Думай своей головой. Как сохранить свободу мысли в мире чужих истин

Итон Блейк

Думай своей головой. Как сохранить свободу мысли в мире чужих истин

Предисловие

Знаете, в молодости одна вещь вызывала у меня особое беспокойство. Тогда я впервые почувствовал, что «что-то не так» — не в том смысле, что меня ударили, я проголодался или замерз, а в том, что в голове как будто что-то застряло: словно ты точно знаешь, что один плюс один равняется двум, но кто-то говорит тебе, что в определённых обстоятельствах один плюс один обязательно равняется трём, и тебе приходится кивать и соглашаться: «Да, именно три».Мне тогда было, наверное, семь или восемь лет. На уроке учитель задал вопрос, я поднял руку и ответил так, как мне казалось само собой разумеющимся. Учитель покачал головой, сказал «неправильно» и дал совершенно другой ответ. Я остолбенел. Не потому, что я ошибся — позже я проверил, и оказалось, что я был прав, — а из-за того непреклонного тона учителя, который впервые заставил меня осознать: некоторые «правильные» ответы определяются не логикой и фактами, а тем, кто говорит. В тот момент я почувствовал себя как муравей, ползущий по баскетбольному мячу — ты вдруг обнаруживаешь, что мир, который казался ровным, на самом деле искривлен, и ты совершенно не знаешь, в каком направлении ползешь.

Эта книга началась именно с того «неправильно». Прошло столько лет, и я видел слишком много людей, которых учили быть «правильными», «послушными» и «согласными». Мы живём в эпоху информационного взрыва, когда каждый может легко получить доступ к самым разным точкам зрения, но, как ни странно, мысли становятся всё более посредственными. Не потому, что люди не хотят думать, а потому, что думать слишком утомительно, слишком опасно и слишком легко получить ярлык. Кто-то сказал мне, что эта книга может обидеть многих. Я ответил: обидеть людей — не страшно, страшно то, что у нас больше нет даже мужества их обидеть. Я видел слишком много умных людей, которые ради безопасности заперли свои мысли в тюрьме, выбросили ключ, а потом говорили другим: «Я живу во дворце». Это не дворец, это тюремная камера. Просто некоторые камеры отделаны покрасивее.

Структуру этой книги можно рассматривать как путешествие. Но не такое, которое организуют туристические агентства, когда просто фотографируешься на фоне достопримечательностей и уезжаешь, а настоящее путешествие, в которое отправляешься с конкретными вопросами. От первой до тридцать второй главы — каждая глава представляет собой остановку, и каждая остановка соответствует вопросу, с которым я столкнулся лично или над которым глубоко размышлял. Вы увидите, как, отталкиваясь от того чувства «неправильности», которое я испытал в детстве, я шаг за шагом разбираю на части то, что кажется само собой разумеющимся: почему мы постоянно сносим старые кварталы, в которых сохранились настоящие воспоминания, а вместо них возводим кучу поддельных антикварных построек? Почему некоторые слова нельзя произносить, например, «ба-ба»?Почему директор школы-интерната, преподающий «Двадцать четыре примера сыновней почтительности», напротив, подвергается унижению со стороны учеников? Почему Галилео склонил голову в признании вины, а Лавазье оказался на плахе? Почему вечеринки у моих американских друзей-левых одновременно искренни и вызывают ощущение, будто это спектакль? Почему история о глухонемом ученике и учительнице в клипе Сунь Юэ вызывает у меня какое-то неописуемое чувство дискомфорта?

Эти вопросы кажутся самыми разными, но все они указывают на одно: как формируется наше мышление? Кем оно формируется? Есть ли у нас возможность формировать их самостоятельно? В главах с тридцать третьей по тридцать шестую я покажу вам города Европы и Америки, сравню процесс реконструкции старых центров и заставлю вас задуматься о коленях Галилея и голове Лавасье — эти, казалось бы, далекие исторические события на самом деле ежедневно повторяются в разных формах. Например, вы открываете телефон, видите новость, и, не успев даже об этом подумать, комментарии уже подсказывают вам, как следует к ней относиться. Это не инквизиция времен Галилея, но эффект тот же — просто судьей стал алгоритм, а орудием наказания — кнопки «лайк» и «пожаловаться».

В главах с тридцать седьмой по сорок четвертую я буду обсуждать более серьёзные темы: почему Цвейг покончил с собой, приняв яд в Бразилии? Почему Лао Шэ бросился в озеро Тайпин? Как нам справиться с ранами, оставленными Культурной революцией? Об этих темах говорить трудно, но говорить нужно. Потому что забвение — это не исцеление, забвение — это закрытие раны, притворство, будто её не существует. А рана, которую притворяются несуществующей, рано или поздно начнёт гноиться. Я видел слишком много людей, которые избегают разговоров об истории, словно обсуждение её может заразить какой-то болезнью. На самом деле заразительно не история, а незнание истории.

Стиль написания этой книги, возможно, отличается от других книг, которые вы читали. Я не буду использовать академический стиль с перечислением «во-первых, во-вторых, в-третьих», и не буду прибегать к банальным фразам типа «Дорогой читатель, позволь мне раскрыть тебе истину жизни».Я — это я, старик, который любит придираться, любит иронию, а порой бывает и немного резким. Я буду рассказывать на примерах из собственного опыта — например, о том, как в 1992 году, когда мы с Ли Иньхуэ проводили совместное исследование по вопросам мужского гомосексуализма, я видел, как эти маргинальные люди встречают мир с юмором и достоинством; или о том, как мой друг, с которым я познакомился в Италии, вздохнув при виде новой городской башни, построенной старым лидером, спросил: «Зачем вы это сделали?»;или, например, как я сидел в гостиной у своих левых друзей в США, слушал их громкие разговоры, а потом, вернувшись домой, думал: сколько из этих слов было сказано для других, а сколько — для них самих?

Я также использую некоторые сравнения, которые вам, возможно, покажутся «несерьёзными». Например, я говорю, что история — это «проститутка, доступная любому» — любой может ею распоряжаться, накрашивать её и заставлять говорить что угодно. Например, я говорю: «Срубить оливковое дерево — значит уничтожить плодородие земли, а создавать идеологию — значит уничтожить плодородие мысли» — если срубить оливковое дерево, земля опустеет; если мысли унифицировать, дух превратится в пустыню. Эти сравнения, возможно, вызовут у вас дискомфорт, но помните: дискомфорт — это начало размышлений. Если вы читаете книгу и вам комфортно от начала до конца, то эта книга — либо колыбельная, либо яд.

Вы, возможно, спросите: «Что я получу, прочитав эту книгу?» Я не могу дать вам точного ответа. Ведь я не продаю чудодейственные таблетки. Могу только сказать: если после прочтения в какой-то момент вы почувствуете, что «что-то не так» — так же, как я в детстве, — значит, эта книга не была написана зря. Если после прочтения вы сможете задать лишний вопрос «почему» по поводу чего-то, к чему привыкли, — значит, эта книга оправдала себя. Если после прочтения вы осознаете, что посредственность мысли и забвение — это не неизбежная судьба, а то, чему можно противостоять, — значит, эта книга выполнила свою миссию.

Наконец, я хочу сказать, что эта книга не предназначена для тех, кто уже «все знает». Сердца таких людей уже затвердели, как цемент, и никакие семена в них не прорастут. Эта книга написана для тех, кто все еще находится в замешательстве, для тех, кто чувствует, что «что-то не так», но не может это четко сформулировать, для тех, кто в эпоху фрагментов изо всех сил пытается найти духовную карту. Вам не нужно соглашаться с каждым моим словом. Более того, если вы согласитесь со всем, я, напротив, забеспокоюсь — ведь это будет означать, что вы, возможно, не задумывались над этим всерьез. Я только надеюсь, что вы приступите к чтению этой книги со своими вопросами, будете думать во время чтения и задавать вопросы по ходу размышлений. Как сказал Фэнг Лун, самое красивое место в мире — это сельская местность недалеко от Зальцбурга в Австрии — не потому, что она безупречна, а потому, что у неё есть свой облик. Я надеюсь, что и ваши мысли обретут свой облик.

Готовы? Тогда начнём. Но не надейтесь, что я устрою вам лёгкое путешествие. В конце концов, настоящее размышление никогда не бывает лёгким делом.

Мне в этом году шестьдесят пять лет, я прожил большую часть своей жизни, но часто вспоминаю один момент.

Мне тогда было семь лет, я учился в первом классе начальной школы. На уроке китайского языка учитель учил нас узнавать иероглифы, указал на написанные на доске два иероглифа «солнце» и попросил нас прочитать их. Весь класс хором прочитал: «Солнце». Учитель удовлетворённо кивнул, затем указал на иероглиф «луна» рядом, и мы прочитали: «Луна». Всё шло как обычно.

Потом учительница задала вопрос: «Какой формы солнце?»

Весь класс поднял руки, я тоже. Учительница выбрала девочку, сидящую в первом ряду. Она встала и чистым голосом ответила: «Солнце круглое, как большой диск».

Учитель похвалил её. Затем он вызвал одного мальчика, и тот сказал: «Солнце круглое, как мяч».

Учительница снова похвалила его. Затем учительница вызвала меня.

Я сказал: «Солнце квадратное».

В классе на секунду воцарилась тишина, а потом раздался взрыв смеха. Учитель нахмурился и спросил меня: «Кто тебе сказал, что Солнце квадратное?»

Я ответил: «Мне никто не говорил. Я стоял во дворе нашего дома и смотрел на солнце. Над солнцем нависал угол крыши, он был прямой, и часть солнца, которую он закрывал, тоже была прямой, поэтому я подумал, что солнце, возможно, квадратное».

Учительница замолчала. Наверное, она не ожидала, что семилетний ребенок скажет такое. Подумав, она сказала: «Солнце, конечно, круглое — это научный факт. То, что ты видел, — просто иллюзия, вызванная тем, что карниз заслонил часть лучей».

Я ответил: «Но я не вижу солнце целиком, то, что я вижу, — это квадратное солнце».

Учительница ответила: «Ты видишь не само Солнце, а то, как оно отражается в твоих глазах. На самом деле Солнце круглое».

Я спросил: «Но то, что я вижу, — квадратное. Могу я сказать, что солнце квадратное?»

Учительница, похоже, немного потеряла терпение и сказала: «Ты не можешь так говорить, потому что наука уже доказала, что солнце круглое. Ты должен верить науке, а не своим глазам».

В то время я ещё не понимал, что значит «верить науке», я знал только, что солнце, которое я видел, действительно было квадратным. Но я не стал продолжать спорить, потому что на меня смотрели все одноклассники, и их взгляды заставляли меня чувствовать себя очень некомфортно.

На этом дело и закончилось. Но то ощущение, что «что-то не так», осталось в моём сердце навсегда.

Позже я вырос, поступил в среднюю школу, изучил физику и узнал, что Солнце действительно круглое. Но я до сих пор задаюсь одним вопросом: почему вывод, сделанный семилетним ребёнком на основе собственных наблюдений, был так легко отвергнут? Этот вывод о том, что «Солнце квадратное», с научной точки зрения, конечно, был неверным, но с когнитивной точки зрения — что в нём такого плохого? Это был результат того, как я смотрел на мир своими глазами, плод моего самостоятельного мышления. Учитель заставил меня отказаться от него не потому, что он был неправильным, а потому, что он не совпадал со стандартным ответом.

Так начинается социальная дисциплина.

С самого детства нас учат: доверяй авторитетам, не доверяй собственным ощущениям. Родители говорят: слушайся учителя; учитель говорит: следуй учебнику; учебник говорит: слушайся экспертов. Постепенно у нас выработалась привычка: сталкиваясь с любой проблемой, первым делом мы не начинаем думать самостоятельно, а ищем стандартный ответ. Наш мозг был обучен быть инструментом поиска, а не инструментом мышления.

Такая тренировка оказалась очень эффективной. К старшим классам я уже научился давать на экзаменах стандартные ответы. Учитель спрашивал: «Какой формы Солнце?» Я без колебаний отвечал: «Круглое». Учитель спрашивал: «Почему?» Я отвечал: «Потому что сила всемирного притяжения заставляет материю собираться в сгустки, образуя сферическую форму». Учитель удовлетворенно кивал. Этот ответ был безупречен, в нём не было ни одной лазейки. Но это был не мой ответ, а ответ кого-то другого.

Я по-настоящему начал осознавать эту проблему в университете.

Я изучал историю. В те времена на уроках истории рассказывали о неизбежных законах исторического развития, о том, что герои продвигают историю вперёд, а классовая борьба является движущей силой общественного развития. Эти теории звучали идеально, систематично и логично. Но каждый раз, читая исторические источники, я обнаруживал моменты, не согласующиеся с теорией. Например, на происхождение того или иного исторического события явно влияли многие случайные факторы, но в учебниках его представляли как нечто неизбежное; у того или иного исторического персонажа явно было множество сложных мотивов, но в учебниках его упрощенно представляли как представителя одного класса.

Я обратился к учителю с этими вопросами. Учитель бросил на меня взгляд и сказал: «Ты читаешь исторические источники односторонне, нужно смотреть на вещи с диалектической точки зрения». Я спросил: «Что такое диалектическая точка зрения?» Учитель ответил: «Это значит видеть сущность вещей и не давать себя обмануть внешними проявлениями». Я спросил: «А что такое сущность?» Учитель ответил: «Сущность — это законы исторического развития». Я спросил: «А что такое законы?» Учитель ответил: «Законы — это то, как история обязательно должна развиваться».

Это было похоже на хождение по кругу. Чем больше я спрашивал, тем больше запутывался, а учитель, чем больше объяснял, тем больше терял терпение. Наконец он сказал: «Сначала выучи наизусть содержание учебника, а об этом поговорим на экзамене».

Это был самый удручающий период за все четыре года моего обучения в университете. Я обнаружил, что изучаю не историю, а некий нарратив об истории. У этого нарратива была своя логика, своя структура и свои выводы. Любой факт, не вписывающийся в этот нарратив, считался неважным, односторонним или даже ложным. Я словно оказался запертым в идеологической тюрьме, на стенах которой крупными буквами было написано слово «истина», но я знал, что это не истина, а просто стена.

После окончания университета я устроился на работу в научно-исследовательский институт. В институте работал один пожилой научный сотрудник по фамилии Лю, ему было за пятьдесят, он носил очки с сильной диоптрией и говорил очень медленно. Это был самый странный человек, которого я когда-либо встречал. Он никогда не участвовал в коллективных обсуждениях в институте и не писал статей, соответствующих стандартному формату научных работ. Каждый день он читал книги — старые книги, которые никто больше не читал, и запрещённые книги, которые нельзя было купить в продаже. Иногда он что-то писал, но, закончив, запирал это в ящик стола и никому не показывал.

Однажды я спросил его: «Учитель Лю, почему вы не публикуете статьи? Вы же занимаетесь исследованиями столько лет, наверняка у вас есть какие-то результаты?»

Он улыбнулся и ответил: «То, что я пишу, никто не поймёт».

Я ответил: «Как это? Вы же эксперт, ваши работы наверняка кто-то читает».

Он ответил: «Я не это имел в виду. Я хочу сказать, что то, что я пишу, не соответствует современным академическим нормам. Современные академические нормы требуют, чтобы в работе были выводы, точка зрения и позиция. Но в моих работах нет выводов, нет точки зрения, нет позиции. Я просто описываю факты — те, которые я обнаружил, на которые другие не обратили внимания и которые, возможно, не совпадают с господствующими взглядами».

Я ответил: «Разве это не хорошо? Разве научное исследование не заключается в поиске фактов?»

Он ответил: «Ты слишком наивен. Научное исследование стремится не к фактам, а к истине. Факты и истина — это не одно и то же. Факты объективно существуют, а истина — это человеческая конструкция. Процесс научного исследования заключается в том, чтобы объяснять объективно существующие факты с помощью созданной людьми истины. Если факты и истина не совпадают, то нужно изменять факты, а не истину».

Его слова напомнили мне о том, как в семь лет учитель велел мне верить науке, а не своим глазам. Оказалось, что за все эти годы логика осталась прежней. «Наука», в которую нас учат верить, на самом деле представляет собой сконструированную систему, имеющую свои собственные правила, свой авторитет и свою истину. Любой факт, не вписывающийся в эту систему, будет объяснен как «иллюзия» или просто проигнорирован.

Позже учитель Лю по состоянию здоровья ушел на досрочную пенсию. В день его ухода я пошел помочь ему собрать вещи. В его ящике аккуратно лежали стопки рукописей — все написанные перьевой ручкой в маленьких записных книжках. Я наугад открыл одну из них: там были плотно записаны даты, места и участники исторических событий, а также его примечания. Эти примечания были очень краткими: «Эта версия вызывает сомнения», «Источник исторических данных неизвестен», «Не соответствует официальным записям». Никаких длинных рассуждений, никаких грандиозных повествований — только эти отрывочные, на первый взгляд незначительные заметки.

Я спросил его: «Что ты собираешься делать с этими рукописями?»

Он ответил: «Сжечь».

Я спросил: «Почему? Ведь это плод твоего труда».

Он ответил: «Если оставить их в этом мире, это только доставит неприятности будущим поколениям. Сейчас я — старик на пенсии, и никто не станет меня проверять. Но если эти записи попадут в руки недоброжелателей, это может вызвать неприятности. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за моих записей».

Я замолчал. В тот момент я вдруг понял, что такое «цена мысли». В этом мире есть мысли, которые можно свободно выражать, а есть такие, которые нельзя. И критерием оценки служит не то, верна ли эта мысль, а то, соответствует ли она определённым рамкам. То, что соответствует, считается правильным и может широко пропагандироваться; то, что не соответствует, считается ошибочным и должно быть уничтожено в зародыше.

После ухода профессора Лю я взял на себя его исследовательскую работу. Я продолжил его незавершённые проекты, продолжая раскрывать те факты, которые были проигнорированы, замалчивались или забыты. Я не пишу статей, соответствующих установленным нормам, потому что знаю: эти нормы сами по себе являются формой контроля над мышлением. Я пишу то, что хочу, и говорю то, что хочу, независимо от того, вписывается ли это в чьи-то рамки.

Конечно, цена за это высока. Мои статьи не публикуются, мои исследования не получают признания, я не могу повысить свою научную степень. Коллеги считают меня странным человеком: у меня явно есть способности, но я не занимаюсь «серьёзными» исследованиями, а упорно углубляюсь в эти «нетрадиционные» области. Руководство тоже беседовало со мной, намекая, что если я буду продолжать в том же духе, это может повлиять на мою карьеру.

Я тоже колебался. В конце концов, кто не хочет жить спокойной жизнью? Кто не хочет, чтобы его признавали, уважали и вознаграждали? Но каждый раз, когда я вспоминаю профессора Лю, его сожженные рукописи и его слова, я понимаю, что не могу сдаться. Не потому, что я какой-то выдающийся человек, а потому, что если даже такой человек, как я, не будет этим заниматься, то кто же тогда?

Мне в этом году исполнилось шестьдесят пять лет, и я скоро выйду на пенсию. Оглядываясь на прожитую жизнь, я понимаю, что моим самым большим достижением стали не научные открытия и не опубликованные статьи, а то, что я до сих пор сохранил в себе это чувство «не так». С тех пор, как в семь лет я увидел квадратное солнце, я понял, что этот мир не такой, каким его мне представляли. У этого мира есть другая сторона, есть тени, есть трещины. А я — тот, кто любит стоять в этих трещинах и смотреть наружу.

Обсуждать всё это с молодыми людьми, пожалуй, всё же имеет смысл. Потому что я знаю: современная молодёжь сталкивается с ситуацией, гораздо более сложной, чем наше поколение. Они окружены разнообразной информацией, заглушены множеством голосов, определены всевозможными стандартами. Им говорят, какими людьми нужно быть, какую жизнь вести, каких целей достигать. Их толкают вперёд, увлекают за собой, увлекают в водоворот. Редкому из них говорят: «Ты можешь остановиться, ты можешь сомневаться, ты можешь не слушать».

У меня есть старый друг по имени Старый Чжан, он на несколько лет старше меня, пенсионер-рабочий. У него низкий уровень образования — он закончил только начальную школу, — но я считаю его одним из самых мыслящих людей, которых я знаю. Он никогда не читает книг, не читает газет, не смотрит телевизор и не слушает радио. Его повседневная жизнь сводится к выгуливанию птиц, игре в шахматы и чаепитию. Я спросил его: «Тебе не интересно, что происходит в мире?» Он ответил: «А что с того, что знаю, и что с того, что не знаю? В конце концов, эти дела ко мне не имеют никакого отношения. Я живу своей жизнью, а они — своей. Я не могу управлять ими, а они не могут управлять мной».

Я сказал: «Разве это не слишком пассивный подход?»

Он ответил: «Это не пассивность, а трезвость. Когда я был молод, я тоже верил во всё и следовал за всем. Потом я понял, что всё это — выдумки, придуманные другими, чтобы обмануть людей. Какие-то идеалы, какие-то учения, какое-то будущее — всё это используется, чтобы обманом заставить тебя работать на них. Я перестал верить, и теперь просто живу своей жизнью: ем, когда хочу, сплю, когда хочу, выгуливаю птиц, когда хочу. Разве такая жизнь не прекрасна?»

Слова старого Чжана заставили меня долго размышлять. Его выбор — это полный отказ. Он отказался от участия в общественной жизни, отказался от размышлений о глобальных проблемах, отказался от каких-либо ожиданий в отношении мира. Он заперся в своей маленькой скорлупе и заботится только о своих физических потребностях. Конечно, так можно избежать многих страданий, но в то же время теряется человеческое достоинство.

Мне кажется, что прожить всю жизнь так — это слишком мало. Можно не участвовать в тех грандиозных нарративах, но нельзя не думать. Можно не верить в так называемые истины, но нельзя отказываться от права на сомнение. Можно выбрать молчание, но нельзя позволять себе огрубеть.

Это ощущение «что-то не так» — и есть отправная точка мысли. Когда ты чувствуешь, что что-то не так, не спеши отрицать себя, не спеши искать стандартный ответ. Остановись, подумай: почему тебе кажется, что это не так? Что именно заставляет тебя так думать? Возможно, ты обнаружил не ошибку, а трещину. И эта трещина может оказаться входом к свободе.

Я часто вспоминаю себя семилетним, стоящим во дворе с поднятой головой и смотрящим на квадратное солнце. Этот образ навсегда запечатлелся в моей памяти. Это не фотография, а состояние. Состояние, когда человек смотрит на мир своими не прирученными глазами. Этот мир — не такой, каким его описывают другие, а такой, каким он его видит сам. Возможно, это видение ошибочно, но оно реально.

А реальность важнее правильности.

Это — самое важное открытие в моей жизни. Правильность — это то, что дают тебе другие, а реальность — то, что ты находишь сам. Ты можешь всю жизнь быть «правильным», но если ты никогда не был «реальным», то твоя жизнь — это спектакль, поставленный кем-то другим. Ты играешь отлично, в полном соответствии со сценарием, но это не ты.

Поэтому сохрани это ощущение «неправильности». Оно — отправная точка свободы твоего мышления, признак твоего самостоятельного мышления, источник твоего человеческого достоинства. Не позволяй ему стереться, не позволяй ему подавляться, не позволяй ему ассимилироваться. Это самое ценное, что есть в тебе.

Обсуждать всё это с молодыми друзьями, пожалуй, ещё имеет смысл.

Глава 2. Руины памяти: почему мы всегда разрушаем то, что настоящее

Я побывал во многих городах Китая, а также в некоторых зарубежных городах. Американские города не представляют собой ничего особенного, а европейские — весьма привлекательны. Но больше всего мне по душе те маленькие городки и деревушки, по которым я ходил в молодости. В тех местах когда-то была настоящая история, настоящие воспоминания, настоящая архитектура. Но потом большую их часть снесли.

Прошлым осенью я специально сделал крюк, чтобы съездить в один маленький городок на юге. Тридцать лет назад я проводил там полевые исследования и прожил там три месяца. В то время в этом городке ещё сохранилась целая старинная улица эпохи Мин и Цин: мостовая из синего камня была отполирована до блеска, деревянные дома по обеим сторонам улицы украшали изящные резьбы, а на углах карнизов висели ветряные колокольчики. Каждое утро я проходил по этой улице в архив. На углу стояла старинная лавка, где продавали соевое пудинго, а хозяином был пожилой мужчина за шестьдесят, морщины на лице которого были глубже, чем узоры на синей каменной брусчатке. Он, набирая мне соевое пудинго, рассказывал мне о местной истории: говорил, что у каждого камня на этой улице есть своя история, рассказывал, в каком доме жили предки, сдавшие импиренский экзамен, и какой мост построили мастера эпохи Мин.