Неодолимая тишина света

Много странного было в этом проломе. Привычно провали́вшиеся в трещины страдают, кроме поломок тела, холодом нетерпимым и околевают от дыхания ледяных стен скорее, чем на склонах. Здесь же тверди тоннеля лунным днем освещали путь и не источали жуткого холода, а в пуховой куртке было даже уютно. Демид был теперь укрыт и от других опасностей: никаких шквальных ветров и невидимых трещин под ногами. Лишь безызвестность пути до поры беспокоила его, пока не засыпал больше прежнего плотным маревом снег.

Хлопья его в неистовстве собирались быстро: стали тесно залеплять глаза, сползать по щекам, стаивать под одежды, кружиться в исступлении в нагрянувшем внезапно ветру и хлестать по лицу. Мерзлые потоки белого крошева теперь иглами врубались в спину Демида, били ожесточенно со всех сторон, а жуткий, безобразный свист распоясался над тоннелем. И казалось, кашляющий и рваный стихии рев, ни на что не похожий, отзывался в бездне пропасти жутким, нечеловеческим воем.

Густая метель опустилась на донную дорогу. Все вокруг укрыло непроглядно сизое облако. Демид тянул руки вперед, и они тут же исчезали в вихре частых снежинок, тяжелели от их ледяной ярости. Тропа круче теперь поднималась вверх, снегу намело столько, что каждый шаг Демид проваливался по щиколотку, а когда чрезмерно уставал, задыхаясь от напряжения и жажды, падал на четвереньки, утопая и руками по локти в податливый снег, и грыз от бессилия жестяное мороженое.

Любой подъем назначен, чтобы окончиться. И важно не думать о неодолимых преградах, начав идти по тропе. Не отвлекать себя сомнениями, следовать, сберегая дыхание и подбирая темп, вперед и вперед, пока не преуспеешь или пока не станет сильно поздно. Демид помнил об этом и неотступно взбирался выше.

В неизвестно который час он выбрался на узкий карниз, обнаружив себя уже не в тоннеле. Усталость предыдущей борьбы, слепота непогоды, отрешили его ото всего вокруг, и не заметил Демид, прорываясь в бурю, как утишился снег, разошлась не-явь и прекратилась одна из тоннельных стен, дойдя до своего предела, а за ней открылась зияющая пустота бездны, хищной пропастью глядящая в Демида.

Демид уже плохо понимал, что происходило вокруг, и, подперев спиной оставшуюся ледяную опору, принакрылся покойным снегом, разрешил себе приуснуть, прекратить движение. Он чувствовал себя в бездействии легко, не больно, не удушающе. Тепло ему было под заметающим снегом и не видел он, как незаметно выходит из тела жизнь.

Демид вспоминал предыдущий день и морену у подножья штурмового лагеря, «покойную морену», как называли ее восходители. Лед ее вытаивал вниз, открывая жертвы великой трагедии, случившейся десятилетия тому назад. С похода Демида по обломкам и отложениям жуткой тверди и началась в экспедиции неприятность…

Прибывшие в лагерь накануне восхождения альпинисты отказались вместе с Демидом на морену смотреть. А по его возвращении из мрачного места вдруг стала мутить в долине непогода: рассвирепел ветер, закрошил снег, окрестности накрыло туманом. В штурмовую ночь многие отказались идти наверх, обвиняя Демида в дурном стечении, в беспокойстве умерших, в нездоровой тяге до ощущений.

Но никак не был Демид виноват: ни в трагедии, случившейся в прошлом столетии, ни в наглядном предупреждении горы, что теперь сама отпускала судеб остатки с роковых высот к подножию, к людям, чтобы предупредить и напомнить об опасном выборе и беспощадном риске.

Жили в Союзе люди, молодые, ясные, терпеливые, готовые к испытаниям и поступкам. Любили, мечтали, загадывали и шли к величайшей советской горе. Поставили лагерь на плоской поляне, на подступах к самым крутым на пути подъемам, в месте красном, испытанном, безопасном, ставшем «чертовой сковородкой» после того беспощадного дня.

Неделя подходила к концу, за четвергом наступила пятница, гладная пятница месяца жатвы, вышедшая на тринадцатое число в девяностом году. День прошел, лагерь собирался ко сну, огни угасали в палатках, тихо пела губная гармошка, редкие голоса шептались в ожидании испытаний. На поляне стучало сорок пять сердец в ту ночь, но только двое восходителей сумели пережить ледяную косу…

Громадный серак, собирая с собой лавины, смертоносной ледяной волной, протяженной на полтора километра, обрушился на спящий лагерь, сметая палатки, ломая жизни, вырывая крики. Одни говорят, что виной всему подземные толчки и сотрясений вибрации, другие – что дело в стрельбах, устроенных недалеко в горах. Но долго еще поднявшиеся в те дни на спасработы не могли найти сил вновь ступить на покойный ледник, а некоторые так никогда этот страх и не одолели.

В день трагедии снегопад все сыпал и сыпал на склоны Памира, а дождавшись сонной неги, зловещей крепью обрушился на лагерь. Двоих уцелевших терзали люди, возвращая к жизни. Остальных копали, но не нашли. Лишь чуть мертвецов показавшихся у льда отвоевали. Но и им поломали ноги оледенелые, руки повывернули, вырезая тела из недающейся тверди застывшего фирна. Лишь горную смерть возвращала сгущенная масса льда… И поиски через каплю дней прекратили, пропавших назвали «безвестными», а сезон подъемов вскоре пошел своим чередом, собирая стоянки на других подходящих для риска склонах.

А гора все ждала, ярилась, буйствовала. Злилась, что люди не забирают своих. Обрушивала новые на восходителей злоключения, настаивала, чтобы те отвлеклись от гордости и, проявив терпение и решимость, вызволили заточенных во льду на свет. Время шло, человек все так же ленился, и гора стерпелась, сама стала вымывать из себя людей. Долго, неспешно, десятки лет спускала она погребенных со склонов и доползла вконец мореной к подножию ледника, вытаивая изо льда не только вещи, но и тела погибших.

В первое время, говорят, прямо много выходило фрагментов… Выжившие в той ужасной косе, очевидцы и небезразличные проводили сборы, опознания, захоронения. Дело было сильно непростое и жуткое. Иной раз приходилось собирать в мешки не только обрывки палаток, разодранные, кричащие гагачьим пухом спальники, выцветшие лохмотья курток и штанов, вязаные свитера, пластиковые ботинки и кресты нательные, но и разломанные туловища, скрученные позвонки, треснувшие черепа, сохранившие подобие плоти руки, изглоданные неразборчивыми грызунами. Случалось и рубить заточенными кайлами торчащие, словно сигнальные метки, коричневые ноги, с оголенными ступнями, неестественно погнутыми, с вывернутыми в разные стороны пальцами, оставляя прочее навсегда во льду и камне скалиться перемороженной плотью, костями рассеченными и сухожилиями.

Позже память катастрофы притупилась, средства для упокоя стало находить сложней, а особенности местного взаимодействия мешали приездам. И морену забросили, хотя праздный люд мог еще найти останки человеческие, документы, дневники, раскрошенные фотоаппараты, ледовый инструмент без рукоятей и клювов, кошки изломанные.

В тот день перед восхождением на вершину свои находки изучал и Демид. Бродя по морене, в оглушительной тишине, он набрел на изломанный каркас палатки, выцветшей куртки рукав, жестяную старинную банку сока с этикеткой-яблоком, неприхотливую лыжу и что-то плотное, прямоугольное в вязаном платье с нательным крестом, сильно похожее на торс человека. Застыв в поражении напротив зловещей находки, Демид вдруг ощутил дрожь земли. Он испугался внезапных обвалов и представил на миг, как рухнет в подземье, а сверху посыплются на него поломанные тела, оторванные конечности, изъеденные временем кости. И Демид побежал, не разбирая дороги, не выдерживая силы воображения, прекратив лихорадки бег только на виду у живого лагеря.

Близость смерти, дыхание памяти, конечность жизни неотвратимая – вот что содрогалось в душе его. А еще непонятное предощущение чего-то несомненно ближущегося, украдкой в его жизнь проникающего.

И действительно, гора заприметила Демида, не отпустила, забрала в свою твердь. И корил себя теперь он в донном заточении за отчаянье поражения, вспоминая, что у них, у погибельных, в отличие от него, не было средств бороться, не сдаваться, не засыпать. Что в замесе снега и льда и сделать люди ничего не могли. Лишь малость, чтобы продлить мгновения, – укрыть лица ладонями, чтобы дышать, замерзая под снегом, и бесполезно бороться за жизнь, раскачивая погребения твердь.

Сидя теперь на краю пропасти, Демид любовался играми дьявольской непогоды. Ненастье крушило донный путь, перемешивая все вокруг, переворачивая с ног на голову. В дымке вьюги и ледяного крошева, казалось, скалы не поднимались из земли, а, напротив, спускались с высоты неба. Молнии непрестанно освещали бездонный срыв, призывая за собой тревожный и напористый рокот грома. Порою Демиду казалось, что разряды небесного огня бьют рядом. И тогда он считал про себя, отмечая время между вспышкой и раскатом, пытаясь понять, сколь близко испепеляющая смерть подошла к нему.

Камни непрерывным током катились по жерлу пропасти. Ничтожные и великие, они шаркали, шипели, постукивали и гудели. Брызгали эхом взрыва, разбиваясь на части где-то на дне. Точно с крепости при осаде осыпалась в пропасть порода, и лишь донная тропа неизвестным образом оставалась цела.

Снежная крупа становилась плотнее, все так же резала Демиду лицо, заметала. Толстый слой снега уже почти накрыл его целиком, а с наветренной стороны собирался суровый сугроб. Буря бесновалась повсюду. Мерклое свечение льда донной тропы теперь почти угасало в полете снега… Чудовищные тени ухали с обрыва вниз и возносились к высотам тоннеля. И трудно становилось смотреть сквозь кишащую снежную пелену, больно, обжигающе.

Демид вытягивал руки вперед, сминал пальцы, распухшие, холодом скрученные, и чувствовал, как тронуло их уже дыхание бесконечности, как надулись они шершавыми шишаками под неспасающей тканью рукавиц. А над Демидом все выла и ужасалась буря, голосом нечеловеческим отгоняя любые шорохи жизни, не давая и вере Демида звучать.

Когда совсем снежной корой Демид принакрылся от непогоды, окончательно сковала его ледяная дрема, и утишились враз и дыхание ветра, и порезы бури. Томление полусна казалось Демиду блаженством после истязания и борьбы, наградой земной жизни в ожидании у пределов потустороннего края.

Окутанный покойной глухотой, Демид вдруг показался в квартире родителей. Отец привычно несуетливо шастал перед ним, как и в последнюю встречу, но в расстройстве и с осуждением смотрел на него в этот раз.

– Зачем идешь в горы, сын?..

Демид отвечал, но слов не было слышно, не разрешались краски голоса.

– Ну, знаешь, за-ради себя, то дело не стоящее. Вот если бы, например, избегая дома. – И отец вдруг принялся колотить крепко Демида, не жалея ни плоти его, ни своих кулаков.

И снова буря прорвалась в мир Демида. Сила неостановимая тянула куда-то прочь из тепла и покоя к ветру, холоду, беспокою…

– Вставай! Слы-ы-ы… – Неразборчивое незнакомое носилось по воздуху где-то, и точно столб ледяной с силой качался на виду у Демида, врубался в него, прикипал к себе и натужился, дергал. – Занес-е-е… о-ло-вой!.. – И снова неясность. – Не усну!.. Ты у-у-мер! Мне жа-а… – И будто тяга непогоды ослабла, прекратила тащить в ненастье.

И вроде бы вот он долгожданный покой – лежи и не думай, не трудись желаниями, позабудь смыслы, впусти в себя пустоту, стань ею… Но мысли о смерти, напротив, разбудили Демида к сопротивлению. Как это умер? Как это жаль? Если бы он услышал окрики, что замерзает, погибнет, прекратив движение, он бы непременно посмеялся, не поднялся для попытки и сохранил себя в не-движении.

А здесь его враз приговорили, переиначили, за него решили. И сила сознания снова стала кружиться. Он вдруг понял, что не отняла его еще у жизни смерть. Да, прихватила, присвоила, но выронила по пути неосторожно. И не оставила душа тело, и есть у него еще и отец, и мать на земле, и другие привязанности, а еще слабости и несовершенства.

И Демид вернулся к движению, стал ломать облепивший его ледяной коры свод. Натура противилась, не давалась, но навстречу шевелящемуся к жизни вновь показался столб-человек, стал крушить заграды, выворачивать Демида на свет.

Точно две оборвавшиеся льдины, ухнули на твердь тропы одеревенелые фигуры и застыли рядом с сугробом в неверии освобождения.

– Я все шел за тобой! – кричал незнакомец. – Все боялся потерять след в темноте… Я Ива… Ива меня зовут, слышишь?.. – И он прихватил, знакомясь, крепко Демида за руку.

Демид глядел на занесенного со всех сторон снегом альпиниста и не узнавал его. Быть может, гид или кто-то из помощников лагеря – носильщик из местных, обслуживающий маршрут.

– Ты загонял темп, источал себя, – продолжал, не дождавшись ответа, Ива.

Демид все слышал, но не мог отвечать. А нужно было отвечать, назвать имя, благодарить незнакомца, само обретение в мерзлой земле человека. Но немощь какая-то сковала Демида. Нет, ничего не болело, но и не было крепи совсем, чтобы гнать по телу вялую кровь, движением гнать, голосом и желаниями.

– Ты обессилен! – понимающе кричал Ива. – Это нормально. Двигаться… нужно двигаться! Отогреется жизнь… Идем выше, по тропе! – И подхватив Демида под руку, он медленно начал движение.

Они ступали молча, не расточали себя на слово. Работали и дышали, отдыхали и снова разгоняли легких меха. И скоро движения и впрямь принесли Демиду освобождение. Заструилась внутри него жизнь, тяга к преодолению. Точно путы раскраивались, разрушались, и крепче ступал он уже по тропе, и сильнее сжимал кулаки позабытой силой.

Пологий склон, будто почувствовав пробуждения легкость, вдруг накинулся на путников дурнотой высоты и обратился неходимой тропой в гору. Дорога стала круто забирать вверх, а на пути выросли кроваво-красные, зато́ченные ледяным ветром скалы.

Слева от тропы преградой высился ледник, справа ухал бездонный обрыв. Когда ход позволял, путники обходили препятствия, протискиваясь вдоль стены, вытягивая себя через острые камни. Но если же легкий путь был неодолим, альпинисты шли справа от камней, обходили породу, зависая над срывом. И каждое такое преодоление добывалось неизмеримо суровой волей.

Демид несколько раз почти обрывался со скал: руки его не дотягивались, не прихватывали нужные камни, ноги соскакивали с невесомых зацепок. И тогда вниз летело ледяное крошево, и Демид непременно должен был пропасть, но Ива в последний миг успевал подхватить, подтолкнуть, направить. И Демид, задыхаясь от напряжения, восстанавливал силы, развалившись на тропе.

– Где-то там, выше на сотню-другую метров, перевал! – закричал Ива, и в тот же миг, точно манок на охоте, пепельно-черный замес облаков и пурга непогоды расступились, проявив ручеек тропы в вышине, недалекое окончание ледяной стены и выход на пологие скалы.

Демид увидел эту надежду и с бо́льшим рвением, теперь уже обгоняя Иву, двинулся выше.

А непогода действительно приутихла. Казалось, неистовство ее достигло предела и обратилось вспять. Альпинисты слышали еще вдалеке гул лавин, шорох сходящих камней. Но уже не метались молнии, шептал вдалеке гром, а шквальный ветер сменился редкими ледяными порывами. Колючий снег не слепил глаза и сверкал теперь в отражении ледяной горы скрипучим настом. Совсем скоро отступил и холод, а идти стало проще.

– Я – Демид! Рад тебе. И… спасибо!

Ива понимающе кивнул в ответ, а Демид продолжил:

– Думаешь там, за перевалом, найдется ход?

Но Ива не ответил.

Альпинисты шли, завороженные близостью перевала, поглядывали то вверх на скалы, то вниз на свои следы, отмечая пройденный путь, согревая надежду на приближение к цели. Но дорога, казалось, все тянулась без перемен – только пропали на пути непроходимые, во всю тропу камни, а твердь перевала так и не приближалась…

И вдруг Демид будто враз обнаружил себя перед самым взлетом на плато – какие-то десятки метров теперь разделяли путников от недостижимой седловины. Тропа не давалась, выматывала, но все же прошлась, непонятным, неожиданным рывком дошла до предела.

Демид обернулся и увидел улыбающееся добродушное лицо Ивы. Он одобрительно кивнул, и Демид поспешил по ледяной тропе к высшей точке, до которой теперь – пустяки.

Внезапно что-то зашаркало, заскребло наверху. Путники враз, точно сговорившись, остановились. Странные звуки доносились с высоты перевала: гул ледяного ветра, привычный своим многоголосием, теперь отзывался ни на что не похожими воем свирепых угроз и мерзким хохотом. А следом за гневливыми воплями на путников полетели камни – один, другой и целая россыпь некрупных, но смертоносных.

– Камни! – крикнул Демид, и альпинисты вжались в ледяную стену, чудом сохранив себя от рассыпающейся, подскакивающей на тропе породы.

Камнепад прокатился и утих, замолчал и жуткий ветер. Восстановив дыхание, Ива пошел вверх, ступая кротко, неслышно, робея даже заговорить. Демид двинулся следом, и скоро альпинисты вышли на пологое плато. Широкая седловина перевала обрывалась самой протяжной стороной в пропасть, противная часть ее небольшим полукругом подпирала угрюмые, нелюдимые скалы и щерилась двумя разрывами, походящими на ворота. Ближний проход вился новой тропой вверх, другой уходил внутрь горы и не давал представления о дороге.

Ива подошел к ходу вверх, стал выглядывать тропу. Есть ли там из подземья выход?.. Демид же, не имея теперь никаких сил продолжать подъем, отправился к дальним воротам, ожидая найти в проломе укрытие.

Неестественно глухо таился пустырь перевала, напряжение тяжелого предощущения мутило Демида. Вдруг погасли все отсветы ледника. В кромешную тьму окунулись в момент путники, Демид застыл, не различая пути. А когда запалил еле теплящийся налобный фонарь, увидел в мути темноты появившегося рядом с Ивой гиганта. Он облапил альпиниста, подъял его в воздух и, зловеще посмотрев на Демида, потащил к обрыву. В тот же миг слабый луч фонаря утих, заголосил ускользающим криком Ива, и затопало что-то тяжелое, неостановимое в темноте по плато навстречу Демиду.

Видно, смерть, побрезговавшая альпинистами прежде, теперь непременно решила их достать. И Демид наугад, леденея от страха, бросился в сторону вторых ворот. Он удачно влетел в них, но зацепился ногой о низкий камень и покатился по тропе, уходящей вниз. Стены внутри горы держались тесно, и Демид сыпался, опрокидывался по проходу, набирая раскат, разрывая одежды, разбивая тело в кровь. Он пролетел десятки метров, а когда гора выбросила его из своего нутра, нашел себя на широкой ледяной поляне, окруженной плотной недвижимой пургой, которую точно сила какая-то не пускала внутрь. И хотя неба все так же не было видно, все пространство освещалось чистым ледяным сиянием, сочащимся тут не только от подножного льда, как в тоннельном пути, но и со стороны пурги, застывшей на границах этого необычайного подземного проявления.

В самом центре поляны разместился крупный альплагерь. А здесь, у выхода из горла горы устроена была пирамида льда, с вставленной в нее вехой и названием стоянки: «Навсегда унесенные».

Демид обернулся к непроницаемой темноте скальных ворот, он не видел, но чувствовал кожей, что там в проломе недвижимо стоит гигант, затаившись в надежде на неосторожное любопытство нечаянно ушедшего от смерти. По какой-то причине гигант не мог выйти на поляну, и, отряхнувшись от снежной крошки, утерев от крови разбитый нос, Демид споро двинулся в лагерь…

Подземный город представился пестротой палаток, в которых удивительной жизнью текли привычные дела: люди смеялись, крутились у приютов своих, кипятили воду, раскладывали одежды. Но не обычная горная жизнь удивляла Демида, а соединение различных времен. Кроме современных палаток, здесь стояли в большом числе старые советские «Памирки» и вместительные шатры «Зима». Яркие флаги всевозможных стран лениво колыхались на ветру, но и среди них наш отечественный был представлен различно; и красным флагом Союза, и молодым трехцветным. Казалось, не только одежда, обстановка и инструмент, но и лица людей представляли на поляне разные десятилетия.

Стояли на краю лагеря и небольшие эскимосские иглу – эти куполообразные домики, сооруженные из снежных кирпичиков, прочные и теплые, альпинисты вырезают обычно пилами прямо изо льда в пору пребывания в краю лютых ветров и крепких морозов. Нашлось в лагере место и для двух вертолетов, понурых, видом разбитым сообщавших о непригодности своей, но все равно побуждающих верить, что где-то там в иной жизни есть способный человек и даже этот позабытый лагерь принадлежит великому племени.

Пока Демид удивлялся картине подземного устроения, навстречу ему вышел высокий, крепкий альпинист. Уверенное, сосредоточенное лицо легенды советского альпинизма – Демид сразу вспомнил… Собственно после русской экспедиции на Эверест героев отечественного спорта узнал весь мир, а альпинизм в Союзе стал всенародно любимым, несмотря на опасности и тяжести преодоления. Еще бы, одиннадцать человек вышли на вершину, самый первый из них без кислорода, по сложнейшему на горе маршруту, не пройденному никем и в наши дни, без подмоги местных на больших высотах, с самостоятельной заброской оборудования и установкой лагерей. А игривые слова первого русского на высшей точке планеты: «Во все стороны идут пути только вниз… Что будем делать?..» – подарили каждому соотечественнику гордость неизмеримую, радость открытия и счастье свершения. Ведь первый шел на вершину на неведомом пределе от имени всех своих и преодолел невозможный порог Земли. Первую высоту берут альпинисты. Вторую дарят людям пилоты. Третью испытывают в космосе крепчайшие из людей. И все они соединены в неисточимом порыве к поступку, познанию, вере – ради света внутри человека.

Лева Шестов участвовал в той первой экспедиции на Эверест. Был несправедливо отстранен от штурма, но не стал выламываться, иначить и, смирившись, взял на себя обеспечение хозяйственной части восхождения и следил за разрывами на ледопаде – сложнейшем участке пути на высотах пяти с половиной тысяч метров, ежечасно сминающем лестничные переходы и сбрасывающем дома-сераки на восходителей. Сильнейший в стране, способный на жертву для дела, но и погибший на Ленина в девяностом году… Шестов встречал теперь Демида, и выходило, что и Демид уже не принадлежал к миру прежнему.

– Ну чего приуныл? Будем жить! По крайней мере, горы кругом! – И Шестов приветно пригласил Демида в лагерь. – Пойдем расскажу, как тут у нас.

На поляне устроился лагерь погибших на склонах Ленина. Среди главных причин не-жизни – лавины, срывы, камни и замерзания, но были и нечастые отеки и недостаточности, отравления газом, падения вертолетов и уходы в ледяные трещины. Самый первый поселенец шел по склонам в тридцать девятом году, а последние – в двадцатые годы нашего века. Ленина всегда казался простейшим пиком Памира, но жатву за время восхождений собрал самую плодовитую – больше сотни смертей и крупнейшая по числу жертв в истории лавина.

До Шестова на поляне все было организовано само по себе, но с его появлением стихийная стоянка приобрела порядок и справедливую расстановку. С ясной энергией и способной командой Шестов организовал разбор завалов, установку палаток и общественных мест, стал вести учет поселяющихся, разрешать споры.

Многие насущные вопросы на поляне неясным образом разрешались сами по себе. Здесь струился незамерзающий родник с пригодной водой, а припасы с газом в нужном объеме появлялись в ледяной пещере на окраине лагеря. Только выхода не было с поляны: вновь прибывающие, как Демид, проходили в лагерь через скальные ворота, но попытки уйти обратно отзывались лишь криками боли и призывами помощи. И вскоре походы в пещеру прекратили, предупреждая и сберегая людей. А иных выходов с поляны не было: непроходимой стеной окружала лагерь снежная пелена. Правда, временами открывался в метели ход, но и тогда выходящие в путь все равно утром возвращались в лагерь, не находя нужной тропы на свободу.

– Мы шли по тоннелю с товарищем Ивой… – обратился к Шестову Демид. – И столкнулись с гигантом… Лишь мне удалось уйти.

– Никто не знает на деле, что это за существо. Но, кажется, Ива служит ему, провожает путников до поляны. Скверная у него доля – бестолковое удушье на склонах, там на земле; а здесь – вечные проводы. Мы все ждем от приходящих разгадок пути и нашего обиталища. – И Шестов посмотрел на Демида, но тот лишь досадливо замотал головой.

– Мы просто шли, прорубаясь через непогоду. А на перевале я и видел всего-то тени и великого роста тварь… А еще слышал гибель друга, – разочарованно сообщил Демид.

– Ну принял. Держись. Давай мы встретим тебя по-настоящему, а там и про иное договорим… – И Лева загадочно кивнул головой, призывая к движению.

По пути Шестов рассказал про стоянку. Руководители групп большей частью жили в самом центре. К ним стекались другие альпинисты с окраин на разговор, за советом или с идеями по разному поводу. Здесь же недалеко в широкой палатке была устроена столовая, где висел шутливый с прозвищами кроссворд. Рядом разместился продуктовый склад, кухня с газовыми плитами, притороченными к широким доскам, и палатка со снаряжением. У источника ниспадающей со скал воды обитал доктор, который делился с альпинистами не только здравными знаниями, но и теплой беседой, верным ответом. Были еще в лагере палатки связи, правда, оборудование выдавало эфир только в дни выхода кого-то в пелену снега. Отдыхали на поляне в клубе, где звучали гитары, читали книги и играли в шахматы, собранные из различного лома. Баню топили по графику, используя примус и нагревая тазы с водой. Здесь же отмывали посуду и собирались на постирки. А еще принимали душ, поливая себя из ведра через притороченный к нему резиновый шланг с краном.