Финансист

Кидала, однако, так и не вернулся. Или – тут все могло быть. Они, эти афганцы, были такие же кидалы. Вроде Луцкова.

Через несколько дней Игорь поехал с Лоховым посмотреть квартиру. А еще больше – прописанных в ней алкоголиков. С ними нужно было что-то решать. Вариантов было два: вывезти из Москвы – тогда обращаться нужно было к цыганам, - или купить для них комнату.

Квартира оказалась как квартира, в меру ободранная и с грязноватой кухней, - но – жить можно. Мебели почти не было, только пустой, весь в трещинах, фанерный шкаф и кушетка с торчащими пружинами; на кухне – висящий шкафчик, опять-таки фанерный, измызганный столик и проржавевшая от времени плита. В углу в картонной коробке горой возвышались пустые бутылки.

- Триумф пролетариата, - усмехнулся Игорь. – ну ладно, пойдем посмотрим на самих пролетариев.

Комната, где обитали выселенцы, находилась в соседнем доме; бабушка, то есть мать, имела вид совершенно сумасшедшей – в непонятном тряпье, торчащем из-под грязного халата, такое же тряпье завязано было на голове, на одной ноге одет был сапог, на другой – валенок, изо рта торчал единственный сохранившийся зуб; она была в приличном подпитии и, выделывая странные па, похлопывала себя по срамным местам и распевала скабрезные частушки.

У милóго моего поговорочка на О

Он на О, да я на О

Значит оба ничего

Приоткрыла я билет

Весь от страсти мокрый,

Я хочу, а милый нет.

Что-то хрен твой дохлый.

- Тише ты, сука, перед приличными людьми не позорься, - тотчас заорал на нее сын, и она испуганно замолчала. Сын. Алексей, с виду был очень крупный и сильный мужчина – до недавних пор он работа грузчиком, - сейчас же скрючившись лежал на грязном, покрытом рваной простынью диване; от носков его шел резкий тошнотворный запах давно не мытых ног, рядом с диваном стояли грязные, стоптанные, с загнутыми задниками туфли.

Игорь присел на край чистой с виду табуретки.

- Вы знаете, что продали квартиру? – спросил он.

- Теперь знаем, -отвечал Алексей. – Вот, Володя объяснил. Да я – не хотел. Я скрючившись лежал, радикулит скрутил, который день, значит, ну, он водки дал выпить, от боли, значит, и велел подписать. А мать сами видите, дура.

- И что подписал?

- Да не знаю я, что.

- Нотариус сюда приезжал? – спроси Лохов.

- Нет, не помню. В квартиру вроде никто не приходил. Кроме этого, Вадима, что ли.

- И к нотариусу не ходили?

- Нет, ни к кому не ходили.

- А как же доверенность? Квартиру приватизировали?

- Да не знаю я. Не помню ничего. Только какую-то бумажку.

- А кому продали? Ты хоть покупателя видел? – спросил Игорь.

- Не знаю… Не помню… - простонал Алексей. – Мне бы того… Болит… бок… боюсь, белая горячка начнется…

- Значит, их можно найти? – спросил Игорь у Лохова. - Этих всех. Кидалу и прочих. Следы ведь остались?

- Искать их никто не станет. Гастролеры, - пояснил Лохов. – И зачем искать? Чтобы квартиру арестовали? Нам это нужно?

- так может продадим с ними? – Игорь показал на алкашей. – Ты же разговаривал с паспортисткой. Может даст чистую выписку? – Не даст. Боится, - сказал Лохов.

- Так подотри, как этот кидала.

- Я так не умею, - запротестовал Лохов. – Ты что, хочешь, чтобы меня посадили? Или эту твою,

- Выходит, что ты один такой лох. Только ты мог попасться, - разозлился Игорь. – Вернее, лох – это я. Деньги-то мои.

- Ну, Алексей, что будем делать с вами? – Игорь отвернулся от Лохова.

- Нам бы хоть комнату, - взмолился Алексей.

- Ладно. И еще пожрать? – спросил Игорь. Как бы не белая горячка.

- Ты их кормил? – Игорь повернулся к Лохову.

- Слегка, - сказал Лохов. – С деньгами туго. Ты бы дал на какое-то время.

- Врет он. Жадный, - пожаловался Алексей. – На один укус принес. И то – консервы для собак.

- Ну, Володя! Раньше ты не был такой… Гобсек, - возмутился Игорь. – Влип, а теперь клянчишь.

- У меня семья, - захныкал Лохов, - без денег я не смогу.

- Ладно, возьми, доктор наук, - Игорь протянул Лохову деньги. – Ищи для них комнату. Только подешевле.

Глава 18

Девяносто третий год – переломный. Революция, если то, что свершилось, можно назвать революцией, или – хаос, крушение, распад - оказалась у роковой черты. Распад – продолжался. Распадалась вся прежняя жизнь. Все конфликты, противоречия, ненависть, злоба, все, что раньше было скрыто – выходило наружу. Жизнь менялась, нор старое – не хотело умирать. Старое мимикрировало. Переплеталось с новым. Да и что – новое? Миллионы людей сидели у телевизоров, смотрели, пытались понять…

Но, чем больше смотрели, тем меньше понимали суть. Вот в семнадцатом году все, казалось, было ясно. Или – ясно из далека, из будущего, задним умом, потребовались три четверти века и миллионы жертв, чтобы народ прозрел? Да и – прозрел ли? Прошлое оставалось неоднозначным. Оно по-прежнему разделяло. Но. По крайней мере, между красными и белыми проходила четкая линия. В девяностые она только начинала размываться, заживать.

В девяносто первом тоже все было понятно. В девяносто первом народ вышел против прошлого, против проржавевших, из утиля, сталинистов. В девяносто первом была правда. Но сейчас…

Сейчас определяли не разумом, но инстинктами: свой, чужой. Решали почти на ощупь…

Письмо от сестры пришло незадолго до референдума. Игорь был так закручен, что ответил не сразу. Да и – что отвечать? Он сам, кажется, потерялся, запутался в политике. С одной стороны, он плохо понимал, что после отпуска цен делает правительство реформаторов? Перешли от горбачевских глупых кооперативов к ООО и ОАО? Так это вроде бы еще при Горбачеве, и разве это реформа? И когда вместо Гайдара премьером стал Черномырдин, разве что-нибудь изменилось? Цены так же росли и рубль обесценивался точно так же. И так же стояли предприятия. И начиналась приватизация. Но с приватизацией было непонятно. В чем смысл: получить мизерный кусочек убыточного завода? И как эти миллионы собственников станут управлять? А с другой стороны, надоели крикливые, невыдержанные, вечно недовольные депутаты. С выражением явной совковости на лицах. Депутаты, казалось, были заняты вечной своей говорильней. Исполнительная власть хоть что-то делала.

- «Здравствуй, Игорек, - писала сестра. – Может быть ты разъяснишь, что происходит и как нам лучше голосовать? Ты ведь все-таки в Москве, ближе к власти, а мы тут ничего не понимаем. И никто не понимает. В чем расхождение между президентом и Верховным Советом? Почему депутаты так не любили Гайдара? В свое время они же, депутаты, выбрали Ельцина242, так почему они теперь против него? И Хасбулатов тоже, его ведь Ельцин рекомендовал, так что такое произошло? И что это за вооруженная охрана из Верховного Совета243. Говорят, в Москве полно чеченцев, они, мол, охраняют Хасбулатова, будто их Дудаев послал244. Мы вообще ничего не понимаем с Дудаевым. Бывший советский генерал, летчик, член партии и вдруг хочет выйти из России. Получается, что все окончательно прогнило, особенно наверху, что все притворялись и врали, начиная с Горбачева и Ельцина. Говорят, Дудаева Бурбулис поддерживает? И кто вообще такой Бурбулис? Понятно, что из Свердловска, земляк Ельцина, но откуда вдруг такой демократ? Он же раньше марксизм-ленинизм преподавал. Кстати, и Хасбулатов тоже? А вице-президент Руцкой? Откуда его только Ельцин выкопал? Два раза был в плену, вроде бы по ошибке залетел в Пакистан, за него будто бы заплатили миллион долларов, и вот: «мальчики в коротких штанишках» и «чемоданы с компроматом». У нас сосед говорит – ты догадался о ком речь? (Очевидно Гольдман, бывший глава краевой торговли; сестра все еще опасалась перлюстрации), - что «коммунисты за демократию, это все равно, что волки за вегетарианство». Сам сосед из партии вышел сразу после ГКЧП, говорит, хотел раньше, но боялся, но никогда не любил эту партию. Не он один вышел, все краевое начальство – все перепугались после ГКЧП.

Совсем непонятно зачем Ельцин выступил по телевидению и обещал распустить Верховный Совет, ввел какой-то ОПУС245, или не ввел? Как-то все очень несерьезно, а главное, все осталось, как есть. Только хуже. Получается, президент не подготовился, или ему подсунули бумажку?

Сосед говорит, что он сильно пьет. Будто бы еще в Свердловске любил выпить перед рабочими, бывало из двух бутылок сразу. Это у них там называлось «двухстволка».

Депутаты, конечно, не слишком приятные. Гайдара они просто ненавидели. А за что? И Хасбулатов тоже. Высокомерный, хамоватый, но говорят профессор. Экономист. Видно не глупый. Их всех послушать, они только и делают, что заботятся о народе. А народу все хуже.

Вот я врач. Когда ко мне приходят на прием, люди меня слушают. Потому что я специалист. А тут… Тот же Гайдар в газете «Правда» работал, в журнале «Коммунист». Врал, потому что не мог не врать. Они все обязаны были врать. И те, и эти. И вот теперь он главный специалист… Да откуда он может знать рынок? А тот же Черномырдин? Чем он лучше Гайдара? Он и говорить-то по-русски не умеет. А депутаты? В советское время выбирали все больше ткачих и доярок. Они молчали. А эти рвутся на трибуну. Голова кругом идет. Макс говорит: уж лучше поддерживать правительство. Лучше один дурак, чем много дураков, да еще буйных.

И вот теперь референдум. Это ведь насмешка. Как бы я заставляла больных самих ставить себе диагноз. Сами не могут разобраться, переругались, а теперь спихивают на народ. Да разве народ понимает? Знает, что такое монетаризм? Разбирается в экономике? Вот в девяносто первом году мы голосовали на референдуме246 и что, кто-то с этим посчитался? Это у них игры такие в демократию: обманывать народ.

Во: «Доверяете ли вы президенту Российской Федерации Б.Н.Ельцину?» И второй вопрос: «Одобряете ли вы социально-экономическую политику, осуществляемую Президентом Российской Федерации и Правительством Российской Федерации?» Главное, Президент и Правительство с большой буквы, а вы, то есть народ, с маленькой.

Да как мы можем одобрить, если цены выросли в сотни раз, если не в тысячи, жить стало невозможно, у нас пенсионерка, нестарая еще, на соседней улице, говорят, умерла от голода, ходили по домам, собирали на похороны деньги, и таких, рассказывал Ульянин, бывший летчик, очень много теперь. Да мы и сами видим – нищих очень много на улицах, никогда раньше такого не было, разве что после войны. Но то – война! Как мы можем быть еще хуже? Или коммунисты вернутся? Как Макс говорит: «лучше ужасный конец, чем ужас без конца».

И дальше: «считаете ли вы необходимым проведение досрочных выборов Президента Российской Федерации? Считаете ли вы необходимым проведение досрочных выборов народных депутатов Российской Федерации?». Как-будто президент и народные депутаты растут на деревьях. Проголосовали – и сразу новая жизнь. И работать не надо. У нас, похоже, приличных людей не осталось, умных, вот чего я боюсь.

Мы думаем голосовать, как нам советуют: «да, да, нет, да», а ты как посоветуешь, Игорек? Не идти на референдум тоже не выход.

Да, у нас многие люди уезжают. Марьясис уехал с семьей в Израиль, и Мосин тоже, а Поляк, профессор, уехала в Америку, у нее там, оказывается, несколько лет живет дочка. На нашей улице жили греки, семья милиционера – они продали дом и уехали в Грецию. И даже армяне ухитрились как-то уехать в Америку. Будто сбежали от погромов.

Да, о депутатах. Один у нас директор завода, он, говорят, все давно приватизировал, еще до всякой приватизации, запустил на завод кооператив с родственниками. А другой депутат, ты, Игорек, его знаешь, Валерий Глушенков, с тобой учился на одном курсе. Ну, ты знаешь, наверное, всю его историю, он давно в Четвертом управлении работает, был в Кисловодске, а сейчас в Москве. Но выбирался у нас – он очень непорядочный человек. Приезжал недавно, выступал, рассказывал про Ельцина – и что алкоголик, и хам, и суицид совершил притворный247, и в реке купался пьяный из-за бабы, якобы к какой-то кладовщице поехал знакомой, а там его поколотили местные мужики. И в Америке будто бы пúсал на глазах у всех. Да ты сам, наверное, помнишь скандал с газетой «Правда» - люди в то время не хотели верить. Стране нужен был герой, вот мы и придумали его сами. Никого другого не нашли. И он правда был герой, когда на танке. И это все один человек.

Так ты все-таки посоветуй, Игорек, как нам голосовать?»

И он, Игорь, посоветовал, хотя – сам много чего не понимал. Запутался. Некогда было разбираться. Не до того.

Догадывался: очередной пик противостояния, последний, репетиция, только никто не хотел сжигать мосты. Но: о чем спор? Ведь не об американской или европейской модели при пустой казне, не о кейнсианстве248, не о китайском или польском пути (китайскую модель проехали еще при Горбачеве с его полуреформами), едва ли вообще такие страсти из-за одной экономики. Неужели только из-за власти? Неужели антидемократический с виду, совковый, красно-коричневый, имперский парламент стоял за демократию больше, чем либеральная власть? Или власть вовсе не была либеральной, а Гайдар и Чубайс только по ошибке, по недомыслию объявляли себя либералами? А уж Ельцин – тот и вовсе не был либералом, перекрасившийся в демократа большевик. Нет, тогда он не думал так. Это все позже, много позже.

Игорь посоветовал голосовать, как призывают по телевизору: «да, да, нет, да». Он написал довольно подробный ответ – письмо это чудом сохранилось. Несколько лет спустя он нашел его в бумагах у сестры. Ее самой уже не было. В девяносто шестом Лена умерла от рака.

Он сохранил это письмо. В то время Игорь еще думал по-прежнему, то есть – поддерживал Ельцина. Не любил, но поддерживал. Время переоценки еще не настало. Он оказался умен задним умом. Да он ли один?

Получив письмо, он больше о другом думал. О Глушенкове…

С Валерой Глушенковым Игорь действительно учился на одном курсе. Пока Валера и еще несколько человек занимались групповым сексом на квартире у известного в городе сексопатолога. Тот по тому случаю пошел под суд, правда, сроком отделался словным. Но не о нем речь, о Валере.

Они, вроде бы, бегали голыми, устраивали пьяные оргии прямо перед открытым окном, в костюмах Адама и Евы выскакивали на балкон и все под грамогласную забугровую музыку, словом, вели себя не по-советски, а потому соседи – скорее всего соседи – обратились в милицию и та ворвалась в квартиру. К тому времени почти все уже спали, но – нагими и тепленькими, и только неугомонный Валера, «герой большого секса», все еще занимался любовью. «Минет» - слово было новое, раньше неизвестное с легкой Валериной руки оно прочно вошло в обиход.

Игорь рассказал эту историю однокурсник, тому – еще кто-то, первоначальная утечка происходила, скорее всего, от самого Глушенкова. В другом случае, возможно, эта история скоро бы забылась – мало ли чего-то похожего происходило в институтских общежитиях, - но тут – особые обстоятельства. Через несколько дней собрали комсомольское бюро курса, а Игорь был членом бюро. Вот тогда, перед бюро, Валера, пряча глаза и запинаясь, и стал рассказывать Игорю. В изложении Валеры все выглядело очень даже пристойно. Он случайно зашел к знакомому и хотел уйти. Ничего такого и близко не было. Ну, может, было, но не с ним. Он вообще патриот и даже состоит в народной дружине. Сам борется с пережитками.

Словом, Валера Глушенков пустил слезу и просил защиты. Однако оказалось, что Валера каялся и плакался зря: наверху в последний момент решили, что случай слишком серьезный, а потому рассматривать Валерино «дело» нужно выше – на комсомольском бюро на курсе, а института. Вердикт оказался суровым. Глушенкова одновременно исключили и из института, и из комсомола.

С этого момента и начинается необыкновенная история Валериного возвращения. Глушенкова не на улицу выгнали, отправили на исправление в село – возглавить фельдшерско-акушерский пункт. Пункт был заброшенный, фельдшера менялись по нескольку раз за год. Но Глушенков, став начальником, расцвел. За неполные два года он сумел отремонтировать больничку, достать новое оборудование и инструмент, выбить автобус, организовать диспансеризацию, закрепить при пункте постоянно менявшиеся кадры и, главное, резко улучшить показатели. Секрет Валериных успехов был прост: он умел ладить с начальством и оно в нем души не чаяло настолько, что сам первый секретарь рай кома выдал за него свою разведенную и, говорили, гулящую, но очень даже видную дочку. А дальше – Валеру не только восстановили в комсомоле, но и приняли вне очереди в партию. Словом, на белом коне вернулся Глушенков в институт, с орденом, да еще и получил в краевом центре квартиру.

Напрасно злые языки все Валерины успехи валили на тестя. Он и сам был парень не промах, что и доказала вся последующая Валерина карьера. Да, у Валеры были особенные способности…

…Как-то перед футбольным матчем, когда еще учились вместе, Игорь встретил у краевого стадиона Валеру в окружении нескольких ребят. – Болеешь за наших? – здороваясь, спросил Глушенков. – Хочешь, проведу тебя бесплатно? Все ребята со мной. Впрочем, пожертвования не отвергаются – на баб.

- Работаешь здесь? – спросил Игорь.

- Да, работаю… Вольфом Мессингом, - рассмеялся Валера, - главное, ты иди смело, не оглядывайся.

- Хорошо, - согласился Игорь. Ему, в самом деле, было любопытно. Они направились к входным воротам. Глушенков решительно подошел к контролеру. – Ребята со мной, - повелительно сказал он. - Конечно, конечно, проходите, - подобострастно заулыбался контролер.

- Твой знакомый? – спросил Игорь, когда они отошли подальше от ворот.

- Первый раз вижу, - засмеялся Валера. – За босса меня принимают. Провинция, - и показал на значок «XXIV съезд КПСС», приколотый у него к куртке. – Магический эффект.

В другой раз, рассказывали, сдавая зачет, Валера сообщил преподавателю, что он «от Владимира Ильича». Спросить, что за Владимир Ильич преподаватель не решился и поставил Глушенкову «отлично», хотя Валера изрядно плавал в предмете. Он вообще говорил очень весомо, в нем действительно было что-то гипнотическое, так что преподаватели нередко пасовали перед ним. Впрочем, и однокурсники тоже, и пациенты, когда у Валеры появились пациенты, а практиковать он начал еще на пятом курсе. Не то, чтобы Глушенков очень много знал, отнюдь, но использовал все ту же силу внушения. О, со временем это был интереснейший тип, демагог, успешно соединивший в себе Вольфа Мессинга и Хлестакова, впрочем, в нем было значительно больше. Валера, однако, преуспевал – регулярно выступал на партсобраниях и на последнем курсе стал даже членом бюро. Не стоит и говорить, что женщины были от Глушенкова совершенно без ума, а райкомовская супруга безумно и скандально ревновала.

Окончив институт, коммунист и орденоносец Валера направлен был в Четверное главное управление в Кисловодск и очень скоро стал главным врачом одного из лучших цековских санаториев. Рассказывали, что со временем Валера мало изменился, разве что заматерел и приобрел особенный номенклатурный лоск – он все так же играл в Вольфа Мессинга, был строг с подчиненными, держал у себя в санатории идеальный порядок, умел услужить высоким начальником, а для молодых придумал особый набор развлечений – девочек привозили ему не из местных проституток, а высшего класса, из Москвы и из Питера, из специальных тайных барделей, из тех, что зарабатывали валюту для страны, а заодно выведывали секреты у богатых иностранных туристов и дипломатов. Одним словом, блистательных русских агентесс. Глушенков, судя по всему, и сам был агентом – уже не райкомовский тесть, но всесильный КГБ прокладывал ему дорогу наверх. Тут и Мессингом быть не обязательно. Действительно, Глушенков быстро преуспел, обзавелся нужными связями и в перестройку переехал в Москву, причем без райкомовской супруги, та, говорили, спилась – в Москве перед Валерой открывались новые светлые горизонты.

В этот момент Игорь, надо признаться, потерял Глушенкова из вида. Он не часто бывал в Ставрополе, мало кого видел, а в Москве далек был от Четвертого главного управления – и вот Валера Глушенков снова возник на горизонте: депутат, да еще не простой, а глава комитета. И, как оказалось, хозяин страховой компании, один из главных толкачей закона о страховой медицине. Но это чуть позже узнает Игорь: Валерий Глушенков все девяностые будет на виду: то в «Гражданском Союзе»249, то в «Нашем доме»250, то в «Отечестве»251, пока, наконец, не получит место в только что возникшей Единой России». Но это уже в двухтысячные….

…Да, он, Игорь, сам не очень разобрался. События стремительно катились мимо него. Один из его знакомых депутатов – Константинов, Астафьев, Аксючиц, Румянцев – состояли в парламентской партии. Иных из них, например, Константинова, называли в прессе красно-коричневыми. Но нет. Никто из них ни красным, ни коричневым не был. И антисемитом тоже. Игорь, по крайней мере, за ними такого не замечал. Правда, Дима Глинский что-то такое говорил, когда Игорь ушел из политики. Но Дима – мальчик.

Совсем недавно все эти депутаты считались демократами. Так что же такое произошло? Хотя, непонятно зачем они, - те же Константинов и Астафьев, столкнулись с коммунистами – неразборчивая, неумная дружба. Разве что «врач моего врача мой друг»? Да, Ельцина депутаты постепенно начинали ненавидеть. И еще больше Гайдара. Но тут, часто, личное. Игорь тоже недолюбливал Ельцина – еще с Елисеевского гастронома: мужик, популист. Игорь ему не верил. Не он ли снес Ипатьевский дом?

Другие депутаты, наоборот, выступали за Ельцина: Пономарев, Юшенков, Салье. А демократ-государственник Травкин был где-то посередине – за одновременные перевыборы президента и съезда. Вот уж кто не держался за свое депутатское кресло252. Выходило, что недавние демократы не могут разобраться между собой. И что кто-то из них уже не демократ?

На съезде нардепов СССР все было просто: МДГ253 и агрессивно-послушное большинство. Но здесь? Это был тот самый съезд, который меньше двух лет назад избрал Ельцина Председателем Верховного Совета, тот самый съезд, который с подачи Ельцина избрал спикером Хасбулатова против «патриота» Бабурина, и тот самый Хасбулатов, который еще недавно считался демократом, ближайшим сподвижником Ельцина, тот самый, который еще Ельцина от бунта других заместителей254. Те самые депутаты и тот самый Хасбулатов, которые плечом к плечу стояли с Ельциным против ГКЧП. Те самые, которые решили избрать президента России255, тем самым открыв дорогу Ельцину и заложив мину под Союз. Еще недавно они были подельники, союзники – в разрушении. Так отчего же вдруг превратились в агрессивно-послушное большинство? Это было непонятно. Вопросов было множество и на многие не было ответов.

Он так и написал сестре: не ломайте себе головы. Тут такая смесь: государственные и личные интересы, амбиции, борьба за власть, эмоции, взгляды, предрассудки, обыкновенная дурость. Тут – не самые умные люди в зале. И в Кремле тоже. Здесь все субъективно. Страна с завязанными глазами ищет свой путь. Иначе и быть не могло. И еще коммунисты мутят воду. Здесь нет черного и белого. Здесь все – серое.

Я не очень люблю Ельцина и его команду, но если победит Верховный Совет, консервативно-совковое большинство, будет еще хуже. Они, не дай бог, начнут восстанавливать Советский Союз. А это – война. Или передерутся между собой. До действительного парламентаризма мы не доросли. У нас нет серьезных политических партий.

Коней на переправе не меняют. Видно, через это нужно пройти. В Моссовете еще хуже. У нас такая страна».

Референдум – это была отсрочка. Отсрочка в растерянной, изверившейся, полуголодной стране. Выбор между плохим и очень плохим. За несколько дней до референдума позвонил Игорю Павел Марущак.

- Игорь Григорьевич, - бойко начал он, - чувствуете, что происходит?

- Что? – с удивлением спросил Игорь.

- Ельцин скоро разгонит парламент. Будет заварушка. Из надежных источников. Он очень сильно обиделся за Гайдара. Он собирался реформировать страну за полгода, он же – ни в зуб ногой… Он ни одну программу никогда не читал, те же «Пятьсот дней»256… Гайдар обещал, а тут какие-то депутаты… Опять же, Руцкой ушел под крышу парламента, Хасбулатов отбился от рук. Раньше они ходили в баню, выпивали вместе, а теперь – враги… Да и Шахрай с Бурбулисом, он же внушаемый. Он царь по натуре, царь – дурак, не станет терпеть.

- И что? Мы-то тут причем? – вяло отвечал Игорь. Ему – не до того. Своих проблем выше головы.

- Дело в том, что мы хотим организовать партию. Пусть вас не смущает название. Партию любителей пива. Но это так, пиар ход. На самом деле все очень серьезно. Нужно успеть к следующим выборам. Организовать разные фракции. Например, любителей светлого и темного пива. Или славянофилов и западников. Это те, кто предпочитает имперское.

- Павел, - перебил Игорь, - у меня дела серьезные. А ты… С какой-то галиматьей.

- Напрасно, Игорь Григорьевич, - весело сказал Павел. – Это на самом деле очень серьезно. У нас же страна дураков. Все со всеми передрались. И – то ли еще будет! А мы – партия, мира, партия народного потребления. Наша цель – не пиво пить, а места в Думе. Не меньше, чем у Жириновского. У этого клоуна за душой же ничего нет. Артист среднего калибра…