Закон долга

Я вспомнила, как это началось.

Когда мне было лет семь, я играла в кабинете отца. Он был строгий, просторный, полки с папками, документы, книги — всё это внушало ощущение порядка и контроля. Я тогда решила устроить «свой маленький эксперимент» — открывала папки, раскладывала бумаги, смешивала чернила, рисовала схемы. Моя детская радость была полной: линии не совпадали, цвета переплетались, на столе царил настоящий хаос.

И в этот момент вошёл отец.

Я помню, как его глаза сужались. Взгляд прошёл по беспорядку, по моим маленьким, хаотичным шедеврам. Его лицо стало красным, губы сжались.

— Эмма! — голос прозвучал громко, резко, как удар.

Он подошёл, и я почувствовала резкий толчок, боль, шок. Мама бросилась ко мне, словно щит. Рыжие волосы слегка растрепались, руки дрожали, но они обхватили меня и оттолкнули отца.

— Алдо! — крикнула она, взгляд полон ярости и страха одновременно. — Ты не можешь!

Но отец накричал на маму так, что её голос стал почти шёпотом от испуга:

— И это ты её так воспитала? Не научила, что нельзя совать нос куда попало?!

Я сжалась в уголке кабинета, слёзы текли сами, горло сжималось, дыхание становилось прерывистым. Я поняла одно: нельзя делать хаос. Нельзя нарушать порядок. Нельзя позволять себе ошибку.

С того дня я держала всё под контролем: комнату, вещи, мысли. Даже чувства старалась не допускать к беспорядку. Любая линия на бумаге, каждый предмет на столе, каждый шаг в комнате — всё было на своём месте. Если что-то смещалось, что-то шло не так, моё сердце начинало сжиматься, как тогда, в кабинете отца.

Теперь я выросла, но привычка осталась. Это не просто порядок. Это защита. Это способ выжить. Способ сказать самой себе: Если я всё держу в порядке, меня никто не сможет ударить.

Я посмотрела на вещи, лежавшие на столе и сделала глубокий вдох. Всё как надо. И только в этих маленьких вещах я могла чувствовать хоть каплю безопасности.

Даже мысли старалась держать чистыми, не допускать хаоса. И когда кто-то нарушает этот порядок, даже случайно, в груди поднимается тревога. Холод, который напоминает: «Эмма, помни, что хаос может разрушить тебя.»

Рядом лежали книги, которые я купила сегодня утром. Я аккуратно взяла одну в руки. Тонкие страницы пахли свежей печатью, и я провела пальцем по обложке, представляя себе, что однажды смогу изучать всё это в Англии. Медленно я начала листать страницы, читая названия блюд, рецепты, странные сочетания вкусов и запахов, которых я никогда не пробовала.

Я закрыла глаза на мгновение и представила: мой будущий муж сидит рядом, смотрит на меня и улыбается. Он всегда поддерживает мои интересы, уважает мою страсть к знаниям, разделяет мои маленькие радости. Он не смеётся, когда я увлечённо рассказываю о каком-то рецепте, не заставляет меня отказываться от того, что я люблю. Он просто рядом, и этого достаточно.

Глубоко вдохнув, обхватила книгу руками и прижала к себе. Пусть пока это только мечта, пусть пока это не более чем слова на страницах, но я решила, что буду держаться за неё. Даже если реальность вокруг диктует совсем другие правила.

И на мгновение, лёжа на кровати, я позволила себе улыбнуться. Никто не видел, никто не слышал. Только я и мои книги. И этот маленький, хрупкий мир, где я могу быть собой.

Я провела почти весь остаток дня в своей спальне, пытаясь читать, но уже несколько страниц подряд перечитывала одну и ту же строчку. Когда мама вошла, я даже не сразу подняла голову.

— Эмма, пора ужинать.

Я закрыла книгу.

— Я не хочу.

Она не стала спорить. Только подошла к кровати и села рядом. Мама всегда следила за тем, чтобы мы ели вместе. Завтрак, обед, ужин — неважно, что происходило в доме. За столом мы должны были быть семьёй.

— Из-за отца?

Я кивнула. Несколько секунд она молчала.

— Почему он меня не понимает? — спросила я. — Почему для него всё, чего я хочу, несерьёзно?

Мама посмотрела на меня.

— Потому что он смотрит на твою жизнь не так, как ты.

— Это я уже поняла.

— Для него твоя безопасность важнее твоих желаний.

— Безопасность? — я горько усмехнулась. — Он просто хочет выдать меня замуж.

Мама не стала отрицать.

— Да.

Одно короткое слово. И почему-то от него стало ещё тяжелее.

— Я не хочу всю жизнь быть выгодной партией. Я хочу учиться. Хочу сама выбрать, чем заниматься. Хочу знать, что могу чего-то добиться не только потому, что удачно родилась.

— Я знаю, милая.

— Тогда почему никто не пытается меня понять?

— Потому что понимать тебя и иметь возможность дать тебе то, чего ты хочешь, — не одно и то же.

Мама говорила спокойно. Слишком спокойно. Так она говорила только тогда, когда уже давно всё обдумала.

— Но есть кое-что, что мы можем попробовать.

Я подняла голову.

— Что?

Мама немного помедлила.

— Лондон.

У меня перехватило дыхание.

— Что?

— Я говорила с человеком, который занимается обучением в одной из академий. Если отец согласится, ты могла бы провести там два года. Программа ускоренная. Ты получишь образование, которое хочешь, и вернёшься домой до того, как вопрос о браке станет окончательным.

Я смотрела на неё, не веря собственным ушам.

— Ты правда думаешь, что отец согласится?

— Я думаю, что попробовать можно.

— Но он же против.

— Против того, чтобы ты уехала навсегда, — уточнила мама. — А два года он может воспринять иначе.

Впервые за весь день внутри меня появилось что-то похожее на надежду.

— Я могла бы поехать?

— Если он даст разрешение.

Я улыбнулась.

— Я бы училась там. Настоящая академия… Лондон…

В моей голове уже вырисовывались картинки того, как я гуляю по улицам с зонтиком, как пью чёрный чай и вдыхаю запах старинной библиотеки. Мама улыбнулась в ответ, но её улыбка была совсем не такой беззаботной, как моя.

— Не спеши радоваться.

— Почему?

Она взяла меня за руку.

— Потому что, даже если он согласится, это не изменит того, что будет после.

Я почувствовала, как улыбка медленно исчезает с моего лица.

— Мне всё равно придётся вернуться?

Мама не стала делать вид, что не понимает, о чём я.

— Да.

— Чтобы выйти замуж?

Она медленно кивнула.

Я опустила глаза.

— Я не хочу.

— Я знаю.

— А если я откажусь?

Мама тяжело вздохнула.

— Тогда тебе придётся столкнуться с последствиями этого решения. Мы родились в этом мире, дочка. До тебя и после тебя будет много невинных девушек, несогласных с правилами нашего порядка. Я знаю всё, что ты хочешь сказать мне; но поверь, я тоже мечтаю о том, чтобы ты была счастлива.

— Ты ведь понимаешь, почему отец так настаивает?

— Потому что ему всё равно, чего хочу я?

— Нет, Эмма.

Она сказала это мягко, но твёрдо.

— Потому что он считает, что в нашем мире женщина не может позволить себе роскошь выбирать только сердцем.

Я ничего не ответила. Мама провела ладонью по моим волосам.

— Мне не нравится многое из того, что происходит в нашей семье. И я не всегда согласна с твоим отцом. Но я слишком долго живу рядом с ним, чтобы не понимать, как устроены эти правила.

— А ты когда-нибудь хотела другой жизни?

Она замерла и на мгновение в её глазах промелькнуло что-то, чего я раньше не замечала.

— Конечно.

— И почему не уехала?

Мама посмотрела на меня.

— Потому что жизнь редко спрашивает нас, чего мы хотим.

Она чуть улыбнулась.

— Знаешь, иногда я думаю, как странно устроен наш мир. Когда у женщины рождается сын, она мечтает лишь о том, чтобы кровь как можно дольше не оказывалась на его руках. А когда рождается дочь — молится только об одном: чтобы ей достался спокойный дом и любящий муж.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком.

— А Мирабель?

Она ненадолго замолчала, и в её лице появилась тихая тревога.

— Я смотрю на неё и всё чаще думаю о Софии.

Я ничего не сказала.

Я знала, о ком она говорит.

— Я столько лет видела, как твоя тётя жила с тем, что ей навязали, — продолжила мама тихо. — И каждый раз, когда я смотрю на Мирабель, мне хочется верить, что она не повторит судьбу её матери.

Она сжала мои пальцы.

— Я молюсь об этом, Эмма. Правда. Иногда только и остаётся, что молиться.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Ты думаешь, всё будет так же?

— Я не знаю.

Мама покачала головой.

— И именно поэтому мне страшно. Не за сегодняшний день. За то, что будет потом.

Она посмотрела в окно.

— Мирабель заслуживает большего, чем просто научиться жить с тем, что за неё решили другие. Поэтому я не хочу, чтобы ты жила в страхе раньше времени.

— Но ты сама боишься за меня?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Очень.

Это было сказано настолько спокойно, что я почувствовала больше страха, чем если бы она начала меня успокаивать.

— Тогда зачем ты предлагаешь мне Англию?

— Потому что два года свободы — это всё равно два года свободы.

Она сжала мою руку.

— И, если я могу подарить тебе их, я попробую.

Я улыбнулась сквозь подступившие слёзы.

— Спасибо.

— Не благодари меня раньше времени. Сначала нам нужно убедить твоего отца.

Я впервые за долгое время рассмеялась.

— Это будет сложнее.

— Намного.

Мама поднялась.

— А теперь пойдём ужинать.

— Я всё ещё не хочу есть.

— Эмма.

Я удивлённо посмотрела на неё.

— Можешь не хотеть. Но поешь.

Я рассмеялась и поднялась следом. Столовая была залита мягким жёлтым светом. Большой длинный стол, идеально накрытый, как всегда. Всё выверено до сантиметра: тарелки, приборы, бокалы. Отец уже сидел на своём месте. Прямая спина, сцепленные пальцы, взгляд — острый, как нож.

Я села напротив него. Сердце билось так громко, что мне казалось, его слышно всем. Мы начали ужинать почти в тишине. Я не чувствовала вкуса еды. В голове крутились слова мамы: «Два года. Всего два года. Моя самая заветная мечта».

Я глубоко вдохнула. Если не сейчас — то никогда.

— Папа… — мой голос дрогнул, и я тут же пожалела, что начала. — Я хотела спросить тебя кое о чём.

Он медленно поднял на меня взгляд.

— Говори.

Мама чуть выпрямилась на своём месте. Она уже знала, о чём я собираюсь попросить.

— Я… — я сжала салфетку в пальцах. — Я хотела бы пожить в Лондоне. Всего два года. Я могла бы учиться там в академии по ускоренной программе. Я вернусь, обещаю. Это… это моя мечта.

На несколько секунд в столовой повисла тишина.

Отец едва заметно усмехнулся.

— Забудь.

Я не сразу поняла, что он уже ответил.

— Но это всего два года…

— Я сказал: забудь.

Он положил нож и вилку рядом с тарелкой.

— Ты больше не будешь возвращаться к этому разговору.

— Почему?

Его взгляд стал тяжелее.

— Потому что я так решил.

— Но я хочу учиться.

— Твоя жизнь не состоит только из того, чего ты хочешь.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Я могла бы получить образование. Потом вернуться. Я ничего не прошу у тебя, кроме двух лет.

— Ты просишь у меня разрешения уехать из дома на два года.

— Потому что я хочу стать кем-то большим, чем просто выгодная партия.

Отец посмотрел на меня так, будто я сказала что-то нелепое.

— Выгодная партия?

— Да.

— И кто внушил тебе эту глупость?

Я промолчала.

— В нашем мире, Эмма, женщина не обязана строить собственную империю, чтобы иметь ценность. У неё другая роль.

— А если я не хочу этой роли?

— Захочешь.

От одного этого слова по моей спине прошёл холод.

— Ты даже не пытаешься меня понять.

— Потому что мне не нужно тебя понимать. Мне нужно думать о твоём будущем.

— Моём?

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

— Или о будущем семьи?

Его лицо изменилось.

— Осторожнее. Посмотри на Мирабель. Она тоже не хотела этого брака. Но она понимает, что такое долг. Твоя кузина покорно склонила голову перед решением Рикардо.

— Но ей больно.

— Боль пройдёт.

— А если нет?

— Тогда она научится с ней жить.

Я смотрела на него и почувствовала не просто обиду.

Страх.

— Я не хочу, чтобы со мной произошло то же самое.

Отец резко поднял глаза.

— Достаточно.

— Я хочу сама решить, с кем мне быть.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты ещё слишком мало знаешь о жизни, чтобы принимать такие решения.

— А когда, по-твоему, я буду знать достаточно?

Он ничего не ответил.

Я вытерла слезу со щеки.

— Когда ты уже всё решишь за меня?

— Я сказал — хватит.

Но я уже не могла остановиться.

— Я не хочу быть чьей-то женой только потому, что так удобно семье.

Отец медленно поднялся.

— А я не позволю своей дочери говорить со мной таким тоном.

— Алдо, — тихо вмешалась мама.

Он даже не посмотрел на неё.

— Сядь.

— Она всего лишь пытается объяснить, чего хочет.

Отец наконец повернулся к ней.

— Ты тоже решила вмешаться?

— Я пытаюсь защитить свою дочь.

— От чего? От её собственного отца?

Мама выдержала его взгляд.

— От того, что ты перестал её слышать.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Я слышу её прекрасно, — произнёс он. — Именно поэтому знаю, что она говорит глупости.

— Я не глупая! — мой голос сорвался. — Я хочу учиться!

Отец резко повернулся ко мне.

— И что дальше? Получишь образование и станешь кем? В нашем мире мужчина должен знать, за что отвечает: семья, территория, люди, деньги, кровь. А женщина должна знать, какую семью она создаст и кому родит детей.

Мне стало тяжело дышать.

— А если я хочу большего?

Он посмотрел на меня почти с раздражением.

— Ты хочешь того, чего тебе никто не обещал.

Я почувствовала, как слёзы снова катятся по щекам.

— Я прошу дать мне шанс.

— Я не дам.

Мама резко встала.

— Алдо, прекрати!

— Не вмешивайся.

— Она твоя дочь!

В столовой стало тихо.

Отец медленно посмотрел на неё.

— Если бы вы, женщины, рожали нам сыновей, многое в этой семье было бы проще.

Мама побледнела.

— Что ты сказал?

— Ты слышала. Я всю жизнь живу в тени старшего брата. Его слово весит больше моего. Его дочь принесёт процветание семейному бизнесу, что строили наши отцы. А у меня что?

Он посмотрел на меня с отвращением.

— Дочь, которая мечтает уехать в Англию.

Я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось.

— Я не просила родиться девочкой…

Мама резко подошла к нему. Пощёчина прозвучала на всю столовую. Отец медленно повернул голову. На его щеке проступил красный след. Но страшнее всего было то, как спокойно он посмотрел на маму.

— Больше никогда, — произнёс он тихо, — не поднимай на меня руку.

— Тогда перестань заставлять меня защищать от тебя собственную дочь.

Я больше не выдержала: отодвинула стул и выбежала из столовой.

Я добежала до своей комнаты, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. Колени подкосились, и я медленно сползла на пол.

Всё, о чём я мечтала, вдруг показалось настолько далёким, что я даже не знала, зачем продолжала держаться за эту мечту. Мир, в котором мне отводили роль, был слишком тесным. И слишком жестоким. Я закрыла лицо руками и заплакала — впервые не пытаясь держать порядок ни в мыслях, ни в чувствах.

Мама пришла позже. Я лежала на кровати, отвернувшись к стене, и бездумно считала трещины на потолке.

— Милая…

Я не ответила. Мама подошла ближе.

— К тебе приходила Габриэлла.

Я резко повернулась.

— Она здесь?

В голосе впервые за весь вечер появилась надежда.

Мама покачала головой.

— Уже уехала.

Я снова легла лицом к стене.

— Папа не разрешил ей остаться. И тебе запретил выходить из дома.

Я закрыла глаза. Конечно. Даже теперь он решил за меня.

— Сказал, что тебе нужно побыть дома. Подумать.

Я посмотрела на неё и вдруг увидела то, чего раньше не замечала. Не злость. Не страх.

Стыд.

Ей было стыдно передо мной.

— Ты всю жизнь живёшь с ним… — мой голос дрогнул. — Как ты вообще можешь?

— Эмма…

— Как ты можешь каждый день смотреть ему в глаза, если знаешь, что где-то внутри он винит тебя за то, что ты не родила ему сына?

Её молчание оказалось страшнее любого ответа. Она посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но она не позволила им упасть.

— Я научилась с этим жить.

— Как?

Она долго не отвечала.

— Не всё, с чем мы живём, мы принимаем, — наконец тихо сказала она. — Иногда мы просто учимся не позволять этому разрушить нас.

Я смотрела на неё и поняла, что моя мама не была слепой. Она всё знала. Знала, каким человеком был мой отец. Знала, что он никогда не простил ей отсутствие сына. Знала правила этого мира задолго до того, как я вообще начала их замечать. И всё равно осталась рядом.

— Мне стыдно, что ты слышишь это от него. Мне стыдно, что тебе приходится расти в мире, где такие слова считаются нормальными.

Я почувствовала, как слёзы снова обжигают глаза.

— А если однажды мой муж будет таким же?

На этот вопрос у неё не нашлось утешительной лжи.

Она просто посмотрела на меня и сказала:

— Тогда я буду молиться, чтобы ты оказалась сильнее меня.

Что-то внутри меня оборвалось. Я ничего не ответила. Просто отвернулась к стене. В груди было пусто, как будто из меня вытащили что-то важное, а на его место ничего не положили.

***

Ночь прошла почти без сна. Утром я долго не могла заставить себя встать. Мысль спуститься вниз, снова увидеть отца, снова чувствовать этот взгляд — сжимала горло. Но страх оказался сильнее желания спрятаться.

Я надела зелёное платье — простое, закрытое, спокойное. Такое, какое он одобрил бы. Долго расчёсывала непослушные волосы, пока они не легли ровно, аккуратно. Я всегда делала так, когда боялась: приводила себя в порядок, будто это могло защитить.

Когда я подошла к окну, сердце ёкнуло. Отец выходил из машины. В руках у него была папка с документами. Толстая, тяжёлая, перевязанная кожаным ремешком. Я почувствовала это сразу. Что-то случилось. Он никогда не приносил домой документы просто так. Я спустилась вниз и нашла маму на кухне.

— Всё в порядке? — спросила я тихо.

Она подняла на меня взгляд. В её глазах уже была тревога.

— Не знаю, милая. Он сегодня очень задумчивый. Я даже не заметила, когда он уехал.

Мы перешли в гостиную. Я села в кресло, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Мама устроилась напротив. Она взяла чашку чая и медленно размешивала сахар.

Раз.

Другой.

Третий.

Ложка тихо ударялась о фарфор.

Я смотрела на неё и почему-то думала только о том, что этот звук скоро перестанет быть слышен. Дверь открылась. Отец вошёл без спешки. Он положил папку на стол. Не сел. Просто посмотрел на меня. Так смотрят не на дочь. Так смотрят на решение, которое уже принято.

— Всё, — произнёс он спокойно. — Можешь считать, что детство закончилось.

Я почувствовала, как похолодели пальцы.

— Я разговаривал с Риккардо и Микелем, — продолжил он. — Мы приняли решение.

Мама перестала размешивать чай.

Я не шевелилась.

— Тебя и Габриэллу выдают замуж. Микель, конечно, ещё сомневается, но я уверен: он примет правильное решение.

У меня заложило уши. Я услышала эти слова, но смысл дошёл не сразу.

— Ты выйдешь за ирландца и уедешь жить в Дублин.

Он позволил себе короткую усмешку.

— Ты ведь хотела за границу? Считай, я исполнил твою мечту.

Я перестала дышать.

Дублин.

Англия.

Учёба.

Моя мечта.

Он превратил её в насмешку.

Я замерла.

Как всегда. Когда становилось страшно, я не могла ни кричать, ни плакать. Я просто переставала двигаться.

Мама резко поставила чашку на стол.

Фарфор ударился о дерево.

— Алдо…

Он даже не посмотрел на неё.

— Изначально за ирландца должна была выйти Мирабель.

Я услышала её имя и словно на секунду вернулась в реальность.

— Но Риккардо понадобились обходные пути в торговле. Поэтому он отдаёт Мирабель за Франческо.

Он говорил спокойно. Деловым тоном. Будто обсуждал условия сделки.

— Связи с Ирландией нам нужны. Поэтому решение по тебе было принято заранее.

Мама побледнела.

— Ты даже не поговорил с ней.

Отец перевёл на неё взгляд.

— А о чём мне с ней разговаривать?

Я смотрела на него.

— О моей жизни…

Голос прозвучал настолько тихо, что я сама едва его услышала.

— Твоя жизнь — это не только твое дело, Эмма.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось.

— После свадьбы Мирабель, — продолжил он, — через год выйдешь и ты.

Год. Одно слово. А мне показалось, что он только что закрыл дверь, за которой осталась вся моя жизнь.

— Твой жених — Финн Дойл. Кузен главы ирландской мафии.

Финн Дойл.

Имя прозвучало как приговор. Я не знала его. Не знала, сколько ему лет. Не знала, какой у него голос. Не знала, любит ли он книги, ненавидит ли дождь, умеет ли смеяться. Я даже не знала, как он выглядит. Но уже знала главное. Я стану его женой. Я посмотрела на маму. Она сидела неподвижно. Я увидела в её лице страх за меня.

— Алдо, — повторила она уже твёрже, — она твоя дочь.

— Именно поэтому я позаботился о её будущем.

— Ты не позаботился. Ты его отнял.

Он бросил на неё короткий взгляд.

— Достаточно.

Я больше ничего не слышала. Слова продолжали звучать где-то рядом, но словно через воду. Моя судьба. Моя свадьба. Финн Дойл. Через год.

Я сидела неподвижно и смотрела на свои руки. Ещё утром я мечтала о двух годах в Лондоне. Теперь мне оставалось меньше года до свадьбы с человеком, которого я никогда не видела.

Отец взял папку со стола.

— Завтра состоится помолвка Мирабель. Поезжай к ней. Поможешь с подготовкой. Она в последнее время ведёт себя странно.

Я подняла на него глаза. Мне хотелось спросить, почему его волнует её состояние, если он знает, чем оно вызвано. Но я промолчала. Я уже поняла: здесь никто не спрашивал, чего я хочу. Отец вышел. И только тогда мама позволила себе опустить голову. Несколько секунд она сидела неподвижно. Потом прошептала:

— Прости меня.

Я посмотрела на неё, но не нашла в себе сил ответить. Дальше всё происходило будто не со мной. Я поднялась в свою комнату. Собрала вещи, которые понадобятся утром. Положила платье, косметичку, телефон, книгу, которую так и не дочитала. Потом несколько минут просто смотрела на неё. Мне больше не хотелось читать. Я позвонила Габриэлле.

— Габри…

— Я уже еду к тебе, — перебила она меня.

Я закрыла глаза. Конечно. Она уже знала. Через несколько минут я услышала автомобиль во дворе. Мы почти не разговаривали, когда садились в машину.

— Папа сказал, что он просто подумает, он сказал, что это выгодно, но он не хочет этого. Я ответила, что если он поступит со мной так, то может считать, что он лично убил меня. — Нарушила тишину Габриэлла.

Я медленно повернула к ней голову.

— Подумает?.. — голос сорвался.

Она пожала плечами, но в этом жесте не было беспечности — только уверенность.

— Он не такой, как ваши. Ты же знаешь. Для него брак — это выбор, любовь. Он не продаёт своих детей.

Слова ударили сильнее, чем пощёчина. Не продаёт.

Я закрыла лицо ладонями. Воздух вышел из груди рывком, и слёзы потекли сами. Я плакала беззвучно, горько, сдавленно, будто боялась, что даже плач — это нарушение правил.

— Эмма… — Габри взяла меня за руку.

— Меня уже продали, — прошептала я. — Он сказал это так, будто речь шла о земле или о контракте.

Я рассказала ей всё: про документы в руках отца, про Дублин, про имя — Финн Дойл, про то, что через год после свадьбы Мирабель я тоже должна выйти замуж.

— Я даже не знаю его лица, — рыдала я. — Я не знаю, какой у него голос. Я не знаю, жестокий ли он, добрый ли. А он… он уже мой муж. На бумаге.

— Это неправильно, — сказала она тихо, но жёстко. — Это не должно быть так. Этот порядок выгодных браков, ломает нас. Они хотят только одного, робкого и покорного подчинения.

Машина свернула на знакомую дорогу. Дом Мирабель уже был виден впереди. Я вытерла слёзы, но внутри всё ещё было мокро и пусто. Мы прошли вдоль длинного коридора, который вёл нас в комнату Мирабель. Когда скрипучая дверь открылась, я не смогла сдержать себя.

— Всё, — выдохнула я и разрыдалась.

Я даже не помню, как оказалась на краю кровати. Только ощущение — будто меня сложили пополам и оставили так. Ладони закрыли лицо, но это не помогло. Слёзы находили путь наружу, как вода сквозь трещины.