Неодолимая тишина света

Много ли надо для жизни человеку…

– Здесь за крепостной стеной, – смеялся Шестов, показывая на палатки, поместившиеся на окраине лагеря на возвышении, – у нас свое женское царство. Пройти можно лишь по пропускам, подав заявление, если, конечно, причины сочтут уважительными. – И Демид разглядел незаметный, вырубленный прямо во льду ход, на верху которого, кажется, даже стоял прелестный дозор, вооруженный поварешками. – Иначе, видишь, нешуточный бой, выдворение и обида… Семьдесят четвертый год. Отчаянная самонадеянность нежного альпинизма… Злость урагана и гибель восьми на виду у бессильных, неспособных добраться, помочь мужчин. Время прошло немалое, но по-прежнему к себе не пускают. – И Шестов доверительно положил Демиду на плечо руку. – Не докричались тогда, нечего и ныне. Считают, что команды опекунов, все не спускавшиеся накануне трагедии со склонов, заставили пережидать на месте до несчастливого стечения непогоды.

Демид много читал о трагедии прекрасного цвета альпинизма. За два года до рокового похода на Ленина впервые в мировой истории полностью женская группа вышла на пик Корженевской, в следующем году – женский траверс сложнейшей, похожей на рога дьявола Ушбы. Чрезвычайно высокий спортивный класс, неимоверные преодоления во имя зарождения основ самостоятельного женского альпинизма в Союзе и в мире. А затем Ленина… Намеренное неиспользование чужих страховок и стоянок, нехождение по проторенному снегу. Беспрекословная дисциплина, пунктуальность и точность. Никаких пререканий и недовольных лиц в тяжелейшем пути. И в конце пережидание до отхода с вершины команд прикрытия, чтобы никто не смог обесценить и укорить.

Тогда-то и проявилась кровожадность самого несложного в горах Памира маршрута. И притаившись, гора показала, чего на самом деле стоят все планы и намерения людей… Кошмарный ураган обрушился на склоны, и женская команда, запертая на вершине прорезающим до костей холодом, удушающим давлением высоты и слепотой сбивающего с тверди снежного ветра, теряла на спуске молодых и прелестных, сильных и невозмутимых своих участниц – дочерей, матерей, жен. Прямо на виду у мужчин, неспособных уже пробиться через расстояния, обморожения, травмы и слезы к своим самым нежным и уязвимым.

– Там, на западной стороне у воды, не только доктор, но и палатки, скажем так, много воображающей о себе части света, а здесь, ближе к метели, сторонники восточной традиции. В центре наши русские, и вновь прибывшие российские тоже. – И Шестов засмеялся. – Самая, увы, многочисленная на поляне группа… Прибывают теперь и совсем непривычные восходители – ледолазы, лыжники, бегуны, а порой совсем безопытные, бестолковые и базарные. В дни советского альпинизма не было совершенно таких. У них, знаешь, за все уплачено и будто меньше характера, что ли… И достается от них по всякому поводу чаще, но мы быстро разъясняем устройство крепости человека и приучаем в союзе со всеми жить.

– Ну, считай, на одну незадачу больше теперь стало… Я, пожалуй, тоже из таких, коммерческих, – невесело проговорил Демид.

– Главное, чтобы человек хороший. Остальному научим, – пошутил Шестов. – А стоят здесь у нас по-разному. Кто-то шедший соло так и живет в палатке один, другие собираются в группы, держатся, как девушки на ледяном пятачке, обособленно. Впрочем, тихо у нас, мирно. Но для чего мы здесь, почему и как надолго… Никто не знает. Ну пойдем, посмотрим и на тебя. – И Шестов повел Демида к сердцу лагеря.

– А там, у машин разбитых, что за место? – И Демид жестами указал в сторону вертолетов, у которых были расставлены небольшие зимние палатки, унылостью своей припорошенной сообщавшие, что давно обитатели не селились в них.

– Там ребята жили, десантники. И пилоты упавших стрекоз. Цвет русской силы, широты и крепости. Парашютный прыжок, июль шестьдесят восьмого. Бестолковая, в общем, идея – десантировать на предельных высотах. Тридцать шесть заземлились в горы, почти на вершину. Четверым не повезло – с лету на скалы. А вертушки уже после, в разные годы здесь появились – две машины, три летчика. Но лихой характер военные проявили и здесь… Видишь ли, время от времени на поляну прилетают птицы… И тогда же пелена вокруг лагеря открывает проход. Мы не сразу сообразили… но таким способом гора назначает восходителей. Птицы подают нужным группам знак, и тогда собирайся в путь, чтобы прожить последнее свое в горах восхождение. Правда, утром томимые всегда возвращаются неповредимые. А без метки птиц в пелену нельзя – только крики в ответ и невозвращения. И отказываться от испытаний нельзя тоже. Скверные вещи каждый раз происходят. Так и тут. Не пошли в очередную свою ночь по маршруту военные и на пробежке утром всем строем ушли в провал. Хотя нет на поляне ни разломов, ни трещин. Не раз обходили мы лагерем твердь. С тех пор стоят палатки, затерянные, позабытые… Ждем все ребят назад… Тебе так же однажды придется пойти в проход, железо и прочее растерянное – все соберем.

Альпинисты дошли до центра лагеря. Здесь широким строем помещались разноцветные палатки, большей частью участников экспедиции девяностого года. Лучшие спортсмены Союза, молодые, выносливые, смелые, в июле собрались на Ленина, чтобы пройти отбор в гималайскую экспедицию под крылом легенды первого восхождения на Эверест Шестова. Они шли показать себя, характер на деле, заслужить место в походе на вершину Чо-О́йю. Многим не было еще и сорока лет, но уже разряды кандидатов спорта, головокружительные высоты, тяжелейшие категории сложности, первопроходы невозможных маршрутов и победы в чемпионатах страны. И вот ленинградская школа почти в полном цвете погибла в тот день – две дюжины человек. А всего гора забрала тогда души больше четырех десятков, став кровожаднейшей громадой в истории земных восхождений.

– Погода не жаловала нас в те дни… Точно предупреждала, – сообщил Шестов, заметив помрачневшего Демида. – Но намечалось для штурма окно, хотя валил снегопад и видимость пропала. Мы двинулись в путь, шли торопливо, беспокойно навстречу судьбе. Не стали задерживаться в первом лагере, не хотели месить мокрый снег на жаре и пролетом, командой, ранним утром ушли во второй. Кто-то раньше, до нас, пожалел себя и встал прямо на сковородке, не поднимаясь выше до скал, – усталость, да и место ровнее, шире, от камней безопасней. А за ними и остальные умещали палатки в строй. Там и мы подошли. Разрастался лагерь…

В ночь сошел километровый обвал, и стоянку разрезающим, разбивающим все на пути ножом лавины сбросило на ледопад, в трещины и разломы ниже. Тех, кто ближе палатками стоял к горе, раздавило плотным слоем толстого, непробиваемого фирна.

Ведь не знаешь, унесло в ту ночь больше официального счета… Не сорок три, как в сводке говорят. Почти пять дюжин человек засыпало на поляне. В Оше в те дни пылали беспорядки. Резали азиаты друг друга, калечили, жгли, убивали. Многие туристы уходили в альплагеря, опасаясь, что их вовлекут в столкновения, не заходили в города, не отмечались в журналах регистрации. Некоторые без средств прибивались к группам, таскали грузы за место и еду. И таких неучтенных немало взошло в чертову пятницу на сковородку… Ну, да будет об этом, пойдем я тебя размещу.

Шестов предложил Демиду одноместную памирку в окружении таких же скромных, расположенных рядом, и сообщил, что если нужна компания, то где-то был в отряде у них недобор, и позже можно будет подселиться к кому-то товарищем. А пока же он звал в столовую.

В горах привычно есть не хочется. Причуды вкуса реагируют лишь на перченое, соленое или кислое. А еще томит жажда: вода, даже в избытке растопленная изо льда, лишенная нужных свойств, совсем не насыщает. Правда, здесь на поляне был свой незамерзающий родник, да и реакции тела текли по-особому. Демид с большим рвением и азартом пробовал все, что лагерь мог предложить.

Милая, совсем нежная юностью своей Варя приветливо грела на примусе кашу, разворачивала перед Демидом укрытые для тепла полотенцем котлеты. Предлагала воздушные лепешки и консервированные дары: языки, ветчину, сосиски, рыбу в банках. Все это богатство выставлялось на укрытый разноцветной скатертью сбитый из досок широкий стол.

Демид обернулся, улыбаясь, к Шестову, но тот незнающе замотал головой, показывая в сторону горы, сообщая, что дары щедро сыплет сама поляна, наполняя излишествами закрома, откуда лагерь и черпает бездонно простое счастье.

К чаю с шиповником высыпали в миску каленые ядра миндаля, достали изюм, сухари, варенье. Шестов все шутил про неположенный Демиду хороший аппетит, а в палатку то и дело с интересом проведать новенького заглядывали обитатели.

В завершение трапезы была вскрыта «шайба» – плоская консервная банка с надписью «Виноградный сок», куда в дни советских экспедиций закатывали спирт для разных парадных случаев. Теперь таким стало явление в лагере Демида, и время предлагало продолжиться у костра, где собирался подземный люд и переживались воспоминания.

Необыкновенным сокровенным свечением разливался в кострище огонь, смешиваясь с ледяной синевой поляны. Уютным амфитеатром кружили вокруг костра рядами ледяные скамьи. Верхняя часть их была укрыта от холода досками, кто-то стелил для комфорта поверх спальные места и карематы. Понемногу со всего лагеря теперь сюда стекались альпинисты, а сама поляна приглушала свой бирюзовый свет, сгущая сумерки.

Шестов назвал Демида и попросил представиться. А тому мало было чем показать себя. Коммерческий альпинист, ежегодные выходы в горы, предельная высота – шесть сто и ночевка на пике Раздельная. В этот год по известному маршруту решил подняться на Ленина сам… Ночью выход на штурм, срыв и мучительный долгий путь до поляны. Вот и все, и никакой помощи и ключей к разрешению странного заточения.

Альпинисты слушали, качали головами, видели в Демиде своего и подходили привечать, благодарить за открытость. И укрывал теплом эти знакомства костер, согревая каждого воспоминаниями об иной невозвратной жизни. И покатился привычным образом вечер: кто-то ушел к себе, кто-то зашептался в укрытии теней о своем, а иные, напротив, сплотились ближе к костру, к Демиду, завязав особенный, тихий разговор.

– Вот скажи, Демид, разве может быть трусом ушедший в горы? – искренне возмущался молодой парень Сережа, заигрывая на виду у хозяйки столовой Вари. – Да еще если он уродился в городе на Волге, где и течение реки самое яростное, и берега пропитаны испепеляющей памятью!

Но Варя не дала времени отвечать:

– Так не про ту трусость мы говорили, Сережа! Не в опасности дело, а в протесте не жить, не принимать решений, не заботиться об иных… Здесь, в горах, вы идете к вершине. Все просто – вот она цель. А в жизни, напротив, не способны ее разглядеть, приметить. И оттого расстраиваетесь… Да, там, внизу, много нехоженых, непонятных троп, но ведь и здесь, в горах, немало у вершины граней и не все маршруты сразу были проложены. Я сама, быть может, пошла за другим… А вот вы от чего бежите в горы?

– Все не так, Варя. Не дети мы – мужчины. Знаем и про выручку, и про заботу. И мечты у нас крепкие, самые неодолимые! – возражал Сережа. – Просто кто-то может так, знаешь, в тихом покое. А мне все мало счастья там, на земле. Не до конца вживается оно мечтами равнинными, мелкими. И живешь там не настоящим, а будущим, пока силы есть, или уже прошедшим, когда время уходит. Иное совсем в горах… Ну а ты, Варя, про себя расскажи, раз проговорилась… – попросил он.

– И не скрывала никогда… За счастьем уехала, за парнем, – тихо ответила Варя. – Хотела увидеть, ради чего… от меня. Думала показать себя настоящую, понравиться этим просторам и небесам. А оказалось, придумал он все. И не собирался ни в какой альплагерь. И тогда я назло, против желания и правил, не стала возвращаться, прибилась к группе, все жаловалась горе, и вот, – Варя вздохнула, – беспокою кормежкой своей теперь ребят. – И альпинисты у костра засмеялись. – Но знаете, что! Да не смейтесь, не смейтесь! Говорят, худое прицепляется к памяти крепче. Но не тут, не в горах. Я почти сразу о недоле своей забыла в череде всплесков пути, в добытых тропах, в борьбе с личными изнеможениями… Хотя, конечно, в такие вечера, здесь, у костра, сомнения порой возвращаются, чтобы напомнить, что самое нужное осталось там… позади.

– Ну вот, Варя, и меня, и себя расстроила, – посетовал Сережа. – Я тут, рядом. А ты?.. Одни противоречия. Эх, ладно. Демид, послушай, и все же, как странно получается. Мы все хорошо знаем горы. Иначе простому земному жителю было бы и не объяснить!.. Ну разве же это громады камней? А воздух, а горизонт, а люди, в конце концов!

– И чистота! – оправдываясь, подхватила Варя. – Ту, что ищем каждый час жизни своей. Она здесь, в горах! В тихих линиях снега, в утренней встрече солнца и скал. Ну правда, чего опять смеетесь, ребята?! – возмущалась Варя.

– Подожди, Варвара, дай мне узнать, – настаивал Сережа. – Так вот, Демид, мы всем сердцем знаем горы, а любим при этом каждый по-своему. Почему так, а?

– Я согласен с тобой, Сережа, и твои обвинения принимаю, Варя, – отвечал Демид. – Заперев себя в города, мы лишились чего-то важного – не живем на земле, не чувствуем ее магнетизма. А память нуждается, требует, протестует. И когда случается в нечаянном походе это позабытое знакомство, мы всей силой жизни своей затем стремимся на склоны, чтобы найти утраченное, вспомнить, зажить. Но и пустота равнинной жизни, скука привычного дня гонят людей сперва в очереди на бульвары, чтобы взвесить себя в мандаринах, в бессмыслии часов хоть на миг прикоснуться к событию, рассказать посторонним о нем. Не смейтесь! Такое только было в моей столице. Но а когда приедаются и эти фокусы, мы поднимаемся в горы, уходим на глубину, ищем опоры в иных местах. И кажется, причины у всех разные, но не такие уж и различные на деле. Везде я вижу общую вязь. И равнинный житель тоже чувствует непонятный зов, эту крепкую тягу. Но пока он не окажется на склонах, правды ему не найти. Ведь он хочет объяснений и непременно сразу! И, по сути, получает не ответы, а оправдания собственному бездействию, нехождению… Ведь смыслы в горах люди ищут всю жизнь… До срыва, падения я думал, что иду ради Барса[1], но теперь этот титул совсем неважен для меня. Похоже, все было из-за отца… Знаете, когда тебя точно не замечают, не видят твоих совершений. И ты думаешь, преодолев невозможное среди людей, – хоть на миг увидеть одобрение в глазах, почувствовать способность близкого человека ценить силу поступка, крепость характера…

– Вот и я, Демид, иду вдохновлять, – загорелся разговором Володя, подтянутый альпинист с очень мягкой улыбкой. – Знаешь, менять что-то в душах людей. Кажется убедительным – обходить вершины стороной! Но в то же время мечты мальчишек и позже мужчин прорастают в это неутомимое желание отбросить здравый смысл и добираться до них, делать в конце концов что-то неоспоримое, явное, ощутимое. Но не всем хватает жизненной крепости и внутренней силы. И тогда они смотрят на меня – простого парня, без поддержки и денег дошедшего до мечты. До нашей всеобщей мечты. И они тоже начинают в себя верить. Я вижу страсть в глазах, решимость в написанных письмах, стойкость рукопожатия на встречах. И нежность подруг вздохами не обходит меня. – И альпинисты снова засмеялись. – Вот для этого стоит быть – направлять, волновать, пробуждать! Оставлять след внутри человека, становиться частью мира его.

– Очень точно ты сказал о внутренней сути людей, Володя, – подключился к разговору коренастый альпинист с широкой черной бородой.

Отец Андрей – так называли его в лагере, хотя в приходе он никогда не служил. Юность и зрелость свои Андрей провел в московских клубах, играя на гитаре на виду у праздных людей. В графике беспокойном сумел обрести семью, народить четверых детей. А затем вдруг ушел обучаться в духовную академию и с паломничеством оказался на склонах.

– Именно горы проверяют характер, пробуждают истинные грани света его или, напротив, скверные бездны. Слабый духом здесь сразу получает свой приговор – точно и убедительно. Зато крепкий через волю, слезы и преодоления сцепляется в походе со слабым, выручает его, и тогда они вместе показывают миру не только непостижимый телесный подвиг, но и величие сердца и стойкость духа. Мне вообще видится, что человек в этом загустевшем, беспредельном просторе снега, льда и камней предельно близко подходит к Богу. Став малозаметной точкой на склоне, движениями неприметными чиркая его белизну, каждым шагом превозмогая свою бесконечную малость, ощущая и страх, и сомнения, и злость, и досаду, – ежечасно он совершает горний поиск и испытывает в конце концов явление Его. Правда, не все, выходит, достойны. Кому-то надлежит в неизвестность, как нам…

Но и этот путь испытания должен быть славен. Вспоминайте, как часто великое дело доверялось горам – Ной, крепкой верой движимый, начал род ищущих света Его, причалив ковчег к Араратским горам. Моисей стал владетелем великих истин на склонах Синая, Христос принес себя в жертву на Голгофе за грехи человека… Именно здесь, в горах, крепче всего проявляются тропы приближения к Богу, и молитвы за весь нерушимый мир долетают вернее всего. Я и сам восходил к высотам в поисках богообщения, испытывал себя, сокрушаясь непостижимостью пиков, как и истин Его. И я шел, не сдавался, крепил себя молитвой. Сперва вспоминал близких и дальних, а как не осталось ни капли характера моего, бросил просить, поручил боление за своих высокому промышлению. И осталась со мною лишь покаянная Иисусу молитва, но и она на подступах к вершине сократилась сперва до «Господи помилуй», а там и до безмолвия немощи моей и бесчувственного движения к цели. И знаете что? В час, когда силы жизни почти ушли из меня, прекратились любые помыслы, и стал я одним беспокойным дыханием. Вдруг сердце мое заискрилось потоками неудержимыми. И точно сердечная молитва подхватила меня, не давая сойти с пути. Отворился источник неистощимый благословений, молитв и памяти близких моих, поминающих, сохраняющих веру в мою неутомимость. И на этой крепи я сумел на вершину взойти. И случилось мое паломничество. И наполнилась мера человека простого силой ощущения духа небесного, которого на равнине мы все лишены…

– Ну, в горах, отец Андрей, не только душевный случается поиск, – прошептал в удивительно сложившейся тишине офицер связи Кирилл. – Бывает, знаешь, и насущный, так сказать. Когда в советское скромное время все для восхождений руками надо было делать, самошить обвязки и обгонять иностранцев в калошах, а тут в горах повсеместно разбросан презент – рюкзаки с провизией, палатки, страховки и карабины, – негодяйством будет не согрешить! – И альпинисты смехом разразили таинство разговора.

– Эх, ну вас! – недовольно забурчал Андрей. – Я же о главном, а вы все к привычному сваливаетесь!

– Не ругайся на них, отец Андрей, – сочувственно проговорил Шестов. – Люди заперты, ненаходимы, а весь расчет на мир иной не состоялся. Как и чему теперь верить?

Для меня, Демид, горы всегда были связаны с выбором и целью, с лучшим в человеке. Когда рвались наши альпинисты в Армению, помнишь, чтобы спасать, там ведь еще по-прежнему трясло. Про опасность никто не думал, и пускай есть нужный незаменимый опыт, но это все равно встреча со смертью, десятки тысяч в завалах перед тобой. Старики, женщины, дети – не каждый выдержит. Но в горах, мне видится, и пробуждается этот всеобщий инстинкт к единению в опасности. А если не содрогается ничего внутри тебя, если способен пройти мимо жизни на пути к собственной цели, если считаешь, что на высотах и морали уже нет, то и ты недостоин доверия человека, камень взамен сердца у тебя…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Снежный барс» – неофициальный титул, присваиваемый альпинистам, достигшим вершины пяти высочайших гор, расположенных на территории бывшего СССР. Среди них: пик Победы (7439 м), пик Хан-Тенгри (7010 м), пик Коммунизма (7495 м), пик Ленина (7134 м), пик Корженевской (7105 м). – Здесь и далее прим. автора.