сказал молодой конюх. — Дело было в той подкове».
Самуэл одёрнул его.
«Не говори глупостей».
«Тогда поставь её обратно».
«Зачем?»
«Чтобы мы знали».
Самуэл долго смотрел на него.
Потом взял старую подкову.
Снова прибил её Блеску.
После полудня его провели по улице.
Блеск подошёл к тому месту.
И остановился.
Никто не смеялся.
Самуэл подошёл к коню.
Поднял ему ногу.
Проверил копыто.
Подкова сидела хорошо.
Не расшаталась.
Не давила.
Конь не проявлял никаких признаков боли.
Самуэл опустил ногу обратно на землю.
Блеск опустил голову и обнюхал место.
Потом спокойно пошёл дальше.
«Ну что?» — спросил молодой конюх.
Самуэл не ответил.
Вечером он снял подкову.
Больше он никогда не прибивал её ни одной лошади.
Повесил обратно на гвоздь возле наковальни.
Годами она висела в кузнице.
Самуэл состарился.
Его чёрные усы поседели, а молот, который когда-то он держал часами, стал тяжёлым для его руки.
Молодые кузнецы пользовались новым железом.
Новыми инструментами.
Новыми подковами.
Старая подкова оставалась на стене.
Иногда кто-нибудь о ней спрашивал.
«Чья она?»
Самуэл отвечал:
«Дорожная».
«Что значит дорожная?»
«Я нашёл её под дорогой».
«А почему ты её не выбросишь?»
Самуэл улыбался.
«Потому что её уже однажды выбросили».
Больше он ничего не говорил.
А что же на самом деле произошло?
Возможно, старая подкова имела немного другую форму, и Блеск при ходьбе чувствовал разницу, которую человек не мог заметить.
Возможно, в месте, где её нашли, сохранился запах или в земле было что-то, что привлекало его внимание.
Возможно, поверхность дороги под весом коня звучала там иначе.
А может быть, Блеск в первый раз остановился случайно, а потом просто запомнил это место.
Тот, кто знает лошадей, знает, что их память иногда бывает лучше, чем думает человек.
Только одна вещь оставалась странной.
Однажды Самуэл тщательно очистил подкову.
На одной её ветви было старое кузнечное клеймо.
Две короткие насечки, пересекавшиеся крестом, а рядом с ними одна.
А когда несколько лет спустя ремонтировали старую часть стены возле Сабиновской улицы, Самуэл нашёл на камне прямо над землёй такой же знак.
Крест.
И рядом с ним одну короткую черту.
Это могло быть клеймо каменщика.
Могло быть совпадением.
Или оба знака означали что-то, чего уже никто не понимал.
Самуэл никого об этом не спрашивал.
Подкову со стены не снимал.
А когда однажды окончательно уходил из кузницы, оставил её там.
«Не заберёшь её с собой?» — спросил его молодой кузнец.
Самуэл обернулся у двери.
Посмотрел на старое железо.
«Нет».
«Почему?»
Самуэл немного подумал.
Потом сказал:
«Я нашёл её на Сабиновской».
Он открыл дверь.
«Так пусть и останется на Сабиновской».
И ушёл.
Что случилось с подковой потом, уже никто не знал.
Возможно, она оказалась среди старого железа.
Возможно, кто-то взял её на счастье.
А возможно, она и по сей день лежит где-то там, куда спустя много лет снова вернулась.
Потому что старые конюхи говаривали, что подкова принадлежит лошади лишь до тех пор, пока та её носит.
Потом она принадлежит дороге.
А дорога, как говорят, рано или поздно забирает обратно всё, что на ней осталось.
О жеребце, который не хотел, чтобы его продали
В те времена, когда на дорогах Шариша цокот конских копыт звучал чаще, чем что-либо другое, хорошая лошадь имела цену, которую нельзя было измерить одними деньгами.
Лошадь тянула плуг.
Возила древесину из леса, зерно с полей, товары на рынки и людей между городами и деревнями. Без лошадей многие дороги растянулись бы на целые дни, а иной хозяин едва ли справился бы и с половиной работы в своём хозяйстве.
А были и лошади, от которых ожидали совсем другого.
Они должны были быть сильными, здоровыми, выносливыми, хорошо сложенными и спокойного нрава. Такими, чьё потомство могло улучшить разведение лошадей далеко за пределами места, где они родились или выросли.
Именно поэтому на прешовский конный завод на Сабиновской улице приезжали люди из разных краёв.
Одни только смотрели.
Другие советовались.
А некоторые приезжали ради конкретной лошади.
Одним из коней, которые в то время стояли в прешовских конюшнях, был тёмно-гнедой жеребец по имени Карол.
В нём не было ничего сказочного.
У него не было ни белой гривы, ни необычной отметины на лбу. Он не был самым крупным жеребцом в конюшне, и при его появлении не произошло ничего такого, о чём потом рассказывали бы по всему городу.
Он был просто хорошим конём.
У него было крепкое телосложение, сильные ноги, широкая грудь и спокойные глаза.
Больше всего конюхи ценили в нём характер.
Карол редко пугался.
Ему не мешал стук дверей.
Чужие лошади его не беспокоили.
Во время чистки он стоял спокойно, а когда его вели, не тянул человека за собой.
«Если бы все были такими, — говаривал конюх Ян Лукач, — половины нашей работы не было бы».
Ян ухаживал за Каролом почти с самого его прибытия.
Каждое утро он открывал дверь конюшни, и ещё прежде, чем успевал сказать хоть слово, Карол уже поворачивал голову.
Он узнавал его шаги.
Узнавал звук ведра, которое тот нёс.
И, по всей видимости, узнавал даже тот момент, когда Ян запускал руку в карман пальто.
«Ничего у меня нет».
Карол наклонялся к нему.
«Правда».
Конь тыкался носом ему в плечо.
Ян доставал кусочек моркови.
«Ах ты вор».
Карол спокойно забирал её.
Так у них всё и происходило.
В этом не было ничего необычного.
Тот, кто годами ухаживает за лошадьми, знает, что одни привязываются к человеку больше, другие меньше. Одна лошадь приходит на зов. Другая делает вид, что не знает человека, пока не увидит еду.
Карол принадлежал к первым.
Когда его вёл Ян, он шёл за ним почти без натяжения недоуздка.
Когда его вёл кто-то другой, тоже слушался.
Но иногда оглядывался.
Словно проверял, где остался Ян.
Одним летним утром в Прешов приехал мужчина, который измерял дорогу не часами, а днями.
Его звали Антал Фаркаш.
Он происходил из южных земель Венгерского королевства и разбирался в лошадях. По крайней мере, сам так утверждал.
В отличие от торговцев, которые приходили на рынок и первым делом спрашивали цену, Антал сначала молчал.
Он прошёл вдоль лошадей.
Посмотрел на ноги.
На спину.
На зубы.
Попросил провести по двору нескольких жеребцов.
И лишь потом начал задавать вопросы.
Ян наблюдал за ним с другой стороны конюшни.
«Он ищет не лошадь для повозки», — сказал он молодому конюху Штефану.
«Откуда ты знаешь?»
«Смотрит иначе».
«Как?»
«Когда смотришь на лошадь для повозки, думаешь, сколько она сможет тянуть. А этот смотрит, что после неё останется».
В конце концов Антал заметил Карола.
Попросил его вывести.
Жеребец спокойно прошёл по двору.
Потом его провели быстрее.
Антал следил за его шагом.
Провёл рукой по шее, осмотрел ноги и долго разглядывал его сбоку.
«Сколько ему лет?»
Ему ответили.
Он продолжил спрашивать.
Откуда он родом.
Какой у него характер.
Болел ли он.
Как переносит дорогу.
Как реагирует на других лошадей.
Ян уже понимал, к чему всё идёт.
Вечером он узнал, что Антал хочет Карола.
В этом не было ничего необычного.
Лошади приходили.
И лошади уходили.
Конный завод не был местом, где каждая лошадь должна была оставаться до самой смерти.
Ян это знал.
И всё же в тот вечер чистил Карола дольше, чем обычно.
«Значит, уедешь».
Конь спокойно жевал сено.
«Далеко».
Карол поднял голову.
