Не зови меня во сне

— Говорили, уехала.

— Вы провожали её?

Дора провела большим пальцем по выжженному имени.

— Нет.

Я села на край скамьи. Хозяйка чуть отодвинулась, освобождая место.

— Моя сестра тоже собиралась здесь остаться. Ей писали о доме. Теперь выяснилось, что писем Эйран не видел. Мне нужно узнать, как было у других.

— Я понимаю.

— Тогда расскажите.

Она долго молчала. Я смотрела на её руки и боялась, что сейчас она вернёт бирку и снова возьмётся за цветы.

— Села очень хотела поймать огни из озера, — сказала Дора наконец. — Всё спрашивала, нельзя ли их зачерпнуть чашкой. Мы сидели на пристани, она наклонялась к воде, а я держала её за пояс. Боялась, что упадёт.

Я представила пустую сейчас пристань и двух женщин, которые смеялись там двадцать лет назад. Селиного лица я не знала. В уме почему-то появлялась Тая, и я отвела взгляд.

— Стражем тогда был Эйран?

Дора посмотрела на меня.

— Нет, он был ребёнком. Мой брат Ренар. Его отец.

— И Села должна была выйти за Ренара?

Хозяйка стиснула бирку.

— Готовили церемонию. Я тогда не спрашивала так, как спрашиваете вы.

Мне показалось, в её голосе появилась обида. Я устала беречь чувства людей, которые ничего не могли или не хотели нам сказать, и всё же спросила тише:

— Вы хоть знаете, жива ли она?

Дора покачала головой.

Я больше не спрашивала. Она смотрела на землю перед скамьёй. У ног лежали концы бечёвки, которой мы подвязывали цветок.

— Платье резать не станем, — сказала я, вставая. — И браслет там был. Мы завернули.

Дора вернула бирку. На кончиках пальцев у неё осталась светлая пыль с дерева.

— Сегодня на площади игра гостей, — произнесла она. — Тая может пойти, если захочет. Там ничего не нужно обещать. Просто ужин и музыка.

Я посмотрела на хозяйку.

— А вы будете?

— Буду.

Мне хотелось спросить ещё многое. Вместо этого я подняла с земли бечёвку, положила возле её садовых ножниц и пошла к дому.

* * *

К вечеру на площади расставили столы. Кто-то принёс из дома круглый, кто-то сколотил скамьи из досок; один стол стоял на двух бочках. Над всем этим развесили тканевые фонари, в которых уже зажигали лампы.

У лестницы выдавали ленты с вышитыми именами. Настоящие до первого блюда полагалось скрывать. Можно было пригласить за свой стол любого, а отказаться — без объяснения.

Тая перебрала несколько лент и выбрала «Скворец». Женщина с корзиной цветов узнала её и махнула от соседнего стола. Сестра спросила, не пойду ли я с ней.

— Иди. Я ещё похожу.

Она задержалась.

— Ты опять собираешься расспрашивать?

— Не сейчас.

Тая посмотрела на меня внимательно, потом ушла к знакомым. Мне досталась лента «Северный Ветер». Я завязала её на запястье и пошла между столами, стараясь не искать глазами Саверта.

Эйран стоял возле сложенных стульев. В руках держал две чашки. Увидев меня, слегка кивнул.

— Вы выспались? — спросила я.

— Да. Спасибо за лодку.

Он говорил ровно и стоял без опоры. Я посмотрела на чашки.

— Вы кого-то ждёте?

— Дора попросила принести. А сама куда-то ушла.

Под большим фонарём был свободный стол. Я показала на него.

— Давайте поставим там. Потом найдёт.

Мы сели друг против друга. Я не была уверена, останется ли он, когда освободит руки, поэтому быстро спросила:

— Вы давно играли в эту игру?

— Когда был моложе. Теперь меня всё равно узнают.

— А раньше не узнавали?

— Дети умеют делать вид, что не знают. Если сами хотят играть.

Он поставил чашку передо мной. В ней был горячий настой. От него пахло травой, знакомой по верхним склонам, но название я не вспомнила.

— Без мёда, — предупредил Эйран.

— Я добавлю, если понадобится.

Он кивнул. Посмотрел на пустое место возле своей руки, будто только сейчас заметил, что остался без ленты.

— Вам нужно имя, — сказала я.

— Плотник подойдёт?

— Вы и это умеете?

Эйран покачал головой.

— Пытался помочь Брену с лодкой. Он дал мне кусок доски, показал, что снять по краю. Я снял слишком много. Пришлось начинать заново.

— Первый раз всегда долго.

— Во второй доска треснула. Брен велел мне ставить чайник.

Я улыбнулась. Он рассказывал без досады, и мне впервые не хотелось подбирать ответ, который не заденет его.

Мальчик принёс поднос с лепёшками и печёной редькой. Сзади его окликнули, он повернулся слишком быстро, и я придержала поднос, чтобы чашка не опрокинулась на Эйрана. Мальчик торопливо извинился и убежал к следующему столу.

— Я в его возрасте тоже носила еду, — сказала я. — Отец работал возле пристани. Мать посылала меня отнести обед, а я по дороге всё пыталась заглянуть в мастерские.

— И приносили холодный?

— Несколько раз пришлось вернуться за новым. Потом стали отправлять Таю.

Эйран улыбнулся. Я оторвала край лепёшки, обмакнула в соус. С другого конца площади доносилась музыка. Возле Таиного стола спорили о чём-то, и сестра смеялась, запрокинув голову. Я посмотрела на неё и только тогда поняла, что всё ещё сижу в куртке. Расстегнула, сняла и повесила на спинку.

Эйран подвинулся, когда я потянулась за чашкой. Рядом с его локтем стояла ветвь с закрытыми цветами. Он повернул её к свету, убрал лист, зажатый между стеблем и краем сосуда.

— Они тоже раскрываются от музыки?

— Да. Только эти привезли с верхнего уступа, они ещё холодные.

Я коснулась одного бутона. Лепестки холодили пальцы.

Некоторое время мы ели молча. Мне было удобно с ним сидеть. Он не спрашивал, надолго ли я останусь, не возвращался к свадьбе, и я тоже не хотела начинать. От горячей еды согрелись руки. Под фонарём было тесно, люди проходили совсем близко, задевали спинку стула. Эйран однажды придержал мой стул, когда его толкнули, и сразу убрал руку.

— Вы всё время в дороге? — спросил он.

— Не всё. Иногда жду работы дольше, чем хочется.

— Возвращаетесь домой?

— Если недалеко. А если далеко, снимаю комнату. Один раз прожила месяц над пекарней. Вставала вместе с пекарем, хоть никто не просил.

— Шумно было?

— Очень. Зато внизу давали завтрак.

Я заметила, что уже рассказываю охотно, и смутилась. Ему, вероятно, редко удавалось уйти из долины, а я жаловалась, как трудно спать над хорошей пекарней.

— Расскажите ещё, — сказал Эйран, когда я замолчала.

Я посмотрела на него. Он ждал, держа в руке недоеденный кусок хлеба.

— Там окно выходило прямо на вывеску. Ночью не было видно улицы, а когда шёл дождь, с неё капало на подоконник. Я подкладывала полотенце. Всё собиралась попросить другую комнату, но в этой за стеной жила старуха. Она знала, когда отправляются караваны, и будила меня, если я просыпала.

Я рассмеялась, вспомнив, как она колотила в стену палкой. Эйран тоже засмеялся, тихо. Мне хотелось продолжать, пока у него было такое лицо.

Он первым заметил Саверта. Положил хлеб на поднос и посмотрел в сторону лестницы. Я обернулась.

Старейшина шёл к нам с открытым футляром. Люди расступались, приветствовали его. Он отвечал на ходу.

— Эйран, ты нужен у дальнего настила.

— Я только сел, — сказал Эйран.

Саверт остановился рядом со столом.

— Там задержались тележки. Это ненадолго.

Он коснулся камня. Эйран взялся за спинку стула и поднялся. Я тоже привстала, не зная, что делать: попросить подождать, принести ему хлеб, пойти следом. Он коротко посмотрел на меня.

— Оставьте, пожалуйста. Я ещё не доел.

— Оставлю.

Он ушёл за Савертом. Я села. Ветвь на столе начала раскрываться: один бледный лепесток отогнулся, потом второй. Я отвела от неё чашку с настоем, чтобы не мешала, и больше не притронулась к еде.

* * *

Дора подошла, когда мальчик уже собирал пустые подносы.

— Он просил оставить, — сказала я.

Она посмотрела на нетронутый хлеб.

— Завернём. Здесь всё остынет.

Дора взяла чистую салфетку. Пока мы складывали еду, она сказала почти шёпотом:

— Есть ещё кладовая. В Белом доме, возле бельевой. Если хотите посмотреть сундуки, пойдёмте сейчас.

Я подняла голову. Дора стянула концы салфетки узлом и протянула мне свёрток.

— Тая здесь останется?

Сестра сидела с новыми знакомыми; девушка с цветами показывала ей, как складывать из сухого листа маленькую лодку. Тая пыталась повторить и каждый раз сминала край. Я подошла сказать, куда иду. Она хотела подняться, но я попросила её остаться и узнать, что ещё рассказывают гости. Сестра согласилась.

Дора дождалась меня у лестницы. До дома мы дошли молча. За стенами ещё звучала музыка, а в коридорах было тихо. Хозяйка взяла ключ из связки на поясе, открыла дверь и внесла лампу.

Сундуки стояли в два ряда, некоторые — один на другом. Пришлось вынести мешок с ветошью, чтобы подойти к дальним. Дора называла, что в них лежит: старые покрывала, праздничная посуда, забытые вещи гостей. Я спросила, давно ли их разбирали. Она ответила, что не помнит.

У стены стоял дорожный сундук с отломанной ручкой. Сквозь стёртый лак проступали буквы. Я присела, Дора посветила мне: Села.

— Этот?

Дора кивнула. Мы отодвинули его, открыли крышку. Изнутри она была обита тканью с выцветшими лодками, похожими на вышивку на платье.

— Значит, всё хранилось здесь, — сказала я. — И никто за вещами не приехал?

— При мне не приезжали.

На боку сундука сохранилась наклейка. Под ней виднелся край старой метки. Я поддела бумагу ногтем: клей давно высох, верхний слой отошёл почти целиком.

— Дора, посветите.

Хозяйка наклонила лампу. На старой бумаге стояла цифра три и сокращённое слово, которого я не разобрала.

— Южная, — прочла она. — Третья кладовая у каменоломен.

— Сундук возили туда?

Дора поставила лампу на пол.

— Когда закрывали выработку, вещи переносили. Там было много помещений.

— Чьи вещи?

— Разные.

Она не смотрела на меня. Я вынула тетрадь и срисовала метку, не срывая старую бумагу. Бирка с именем всё ещё лежала у меня в кармане.

Мы поставили сундук обратно. Дора закрыла кладовую, проверила ручку. На лестнице она сказала, что завтра Тая может закончить работу с тканями, и ушла на кухню.

Эйран ждал на галерее. Стоял у стены, слушая музыку с площади. Увидев свёрток, который я всё ещё держала под мышкой, выпрямился.

— Это ваше, — сказала я.

Он поблагодарил, развязал салфетку. Взял хлеб и сразу откусил, будто больше не собирался откладывать ужин.

Я остановилась рядом. Могла бы показать ему бирку, спросить о Селе, о южной кладовой. Вместо этого спросила, долго ли он простоял у настила.

— Недолго. Потом понадобился ещё на площади.

Он развернул салфетку и предложил мне лепёшку. Я отломила немного, хотя есть уже не хотелось. Потом из кухни позвали Эйрана, и он попросил подождать, пока доест.

У своей двери я обернулась. Он остался на галерее со свёртком в руках. Увидел меня, поднял ладонь, и я ответила ему, прежде чем войти.

Глава 5. Что не сказали невесте

Утром Тая принесла ещё два имени. Она нашла их в дорожном чехле, до которого вчера не дошли руки: внутри было написано «Лиора», а под клапаном лежал платок, подписанный Анисой. Сестра спросила помощницу Доры, кому принадлежали вещи. Та ответила, что чехлы перекладывали много раз, и велела искать парный, такого же размера.

— Я поискала, — сказала Тая. — Его нет.

Она положила платок на мой стол. В углу белела маленькая вышитая ветка. Один цветок был недокончен: стежки обрывались возле лепестка, под тканью оставался короткий кончик нити.

— Она забыла его в чужом чехле? — спросила я.

— Может быть. Или вещи собрали в одну кучу. Показать больше некому: там сегодня все заняты галереей.

Я подвинула к платку свою тетрадь. Вчерашняя метка на рисунке выглядела яснее, чем на сундуке. Дора сама прочла её и знала, где была кладовая. Кому принадлежали остальные вещи и почему за ними не вернулись, она так и не объяснила.

Тая села на постель. Смотрела на тетрадь, но не брала её.

— А если эти женщины ещё здесь?

В комнате было тепло. Я сидела босиком и вдруг поджала ноги под стул.

— Тогда постараемся узнать, где.

— Рута, я не про платья.

— Я тоже.

Сестра встала, подошла к двери и прислушалась. Я слышала, как в коридоре передвигают мебель. За эти два дня мы привыкли разговаривать тише, когда кто-то оказывался поблизости.

Дора поручила Тае купить шнуры для подвесных занавесей. Мы взяли корзину с образцами и пошли на рынок. Женщина, сидевшая у наших комнат, собралась за нами. Тая попросила её сначала отнести Доре готовые накидки: хозяйка ждала их с утра. Пока та забирала стопку, мы спустились на кухню и вышли к пристани. Я всё оглядывалась, хотя мы не делали ничего запретного.

На восточной стороне лодочник помог выгрузить корзину. Тая сразу увидела прилавок с иглами и застёжками, поставила корзину возле него и попросила показать крючки для тяжёлой ткани. Я встала чуть в стороне. Шнуры продавали через два ряда, но сестра уже достала платок.

— Нужно закончить вот этот цветок. Найдётся похожая нить?

Торговка отодвинула коробку, чтобы освободить место. Руки у неё были красные от воды; у основания пальца запеклась трещинка. Она разгладила угол платка и повернула к свету.

— Аниса оставила?

Тая подняла голову.

— Вы её помните?

— Она у меня нитки брала. Здесь редкий оттенок, его быстро разобрали.

Женщина поискала в ящике и вынула моток, гораздо светлее старой вышивки.

— Такого больше нет.

— Я из Белого дома. Мы перебираем старые вещи. Хотели бы вернуть хозяйкам, если получится.

Торговка положила моток обратно. За её спиной стояла девушка и продевала иглы в сложенную бумагу. Она подняла глаза, но женщина послала её за пустым ящиком.

— После праздника Аниса уехала, — сказала она.

— Вы её видели перед отъездом?

Торговка посмотрела на меня.

— Нет. Мне сказали, когда я стала спрашивать.

Я приблизилась к прилавку. Женщина закрыла ладонью платок, не давая Тае убрать его.

— Она собиралась зайти за гребёнкой. Латунной, с вырезанными листьями. Я отложила, потому что ей нравилась, а сразу заплатить она не могла. Потом никто не пришёл, я продала. Сначала думала, обиделась на меня.

— За что? — спросила Тая.

— Она попросила подождать ещё день. Я сказала, что не могу вечно держать гребёнку под прилавком. А потом всё равно держала.

Девушка вернулась с ящиком. Женщина убрала руку, и Тая сложила платок.

— А кто-нибудь её искал?

— Приезжали. Спрашивали здесь, в доме. Потом перестали.

— Родные?

Торговка посмотрела мимо нас. По ряду шёл мужчина с хозяйственной книгой под мышкой; у каждого третьего прилавка останавливался, что-то отмечал. Я отступила, чтобы нас не пришлось обходить.

— Мне к утру нужно бельё сдать, — сказала женщина. — Здесь дочь останется. Если будете покупать нитки, приходите попозже.

Тая достала деньги.

— Возьму светлые. Меня зовут Тая.

— Лисса.

Она отрезала нить, намотала на маленькую дощечку. Мужчина прошёл дальше, даже не взглянув на нас.

— У вас другие дети есть? — спросила сестра.

— Две дочери. Старшая сейчас дома.

Лисса сунула свёрток в Таину ладонь, накрыла её пальцы своими и негромко добавила:

— Не надо здесь больше спрашивать. Я хожу к Саверту с бельём. Мне потом всё это носить через его двор.

Тая кивнула. Мы забрали корзину и пошли за шнурами. Сестра держала покупку в руке, пока не добрались до другого ряда; только там убрала в карман.

— Села уехала, Аниса уехала, — сказала она. — А люди оставляют даже то, за чем собирались вернуться наутро.

Я попросила её не задерживаться одной у Лиссы. В зале уже ждали шнуры, туда я и обещала подойти.

* * *

У Каменного хода поперёк дороги поставили скамью. На ней сидел человек с перевязанным локтем. Ещё вчера здесь гнали телеги одну за другой, а сегодня место казалось пустым: с восточной стороны не было ни груза, ни погонщиков.

Я подошла к скамье и спросила, как найти третью южную кладовую.

Человек посмотрел на меня, потом на шест.

— Зачем?

— В Белом доме вещи оттуда. Дора велела разобрать.

Это было правдой до последнего слова. Я ждала, стараясь не оправдываться заранее.

— Ей и отдавайте. Там давно ничего нет.

С юга к нам шёл работник с пустой тележкой. Перед скамьёй остановился. Сторож нехотя встал, взял скамью за конец и оттащил к ограде. Колесо тележки стукнуло на стыке камней.

— А туда с чем ездят? — спросила я.

Работник промолчал. Сторож вернул скамью на место.

— По делу. Вам туда нельзя.

Я могла бы обойти скамью по краю, но он уже стоял передо мной. Вступать в драку с человеком, который даже не решал, кого пропускать, не имело смысла. Я отошла к площади и свернула вдоль перил, к высокому помосту над озером.

С него была видна южная сторона. Каменоломню прорезали тёмные горизонтальные углубления. В одном рос куст, другое почти до верха завалили обломками. Возле третьего виднелись светлые доски. Они ещё не успели потемнеть под дождями.

Я поставила шест у перил и стала ждать. На помосте двое мужчин развешивали бумажные фонари; меня попросили подержать лестницу. Пока один забирался наверх, я видела южную стену у него под локтем. Человек вынес из-за досок ведро и вылил воду в канавку. Потом пошёл за новым. Ему открыли изнутри.

— Отпускай, — сказал мужчина на лестнице.

Я посмотрела вверх. Он уже спустился на ступень ниже и собирался сойти. Я подождала, пока он встанет обеими ногами на помост.

— Там ещё работают? — спросила я, показав на каменоломню.

— Камень давно не берут. Плохой пошёл.

— А у новых досок?

Он пожал плечами, взял следующий фонарь.

Я ещё постояла. Дверь оставалась закрытой. На широкой полке перед ней было чисто, никаких груд камня, никаких мешков с ломом. Вынесенную воду тут же смыло по канавке; на стене осталась тёмная полоса.

С площади донеслись хлопки, чей-то голос просил освободить проход в зал. Я вытащила шест из-за ограды и пошла искать сестру.

* * *

Тая сидела у окна с двумя девушками. Они пришивали петли к полотнищу, которое потом собирались поднять под потолок. Сестра увидела меня и освободила место рядом, сдвинув коробку с нитками. Я села, сняла куртку. В зале было жарко от открытых на солнце окон.

— Не пустили, — сказала я, наклонившись к ней. — Но там люди. Видела, как носили воду.

Тая кивнула. Уронила иглу, нашла её в складке ткани и снова посмотрела на меня. Я поняла, что она хочет спросить больше. Рядом девушка ждала, пока сестра натянет полотнище, и Тая отвернулась к работе.

На небольшом столе у двери раскладывали вещи для церемонии. Помощница Саверта велела принести чистую подстилку под венец. Молодой слуга держал открытый футляр так далеко от себя, что крышка чуть не задела проходившую женщину.

— Поставь сюда, — сказала помощница.

Я поднялась пропустить двоих со скамьёй и оказалась возле стола. Венец лежал камнем вверх. Серебряные ветви сходились над ним, и между двумя тонкими прожилками виднелась короткая прямая щель.

Слуга потянул за ветвь, под которой зацепился край подстилки. Помощница остановила его.

— Погнёшь. Поддержи снизу.

Она поддела оправу ногтем. В щели блеснул маленький язычок; край ткани вышел свободно, и женщина отпустила металл. Шов снова почти исчез среди узора. Я смотрела на него, пока слуга закрывал футляр. Мне прежде казалось, что камень намертво заключён в серебре.

Саверт стоял у противоположной стены рядом с Эйраном. Указывал, куда передвинуть первый ряд, мешавший проходу. Слуга отнёс ему футляр. Старейшина взял его под мышку и продолжил разговор.

— Вы танцуете? — спросили за моей спиной.

Я обернулась. Помощница смотрела на меня, держа ветвь с мелкими белыми цветами.

— Немного.

— Подмените девушку на одну репетицию. Она подвернула ногу на пристани, ходить может, а поворачивать больно. Вы почти одного роста.

У стены сидела девушка и осторожно снимала туфлю. Я посмотрела на её распухшую щиколотку.

— Это надолго?

— Два круга. Нужно, чтобы музыканты прошли с нами до конца.

Я согласилась. Помощница вручила мне ветвь и отвела к остальным. Тая окликнула её от окна:

— Что это за танец?

— Гостей. На обновление, после музыки стража.

— Там слова какие-нибудь будут?

Помощница остановилась.

— Только песня. Здесь ни жениха, ни невесты нет. Цветы друг другу передадите.

Сестра отпустила край ткани. Я показала ей, куда положила куртку, и встала в круг.

Эйран подошёл, пока музыкант переставлял скамью. На нём была светлая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей. Рукава были смяты у локтей.

— Вам показали шаги? — спросил он.

— Ещё нет.

Он позвал помощницу. Та быстро прошла возле нас: вперёд, в сторону, два коротких шага назад. Повернулась под собственной поднятой рукой, показывая, как расходятся пары. Я повторила, глядя на пол. Доски немного пружинили, и это сбивало: после каменных троп я привыкла проверять опору раньше, чем переносить вес.

Эйран подал мне руку. Я вложила в неё свою, поудобнее перехватила цветущую ветвь. Помощница поправила расстояние между нами, велела не вытягивать локти.

С первым тактом я шагнула слишком далеко. Эйрану пришлось отступить, а соседняя пара остановилась, чтобы не столкнуться с нами. Музыкант продолжал играть; помощница взяла меня за плечи, поставила на прежнее место и попросила начать ещё раз.

Лицо у меня стало горячим.

— Простите, — сказала я соседям.

Женщина махнула рукой: ничего. Её партнёр переспросил, с какой ноги начинать, и мне стало легче.

Эйран тихо отсчитал первые доли. На этот раз я двигалась осторожнее, но на повороте посмотрела на его ботинки и пропустила движение руки. Наши пальцы разъединились. Я осталась посреди круга с ветвью, а он уже сделал шаг в сторону.

— Я потеряла вас, — сказала я.

— Я здесь.

Он вернулся, снова подал руку. В его голосе не было ни снисхождения, ни досады. Я взялась крепче.

— Не смотрите вниз. Я подниму руку перед поворотом.

Я попробовала следить за ним. Сначала видела только плечо и ворот рубашки; поднять глаза выше почему-то было трудно. Потом он кивнул в такт, и я кивнула в ответ. Поворот получился. Мы поменялись местами, пропустили следующую пару, сошлись снова.

У окна Тая перестала шить. Я успела заметить её улыбку, прежде чем повернулась к Эйрану.

После первого круга помощница остановила музыку. Объяснила, в какой момент передавать цветы. Я попробовала отдать ветвь соседке свободной рукой, но листья зацепились за мой рукав. Пришлось отпустить Эйрана и распутать их. На запястье осталась пыльца.

— Держите ближе к концу, — посоветовала соседка. — А то я тоже без рукава останусь.

Мы обе засмеялись. Я перехватила ветвь, и женщина показала, как принять её, не хватаясь за цветы.

Начали второй раз. Теперь я знала, сколько шагов оставалось до поворота, и успевала услышать мелодию. Эйран больше не считал. Иногда чуть сжимал пальцы, когда пора было расходиться, и снова ослаблял руку. Я чувствовала эти движения раньше, чем успевала подумать о ногах.

Ветвь ушла по кругу. С пустой рукой стало непривычно легко; я уже собралась опустить её, но Эйран поднял свою, и пришлось повернуться совсем близко от него. Я увидела светлую отметину у виска, тонкую жилку возле уха. Задержала взгляд. Он тоже смотрел на меня и чуть опоздал с шагом.

Мы оба остановились, давая соседям пройти.

— Сначала? — спросила я.

Эйран улыбнулся.

— С того места, где стоим. Сейчас нас догонят.

Мы дождались нужного такта. Он подал мне вторую руку, помог вернуться в круг, и я рассмеялась — уже без стыда за собственную неловкость.

Когда ветвь снова досталась мне, цветы раскрылись шире. Я заметила это у его плеча: белые лепестки развернулись, обнажив жёлтые серединки. От них пахло сильнее, чем прежде. Мне хотелось спросить, нравится ли ему эта музыка, но мелодия уже заканчивалась.

Последний поворот мы сделали медленно. Встали лицом друг к другу. Эйран отпустил мою руку, и я опустила её не сразу.

Помощница прошла вдоль пар, похвалила музыканта, попросила принести воду. Под окнами снова зашуршала ткань. Я стояла на прежнем месте, пока не вспомнила, что всё ещё держу ветвь, которую надо вернуть.

— Спасибо, — сказал Эйран.

— Это вам спасибо. Я бы одна запуталась.

Он хотел что-то ответить, но его окликнул Саверт. Эйран повернулся. Я увидела у старейшины под рукой закрытый футляр и потёрла пальцы, всё ещё помнившие чужое тепло.

* * *

Тая помогла мне найти куртку под свёрнутым полотнищем. Я рассказала ей об оправе, пока девушка рядом собирала иглы в коробку. Сестра посмотрела через зал, но слуга уже унёс стол, а Саверт вышел с Эйраном.