Полная версия
Прешовские коняры
Прешовские коняры
Йозеф Шурковски
© Йозеф Шурковски, 2026
ISBN 978-5-0071-1545-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
О первом жеребце на Сабиновской улице
В 1859 году Прешов выглядел иначе, чем сегодня.
Хотя город уже давно разросся за пределы своих старых крепостных стен и жизнь постепенно перемещалась туда, где когда-то стояли лишь пригородные дома, сады и военные объекты, он всё ещё был достаточно мал, чтобы весть о каждом необычном событии разнеслась из одного конца города в другой раньше, чем пробьёт полдень.
А в том году в Прешове говорили прежде всего о лошадях.
На месте старых военных жилых построек возводился новый конный завод.
Это была не обычная конюшня, каких в окрестностях хватало. Это должен был быть большой, хорошо управляемый двор, которому отводилась важная роль. В северных землях Венгерского королевства необходимо было улучшить разведение лошадей, чтобы они были сильнее, здоровее и подходили не только для хозяйства, повозок и дорог, но при необходимости и для военной службы.
И потому на Сабиновской улице строили, возили, измеряли и перестраивали.
С самого утра слышались удары молотков, скрип повозок и крики рабочих. Во двор привозили дерево, железо, сено, солому и всё, что должно было понадобиться лошадям и людям, которые будут за ними ухаживать.
Прешовцы проходили мимо и с любопытством оглядывались.
Одни говорили, что городу нужен такой большой конный завод.
Другие смеялись, что скоро на Сабиновской будет больше лошадей, чем людей.
А третьи лишь качали головами, удивляясь, сколько денег и труда может стоить то, с чем деревенский хозяин справляется с одной конюшней за домом.
Среди людей, которые в том году пришли работать с лошадьми, был и старый конюх по имени Михал Баран.
Никто точно не знал, сколько ему лет. Когда кто-нибудь спрашивал его об этом, он отвечал, что меньше, чем церкви, и больше, чем тому, кто спрашивает.
Он был невысоким, немного сгорбленным, с огрубевшими от работы руками и усами, которые уже давно утратили свой первоначальный цвет. Лошадей он знал с детства. По шерсти умел определить, хорошо ли кормят животное, по глазам замечал усталость, а по тому, как лошадь ставила ногу на землю, часто узнавал о больном копыте раньше, чем это замечал её хозяин.
Но больше всего он доверял ушам лошади.
«Лошадь слышит раньше, чем человек успевает подумать», — говаривал он.
Молодые конюхи над ним за это смеялись.
Михал не обращал на них внимания.
Он знал, что тот, кто провёл рядом с лошадьми пять лет, думает, будто знает о них всё.
Тот, кто провёл с ними двадцать лет, уже не так в этом уверен.
А тот, кто состарился рядом с ними, знает, что о лошади никогда невозможно знать всё.
Одним холодным осенним утром пришла весть, что должны привести ещё нескольких жеребцов.
Михал стоял у входа во двор, когда на Сабиновской улице появились лошади.
Люди останавливались.
Дети подбегали ближе, а женщины отгоняли их от дороги. Рабочие на мгновение перестали работать.
Среди приведённых лошадей был один жеребец, отличавшийся от остальных.
Он был высоким, тёмно-гнедым, почти чёрным, и лишь на лбу у него было небольшое белое пятно. Шёл он спокойно. Не натягивал повод, не пугался ни повозок, ни ударов молотка.
Михал заметил его сразу.
Не из-за его роста.
Из-за глаз.
Конь не озирался испуганно, как животное, оказавшееся в незнакомом месте. Он смотрел внимательно, словно всё запоминал.
«Красивый экземпляр», — сказал молодой конюх Ондрей.
Михал не ответил.
Он подошёл к коню и положил ладонь ему на шею.
Жеребец даже не повернул головы.
«Как его зовут?»
«Ардó», — ответил мужчина, который его привёл.
Михал повторил имя.
«Ардó».
Конь повёл ухом.
«Значит, всё-таки знаешь, как тебя зовут».
Ондрей рассмеялся.
«А как же ему не знать?»
«Люди иногда и этого не знают», — ответил Михал.
Жеребцов одного за другим отводили в подготовленные конюшни.
Ардó шёл последним.
Он без проблем прошёл через вход, через первую часть двора и мимо остальных лошадей.
Но потом они подошли к одной из конюшен.
И там он остановился.
Ондрей потянул за недоуздок.
«Иди».
Конь не двинулся.
«Ну же, иди».
Ничего.
Ондрей потянул сильнее.
Ардó поднял голову.
Он не боялся.
Не пятился.
Просто стоял.
«Упрямый», — пробормотал Ондрей.
Михал подошёл ближе.
«Не тяни».
«Нам нужно завести его внутрь».
«Заведём».
«Так как?»
Михал не ответил.
Он посмотрел на двери конюшни.
Потом на коня.
Уши Ардó были направлены вперёд.
Он слушал.
Михал заглянул внутрь.
«Там кто-нибудь есть?»
«Никого».
«Собака?»
«Нет».
«Кошка?»
«А что бы она там делала?»
«То же, что и везде. Ловила мышей».
Ондрей вошёл внутрь.
Через некоторое время вышел.
«Там ничего нет».
Они снова попытались повести коня.
Ардó сделал два шага.
У порога остановился.
На этот раз резче.
Он упёрся передними ногами в землю и поднял голову так высоко, что недоуздок натянулся.
«Не хочет туда», — сказал один из рабочих.
«Это мы видим».
«Может, чувствует другого жеребца».
«Конюшня пустая».
«Тогда крысу».
«Из-за крысы он бы так не стоял».
Через некоторое время вокруг собралось несколько мужчин.
У каждого было своё объяснение.
Один утверждал, что конь чувствует запах свежего дерева.
Другой — что ему мешает запах раствора.
Третий сказал, что некоторые лошади не хотят входить в тёмное помещение, когда приходят с дневного света.
Михал слушал.
Всё это могло быть правдой.
Но Ардó не дрожал.
Не фыркал.
Не отворачивался.
Он стоял и слушал.
«Пока отведите его в другое место», — сказал Михал.
«Но его место здесь».
«Сегодня его место будет в другом месте».
Ардó отвели в другую конюшню.
Он вошёл без малейшего колебания.
На следующий день они попробовали снова.
И произошло в точности то же самое.
Он подошёл к порогу.
Остановился.
На третий день — тоже.
Слух начал распространяться.
Сначала среди конюхов.
Потом среди рабочих.
А в конце концов, как это обычно бывает в Прешове, и среди людей, которые не имели к конному заводу никакого отношения.
В трактире говорили, что одна из новых лошадей отказывается заходить в свою конюшню.
На рынке уже кто-то утверждал, что много лет назад там умер солдат.
К вечеру солдат стало трое.
А на следующее утро одна женщина клялась, что её старая мать рассказывала о человеке, которого когда-то там похоронили.
Михал над этим смеялся.
«Ещё неделя, — сказал он Ондрею, — и там уже будут похоронены турки вместе с лошадьми».
И всё же это не давало ему покоя.
Не потому, что он верил разговорам с рынка.
А потому, что знал лошадей.
Если лошадь чего-то боится, она это показывает.
Если что-то чувствует, ищет это носом.
Если ей что-то не нравится, она старается от этого уйти.
Но Ардó делал нечто другое.
Он слушал.
И всегда в одном и том же месте.
Однажды вечером, когда все остальные уже ушли, Михал взял фонарь и вернулся к конюшне.
Он вошёл внутрь.
Поставил фонарь на землю.
Замер в тишине.
Ничего.
Только ветер где-то у крыши.
Скрип дерева.
Капля воды.
Потом ещё одна.
Михал ждал.
Через некоторое время он усмехнулся сам над собой.
«Старый дурак», — пробормотал он.
Поднял фонарь.
И тут что-то услышал.
Очень тихо.
Так тихо, что сначала подумал, будто ему показалось.
Он приложил ухо к деревянной стене.
Ничего.
Потом к земле.
И там услышал.
Тихое журчание.
Не голос.
Не шаги.
Воду.
На следующий день позвали мастера, который работал над обустройством территории.
Михал показал ему место.
«Под этим что-то есть».
Мастер рассмеялся.
«Под землёй обычно бывает земля».
«А иногда вода».
Мужчина покачал головой, но в конце концов согласился осмотреть это место.
Когда они сняли часть пола и раскопали землю, под ней обнаружили старый дренажный канал, который уже не выполнял свою функцию так, как должен был. После дождей там скапливалась вода, и земля под частью пола была мягче, чем казалось сверху.
Никакого скелета там не было.
Никакого сокровища.
И никакого призрака солдата.
Только вода и земля.
Рабочие всё починили, укрепили и наладили отвод воды.
Это заняло несколько дней.
Когда всё было готово, Ондрей пришёл к Михалу.
«Ну что, попробуем?»
Они привели Ардó.
Конь шёл спокойно.
Подошёл к конюшне.
Михал остановился.
Ондрей тоже.
Ардó поставил переднее копыто на порог.
На мгновение замер.
Михал следил за его ушами.
Потом жеребец опустил голову и вошёл внутрь.
Без понуканий.
Без страха.
Словно ничего никогда и не случалось.
Ондрей остался у дверей.
«Значит, он слышал воду».
Михал пожал плечами.
«Возможно».
«Но ведь ты тоже её слышал».
«Когда лёг на землю и знал, что ищу».
Он погладил Ардó по шее.
«А он знал это и без того».
Ондрей некоторое время молчал.
«Так поэтому он не хотел туда заходить».
«Возможно».
«Почему ты всё время говоришь „возможно“?»
Михал посмотрел на него.
«Потому что с лошадьми хорошо всегда оставлять одно „возможно“».
Потом он повернулся и ушёл.
Шли годы.
Конный завод на Сабиновской улице рос и стал неотъемлемой частью Прешова. Прибывали новые лошади, новые конюхи, всадники, ремесленники и люди, чья жизнь и работа были связаны с лошадьми. В его конюшнях стояли жеребцы, во дворах шли тренировки, а город постепенно привык к ржанию, цокоту копыт и запаху сена.
Он настолько привык к лошадям, что спустя много лет уже никому не казалось странным, что они являются частью Прешова.
А Ардó?
О его дальнейшей судьбе говорили мало.
Возможно, он был лишь одной из множества лошадей, прошедших через прешовский конный завод.
Возможно, история о нём со временем изменилась.
Старые конюхи рассказывали её молодым, молодые — своим детям, и каждый добавлял к ней что-нибудь своё.
Одни утверждали, что под конюшней текла вода.
Другие — что там остался старый засыпанный колодец.
А находились и такие, кто был убеждён, что конь слышал нечто совсем иное.
Говорили, что Михал Баран никогда не отвечал на подобные разговоры.
Когда спустя годы кто-то спросил его, что же тогда Ардó на самом деле услышал у дверей конюшни, старый конюх лишь улыбнулся.
«Если бы это предназначалось для человеческих ушей, — сказал он, — мы бы услышали это первыми».
И больше ничего об этом не сказал.
Однако прешовский конный завод оставался на Сабиновской улице ещё многие десятилетия.
Мимо его стен проходили поколения прешовцев. За ними ржали лошади, звенели подковы, а люди, работавшие там, усваивали одну вещь, которую Михал Баран знал уже давно:
человек может вести лошадь, кормить её, подковывать, обучать и запрягать.
Он может знать её происхождение, возраст и силу.
Но никогда не должен быть полностью уверен в том, что воспринимает окружающий мир лучше, чем она.
И, возможно, именно там, на Сабиновской улице, началась одна из историй, благодаря которым образ лошади позднее так прочно связался с Прешовом.
Настолько прочно, что старый конный завод однажды исчез, его конюшни умолкли, а во дворах перестал звучать стук копыт.
Но одно осталось.
Коняры.
О конюхе, который узнавал лошадей по шагам
С тех пор как на Сабиновскую улицу привели первых жеребцов, прошло несколько лет.
Прешов привык к конному заводу.
Поначалу люди останавливались возле каждой новой лошади, проходившей по улице. Дети бежали за всадниками, мужчины у ворот оценивали ноги, спину и грудь жеребцов, а пожилые хозяева могли часами рассуждать о том, какая лошадь хороша для повозки, какая — под седло, а какая не выдержала бы даже дороги до Сабинова.
Позже лошади стали такой же естественной частью города, как церковные колокола, рыночные повозки или ремесленные мастерские.
По утрам с Сабиновской было слышно, как открывают конюшни.
Потом голоса конюхов.
Звон металла.
Топот.
Ржание.
И наконец — размеренный стук копыт, когда лошади выходили во двор.
Для человека, который просто проходил мимо, все они звучали почти одинаково.
Но не для Якуба Крижана.
Якуб был одним из старейших конюхов, работавших на конном заводе. Старым он был не только по годам. Он принадлежал к тем людям, по которым было видно, что большую часть жизни они провели на открытом воздухе и рядом с животными. Его лицо было изборождено ветром и холодом, он немного прихрамывал на левую ногу, а два пальца на правой руке уже не мог полностью разогнуть.
Когда молодые спрашивали его, что с ним случилось, он отвечал:
«Лошадь».
Если спрашивали какая, он говорил:
«Молодая».
А когда хотели узнать больше, он махал рукой.
«Состаритесь рядом с лошадьми — будут у вас свои истории».
Но самым необычным в Якубе было другое.
Он узнавал лошадей по шагам.
Ему не нужно было их видеть.
Когда он сидел в шорной и через двор проходила лошадь, иногда он лишь поднимал голову.
«Бело».
Через мгновение в дверях появлялся конюх, ведущий Бело.
Или говорил:
«Это Гектор».
И это был Гектор.
Молодые пытались его подловить.
Водили лошадей с противоположной стороны двора.
Меняли порядок.
Однажды даже одному жеребцу заменили подкову прямо перед тем, как провести его мимо окна.
Якуб нахмурился.
«Что вы сделали с его левой задней?»
После этого они перестали смеяться.
«Как ты это узнаёшь?» — спросил его однажды молодой конюх Мартин.
Якуб пожал плечами.
«А как ты узнаёшь человека по голосу?»
«Это другое».
«Почему?»
Мартин не знал.
Якуб прислонил вилы к стене.
«Каждая лошадь ходит по-своему. Одна ставит ногу твёрдо. Другая немного её волочит. У одной шаг короткий, у другой длиннее. Одна спешит, даже когда её никто не гонит. Другая обдумывает каждый шаг».
«Лошадь не обдумывает шаги».
Якуб посмотрел на него.
«Ты лошадь?»
«Нет».
«Тогда откуда знаешь?»
Мартин рассмеялся.
Якуб — нет.
Для него в этом не было ничего необычного.
Когда человек слушает одних и тех же лошадей каждый день, утром и вечером, в дождь, жару и мороз, он начинает различать то, что ускользает от других.
По мнению Якуба, умение слушать было рядом с лошадьми столь же важным, как и умение смотреть.
А потом пришла зима, которую в Прешове вспоминали ещё долго.
Снег начал падать уже после полудня.
Сначала медленно.
Крупные хлопья ложились на крыши, заборы и ветви деревьев. Дети радовались им, а люди, возвращавшиеся с рынка, лишь плотнее запахивали пальто.
Но к вечеру ветер усилился.
Сабиновская улица постепенно затихла.
Повозки перестали ездить.
В окнах домов зажёгся свет, и люди остались у печей.
На конном заводе кто-то должен был оставаться всегда.
Лошадь не знает, что наступила ночь.
Не знает, что сегодня воскресенье.
Не знает даже, что снаружи бушует снежная метель и человеку не хочется покидать тёплую комнату.
Её нужно накормить, напоить и проверить.
В ту ночь дежурил Якуб.
Жил он недалеко, но в такую погоду решил никуда не уходить. В маленькой комнате возле конюшен он растопил печь, положил пальто на лавку и приготовил себе кружку горячей воды с небольшим количеством трав.
Перед этим он ещё раз обошёл все конюшни.
Лошадей он узнавал не только по шагам.
Он узнавал их и по тому, как они стояли.
Бело был спокоен.
Молодой рыжий конь у дверей всё время оглядывался.
Два новых жеребца, которых привезли несколько недель назад, стояли рядом.
Старый гнедой спал.
Якуб проверил воду.
Посмотрел на двери.
Затем погасил фонарь в последней конюшне.
«Спокойной ночи, господа».
Одна из лошадей фыркнула.
«И тебе».
Он вернулся в комнату.
Снаружи завывал ветер.
Снег бил в окно, и время от времени раздавался скрип деревянных ворот.
Якуб сидел у печи.
Слушал.
Конюх учится спать иначе, чем остальные люди.
Даже когда он закрывает глаза, часть его сознания остаётся с лошадьми.
Его может разбудить необычное ржание.
Удар копыта.
Треск дерева.
Или тишина там, где тишины быть не должно.
Якуб не знал, сколько времени он дремал.
Может быть, час.
Может быть, два.
Его разбудил звук.
Он открыл глаза.
В комнате было темно, лишь через щель в дверце печи пробивался красный свет.
Якуб остался сидеть.
Сначала он подумал, что услышал, как с крыши падает снег.
Потом звук раздался снова.
Цок.
Мгновение тишины.
Цок.
Цок.
Якуб поднял голову.
Лошадь.
Кто-то вёл лошадь через двор.
Он слушал.
Цок.
Цок.
Цок.
Медленно.
Равномерно.
«Кто там?» — крикнул он.
Ничего.
Шаги продолжались.
Якуб потянулся за пальто.
Может быть, пришёл кто-то из конюхов.
Но зачем ему идти в такую метель?
Он открыл дверь.
Внутрь ворвался холодный воздух и несколько снежинок.
«Кто там?»
Двор был белым.
Снег падал так густо, что противоположный конец двора почти не был виден.
Якуб поднял фонарь.
Никого.
Он вышел наружу.
Снег доходил ему выше щиколоток.
Он посмотрел на ворота.
Закрыты.
Потом на конюшни.
Двери тоже закрыты.
«Эй!»
Ответил лишь ветер.
Якуб подошёл к первой конюшне.
Все лошади были на своих местах.
Во второй тоже.
В третьей тоже.
Он пересчитал их.
Одна.
Вторая.
Третья.
Всё сходилось.
Он вернулся в комнату.
Повесил пальто.
«Ветер», — сказал он самому себе.
Сел.
Почти сразу раздалось:
Цок.
Якуб замер.
Цок.
Цок.
На этот раз шаги доносились с другой стороны двора.
Медленно.
Цок.
Цок.
Якуб закрыл глаза.
Слушал.
И тут его пробрал холод сильнее, чем снаружи.
Этот шаг он знал.
Это был не неопределённый топот.
Не дерево.
И не ветер.
Лошадь шла немного неровно.
Обе передние ноги ступали почти одинаково, но правая задняя опускалась на землю на едва заметное мгновение позже.
Цок.
Цок.
…цок.
Якуб встал.
«Нет».
Он вышел во двор во второй раз.
Никого.
Но на этот раз к конюшням не пошёл.
Стоял посреди снега и слушал.
Шаги прекратились.
«Этого не может быть», — тихо сказал он.
Потому что этот шаг он знал.
Он принадлежал жеребцу по имени Враник.
Это был большой тёмный конь, которого Якуб знал несколько лет. Правая задняя нога с молодости была у него немного скованной. Он не хромал. В работе это ему не мешало. Но при медленной ходьбе задержку можно было услышать.
Якуб узнал бы этот шаг среди десяти лошадей.
Только Враника на конном заводе не было.
Несколько месяцев назад его увели.
Якуб помнил тот день.
Он держал его за недоуздок, когда его выводили со двора.
У ворот Враник один раз обернулся.
Потом ушёл.
Якуб больше ничего о нём не слышал.
Он стоял в снегу.
«Глупость».
Вернулся в комнату.
На этот раз не сел.
Ждал у двери.
Шаги раздались снова.
Цок.
Цок.
…цок.
Точно.
Якуб резко открыл дверь.
«Враник!»
Тишина.
Только снег.
И тут из одной конюшни донеслось ржание.
Потом второе.
И ещё одно.
Якуб побежал.
Открыл дверь.
Лошади были беспокойны.
Некоторые подняли головы.
Одна скребла передней ногой.
«Спокойно».
Он прошёл между ними.
«Спокойно, ребята».
Потом заметил молодого рыжего коня у задней стены.
Он стоял как-то странно.
Якуб подошёл к нему.
«Что такое?»
Конь пошевелился.
И Якуб увидел.
Подстилка у его ног была мокрой.
Не от коня.
По стене медленно стекала вода.
Якуб поднял фонарь.
Над ними находилась часть крыши, на которой за день скопился тяжёлый снег. Ветер намёл его на одну сторону, и старое дерево начало прогибаться под тяжестью.
Раздался треск.
Якуб сразу всё понял.
Он выбежал наружу и разбудил других мужчин, живших неподалёку.
Лошадей из этой части конюшни вывели.
Не прошло и часа, как под тяжестью снега обрушилась часть крыши.
Большой беды не случилось.
Никто не пострадал.
К утру большую часть снега убрали, а повреждённое место укрепили.
«Тебе повезло», — сказал утром Мартин.
Якуб стоял у конюшни.
«Возможно».
«Если бы ты не проснулся…»
Якуб молчал.
«А что тебя вообще разбудило?»
«Шаги».
«Чьи?»
Якуб посмотрел на него.
«Лошади».
Мартин рассмеялся.
«Но ведь лошади были в конюшнях».
