По следам моей памяти – 2

Она нарочно дважды назвала нас «так называемые комсомольцы». Было стыдно и неприятно. Мы не могли поднять глаза.

– И педагогам, отвечающим за ваши жизни, пришлось идти вас искать, – продолжала она. – И они прошли четыре километра по тёмным дорогам, искали свою пропажу. Как вы думаете? Что они в этот момент испытывали?

– Ужас! Страх! Тревогу! – посыпались выкрики с разных сторон зала.

– Правильно!

Она, кажется, была довольна собой, что ребята откликнулись и начали обсуждение нашего поступка.

– А в то время, когда учителя, ваши учителя, искали так называемых комсомольцев, эта компания нарушителей дисциплины лазила по чужим садам в поисках приключений на свою (она сделала паузу) голову.

– На свою пятую точку! – заорал кто-то совсем близко.

После этой фразы опять вырвался наружу смех, ухмыльнулась даже Марья.

– Может, и на неё, – продолжала она. – А ещё более возмутительный факт – это организовать обыск спящего дежурного воспитателя.

Откуда она всё знала? Словно у неё были свои дознаватели. А может, нас кто-то сдал с потрохами? Много вопросов возникало в наших головах.

– А чего они искали? – спросил кто-то.

– Это не важно, – коротко отсекла ответ Мария Васильевна.

– Нет, просто интересно, что можно такое спрятать в нижнее бельё.

И тут такое понеслось. Ржание перемешалось с вновь рождающимися ответами. Они сыпались как из рога изобилия. Нам казалось, что Марья сама не рада, что сказала эту фразу. А на физрука невозможно было смотреть, он был красный, как переспелый помидор. Его лысина светилась от этой красноты каким-то особым светом. Он сидел у самой двери. Потом все заметили, что Анатолий Иванович встал и вышел. И после его ухода наступила кромешная тишина. Все понимали – обидели доброго удивительного человека.

– Дошутились? – спросила она. – А я предупреждала, чтобы вы вели себя прилично. Вас что? Доброта покинула? Вы же не такие, какими хотите казаться!

Далее Мария Васильевна медленно пробежала глазами по залу. Остановилась на нас и попросила поднять головы и посмотреть ей в глаза. Мы медленно по очереди поднимали свои буйные головушки, но смотреть ей в глаза было невозможно. Её серьёзный взгляд проникал в самое сердце. И она продолжила:

– Вы и вчера изволили нарушить ученический этикет! – И она вдруг неожиданно как заорёт: – Шухер, Машка идёт! Это что было? Да! Я – Машка! Я – Маша! Я – Мария! И горжусь своим именем, которое подарили мне мои родители. Их уже нет на белом свете, а я ношу это имя и радуюсь, что я, как вы изволили выразиться, Машка.

Воцарилась тишина. Умер мир. Умерла земля. Во всяком случае, так нам казалось. Эти слова Марьи нас пробрали до мурашек. Потом мы долго обсуждали тот эффект состояния раздумий, который словно вывел нас из спячки.

Помню, тишина задержалась в зале. Видимо, каждый размышлял о том, что учителя обидеть легко и просто. А как дальше быть?

Мария Васильевна, кажется, забыла о нашем ночном гульбище. Она была обижена на «Шухер! Машка идёт!» и расстроилась из-за того, что физрук покинул зал. Она по-прежнему стояла с задумчивым лицом, смотрела теперь куда-то вдаль. Её взгляд проник через открытое окно и затерялся там, в лесном массиве территории трудового лагеря.

И вдруг сквозь эту тоскливую тишину мы услышали лёгкое всхлипывание. Это сразу вернуло всех нас в реальность. Мы обратили взоры на нашего Вовчика, который вытирал глаза украдкой, тяжело дышал и пытался незаметно скрыть слёзы. Он увидел прикованные к нему взгляды одноклассников и резко вскочил на ноги. Сквозь всхлипывания и сбившееся дыхание Вована мы поняли, вот он – пик комсомольского собрания.

– Мария Васильевна! – обратился он к Марье. – Простите меня! Это я, как попугай, повторяю за всеми, что услышу. Я эту дурацкую фразу услышал от старшеклассников, когда они курили в туалете. Простите, я не хотел вас оскорбить. У меня маму тоже Машей зовут. Ночью я не вспомнил. А сейчас вижу – обидно.

Закончив свою пламенную речь, он опустил голову вниз и обхватил её руками. Он уже не плакал, но было видно, что его потрясывает.

Мария Васильевна подошла к нему, сняла руки Вовчика с его головы и тихо, вкрадчиво так сказала:

– Ну… будет, будет. Я не сержусь. Я знаю, что твою маму зовут Мария. Мы с ней учились в одной школе и были активистками. Знаешь, какая она у тебя? У-у-у-у-ух! – протянула она и, сжав ладонь в кулак, выставила вверх большой палец. Вован взбодрился:

– Я больше никогда…

– Ну, полно, полно. Я же сказала, не обижаюсь. А вот как Анатолия Ивановича возвращать будем?

– А давайте я на разведку сбегаю, посмотрю, где он? – выпалил Толик.

– Сядь на место! Разведчик. Ты уже сходил в разведку прошлой ночью. Только ключ достать духу не хватило. Тоже мне – смельчак.

И все засмеялись. Обстановка становилась теплее.

– Я бы смог, Мария Васильевна. Только Анатолий Иванович лежал на кармане. Как я туда влезу?

Все опять засмеялись. Вдруг дверь распахнулась, и на пороге нарисовался Анатолий Иванович, на его лице была улыбка.

– Тёзка, – обратился он к Толяну, – я прилёг в спортивных брюках, на которых нет карманов. А ключ ещё вечером передал Марии Васильевне. Обещал подежурить по территории ночью и заснул. Ты в следующий раз пойдёшь ключ искать, предупреди меня. Я надену с карманами.

Вот тут все посмотрели на Толика, у которого глаза вылезли из орбит, рот открылся. И он застыл, как памятник. Мы все: и учителя, и ребята, ржали во весь голос. Громче всех Анатолий Иванович. Он даже закашлялся.

Мария Васильевна смеялась вместе с нами. Да так заливисто, что мы поняли: так смеяться может только добрый человек. Вся её строгость улетучилась, как туман. Мы все сполна насладились этой минутой. А когда у Толика глаза и челюсть пришли в привычное рабочее состояние, она сказала:

– Давайте споём, что ли?

Лёха выскочил вперёд с гитарой, поставил правую ногу на стул для удобства и пробежался пальцами по струнам. Все затихли. А он запел красиво и проникновенно:

В океане, средь шумящих волн,Где дельфины нёжатся с пелёнок,Раз попался под рыбацкий ботМаленький какой-то дельфинёнок.

Лёха пел, мы тихонечко подпевали. Мария Васильевна и другие учителя слушали, чуть прикрыв глаза. Кажется, они переживали заново каждую строчку, которую знали наизусть, как заезженную пластинку. Обычно мы плакали. А сейчас, когда Лёха так же страдальчески передавал трагедию дельфина, слёз не было. Было единение духа. Мы другими глазами взглянули на наших учителей. Особенно на Марию Васильевну. Было спето ещё несколько коллективных песен, и потом по команде мы пошли отдыхать. Впереди нас ждала ночь, спокойная и без происшествий.

Мы шли к своим домикам молча. Вдруг Лариска, наш комсорг сказала: «Имейте в виду, больше никаких Машек. Только Мария Васильевна, ясно?»

– Ясно-о-о… – протянули мы почти хором.

– И никакого шухера, ясно? – брякнул Толик.

– Ясно-о-о-о-о-о…

Прошло много лет. Я благодарна судьбе, что она подарила мне прекрасных учителей. Может, поэтому я сама стала учителем. Она подарила мне отличных одноклассников, которых я очень люблю и часто вспоминаю. Школа вообще была для меня родным домом всегда. И хоть не раз ещё её стены слышали «Шухер, Машка идёт!», Мария Васильевна всех выпускников любила, знала и была им преданна. А для меня, молодой учительницы, она стала наставником. Родная школа и Мария приняли меня в свои объятия. Главное – никакого шухера!

На театральных подмостках…

Любите ли вы школьный театр так, как люблю его я? Почти как у классика! О-о-о-о! Школьный театр – это особый мир! Мир зарождающегося таланта, репетиций, особой режиссуры…

Театральная труппа любителей показать себя публике была создана молодым учителем литературы на базе нашего класса. Я училась тогда в девятом. Новый литератор Вячеслав Владимирович, или Славик, как мы его окрестили, появился в нашей школе после ухода на пенсию Совы, наимудрейшей Таисии Ивановны Самсоновой, нашей учительницы. Мы долго присматривались к Славику, привыкали тяжело. Видимо, он почувствовал это и решил чем-то интересным зацепить нас. Предложил литературный кружок. И красноречиво заманил нас в литературную ловушку.

Раз! И полкласса ребят у него в кружке! Начало нашего творчества было прекрасным. Мы выпускали необычную для школы стенгазету, длинную и очень красивую. Склеивали три ватмана по горизонтали и начинали создавать шедевр. Я рисовала гуашью заставки, придумывала оформительские вензеля, карикатуры и иллюстрации к литературному творчеству учителей и учеников. Таких чудесных газет в школе ещё никогда не было! Наше «издательство» стало популярным в школе. Ребята ждали каждого нового выпуска! Ведь там были стихи и рассказы наших сверстников и любимых педагогов. Как выяснилось, Вячеслав Владимирович тоже писал классные стихотворения под псевдонимом «Вячеслав Еленин». Он долго не раскрывал нам секрет своего псевдонима, но, когда мы творчески сблизились, объяснил, что любит лирику Сергея Есенина. И он поменял одну букву в фамилии поэта. А позднее мы узнали, что его мать зовут Елена. В общем, всё логично. Если честно, Славик даже внешне был очень похож на Есенина, статный блондин с роскошной шевелюрой волнистых волос цвета спелой ржи.

Нам нравилось собираться по вечерам в родной школе и заниматься творчеством под руководством литератора. Он в мгновение ока сделался авторитетным и уважаемым. Расширяя границы общения с нами, шумными, порой жутко горластыми, а иногда и несносными, Вячеслав Владимирович задумал создать школьный театр. Создал, и бредовая идея стала явью.

Однажды вечером мы собрались на обсуждение репертуара. «А не замахнуться ли нам на Вильяма, понимаете ли, нашего Шекспира?» – вопили мы. (Прям как в кино!) Однако учитель остановил наши шекспировские страсти и предложил, понимаете ли, Островского. Мы как раз только изучили «Грозу». Хотя не всем данное произведение пришлось по вкусу, но огорчать Славика мы не смели. К тому же он представил сценарий пьесы «Праздничный сон до обеда» или, как называлась экранизация данного произведения – «Женитьба Бальзаминова». Такого Островского мы ещё не знали! Даже после первой прочитки сценария мы абсолютно все были влюблены в это произведение.

Славик держал в секрете распределение главных ролей. Иногда он очень внимательно разглядывал нас на уроке и улыбался. Потом назвал, кто кого будет играть в пьесе. И надо сказать, выбор главных ролей был выстрелом в десятку: точен и оригинален. Роль маменьки предложил нашей Любочке, у которой голосок был как колокольчик, тоненький и звонкий. Ольга Колосова, при отсутствии комплексов, должна была сыграть сваху Акулину Гавриловну. А я, имея несколько крестьянскую внешность, – неуклюжую и смешную служанку Бальзаминовых – Матрёну. А вот главного героя Мишу Бальзаминова долго не могли найти. Не было в нашем классе столь колоритной фигуры, чтобы и внешние совпадения проглядывались. И на эту роль пригласили выпускника десятого класса – Сашку Татаринцева. Когда он пришёл на заседание труппы, все заулыбались. Очень похож! Учитель сказал: «Вот вам и Бальзаминов».

– Кличка есть? – с шуткой обратилась к Сашке Ольга Колосова.

– Кака, – не задумываясь, ответил он.

Все громко заржали. Не ожидали такого ответа.

– Почему Кака? – меня раздирало любопытство.

– Всё банально просто. У меня сестрёнка маленькая Ленка когда-то назвала меня Какой, ну вот так и прилипло.

Все опять засмеялись, но уже более скромно. Мы приняли Каку в свою творческую семью, и с этого момента он стал нашим лучшим другом.

Вячеслав Владимирович представил нам несколько сцен, где мы должны не просто играть роль, а блистать. По-другому никак! Он рисовал нам каждый актёрский портрет в определённой ситуации и при этом детально обговаривал, что хочет увидеть. В этот момент из Славика он превращался в настоящего режиссёра. Не меньше Станиславского, скажу я вам.

Готовились серьёзно, никому не хотелось ударить в грязь лицом. Когда вживались в роль и разглядывали друг друга, было весело. Учитель предупредил: «Смейтесь, пока можно. Но на генеральной репетиции нельзя и на сцене нельзя ни в коем случае».

С костюмами, конечно, было проблематично. Самим сшить нереально, эпоху должны продемонстрировать непростую. Шутка ли! Девятнадцатый век! Пришлось попросить костюмы в Доме культуры. Директор нашей школы написал соответствующую бумагу, по которой нам выдали платья и парики. Мы были счастливы! Но никто не знал, какая будет реакция, когда мы облачимся в эти костюмы.

Только мы нарядились, началась такая ржачка! Смех раздавался на всю школу. Каждый разглядывал прежде всего не себя. Мои одноклассницы надели капоры с париками, я платок в стиле донской казачки, узлом на лбу. Было очень смешно. А Сашка-Бальзаминов натянул на голову курчавый нечёсаный лет сто парик и выглядел таким придурковатым, с косыми глазами Савелия Крамарова. И мы гоготали больше всего над ним. А он сначала над нами. Но когда увидел своё отражение в зеркале, заливисто ржал над собой. Его минут пятнадцать не могли остановить. Казалось, он сейчас упадёт от смеха. Причём временами он затихал немного, потом переходил аж на визг. И это происходило, когда он вновь смотрел на себя в зеркало. Наконец он выбился из сил и громко засопел.

Сделали вывод: больше он не должен видеть своё отражение в зеркале. Иначе будет срыв спектакля. Но мы-то его видим! Нам-то как быть? Никто не мог ответить на этот вопрос. Вячеслав Владимирович предупредил всех строго: никакого смеха! Зрителям можно смеяться, нам нет!

Отработка отдельных сцен тоже стала незабываемой! Первая сцена была интересной: Матрёна завивает волосы Мише Бальзаминову, рядом маменька. В данной сцене я, Сашка и Любочка. Идёт диалог:

– Не мешайте, маменька, Матрёна меня завивает! – говорит герой.

– Зачем завиваться? – спрашивает маменька и выдаёт ремарку: – Умишком-то его очень Бог обидел.

После этой фразы Сашка корчит обезьянью рожу и начинает заходить зычным смехом.

Вячеслав Владимирович останавливает репетицию:

– Ребята, так нельзя работать. Я же предупредил! Сейчас всех разгоню к чёртовой бабушке! – И лицо его сделалось мрачнее тучи.

А я подумала: чёртова мать, чёртова бабушка… однако их там много, этих таинственных женщин.

– Ну невозможно не смеяться, – вмешалась я. – Может, уберём эту фразу совсем?

– Нет! Ни в коем случае! Это же Островский! Уберёшь фразу – сломаешь весь текст. Посерьёзнее надо.

Прогоняем сцену ещё раз. Доходим до этой фразы, сдерживаем себя как можем, сдавливаем фразы до неузнаваемости своего голоса, но вытягиваем этот фрагмент. Учитель терпит, замечаний не делает. Потом вдруг уходит, ничего никому не сказав. Мы в растерянности.

– Допрыгались, – осуждает Любочка.

– Вот именно, – пробасила Ольга.

– Ну? Чего теперь-то? – спросила я.

– Может, за ним сбегать? Я мигом! – И Сашка рванул в коридор.

Через несколько минут он вернулся и нарушил нашу тишину:

– Нет его нигде.

Ребята загалдели, каждый высказывал свою версию, кто виноват в том, что Славик покинул репетицию. Кто-то выразил мысль, что лучше б на Шекспира замахнулись, меньше б ржали, там одни слёзы. Кака всех заверил, что у Шекспира тоже есть ржачные произведения. Любочка со своим рациональным умом предложила:

– Нечего тут торчать, пошли домой. Утро вечера мудренее. Завтра извинимся, и всё. Какие проблемы?

– Ну на что он обиделся? Сам сказал, смейтесь, пока можно. Комедию ведь играем. Чего не посмеяться-то? Тоже мне… кисейная барышня! Обиделся он! Вон меня Какой называют, вроде я г… Я ж не обижаюсь.

Все опять захохотали. И вдруг дверь распахнулась, и вошёл Вячеслав Владимирович. У Сашки кровь прилила к лицу. Он засмущался и сказал: «Извините, Вячеслав Владимирович, за “кисейную барышню”». А учитель ответил: «Ничего. Я действительно иногда бываю излишне ранимым, пройдёт». Никто и предположить не мог, что учитель вернётся. Все были рады. А Сашка стоял красный, как помидор: ему было стыдно за обидную реплику в адрес учителя. Ничего не поделаешь, слово не воробей!

– Берём в оборот вторую сцену, – строго сказал Славик. В ней – маменька, Матрёна, Миша и Акулина Гавриловна – сваха, которую изображает наша Ольга. Все разбежались по исходным точкам. Пошёл новый диалог, который начинала именно Ольга:

– В одном доме решили надо мной насмешку сделать, поднесли мне рюмку ладиколону.

– Скажите, какая насмешка, – возмутилась маменька.

– Ничего! Я выпила, да ещё и поблагодарила! – И сваха Ольга залпом осушила гранёную рюмочку с… водой.

И вдруг у меня вырывается: «Очень профессионально!» И тут опять все начинают ржать, потому что безупречная игра Ольги из области алкогольных шоу просто вызвала восторг. Мою фразу поддержал Миша Бальзаминов, наш Санёк:

– И где это ты так наблатыкалась?

– Где-где? В Караганде! – парировала Ольга, поставив руки в боки.

Но процесс уже пошёл. Смеялись все! И Вячеслав Владимирович тоже. Потом он постучал указкой по столу, и мы стали репетировать дальше эту сцену. После небольшого диалога о сватовстве маменька опять предложила свахе:

– Выпейте, Акулина Гавриловна, и закусите.

Сваха Ольга оглядела нас взглядом, о чём-то подумала и произнесла:

– И то выпить; об одной-то хромать будешь! – И она ещё раз так же безупречно опрокинула приготовленную ей рюмочку воды. И продолжила: – Я после первой не закусываю.

И вдруг голос Вячеслава Владимировича:

– Ты откуда взяла эту фразу?

– Папка так говорит, – с долей робости произнесла Ольга.

– А папка у тебя Островский, что ли?

Класс снова наполнился громким смехом. Было понятно, что Ольга хотела сымпровизировать. А что? Удачно получилось. Островский был бы доволен! Кроме одного – это была вторая рюмка! И фраза никак не сочеталась с действием свахи.

Вячеслав Владимирович прекратил репетицию и отправил нас всех по домам до завтра. Мы выплелись из школы. Отчего больше мы устали? От репетиции или от смеха? Скорее всего от смеха. Шли молча. Сил не было даже говорить. Так и расползлись по своим улицам.

Потом репетировали ежедневно, так как наш дебют был уже назначен. Афиша рекламировала пьесу и её участников зазывно ярко!

В один из дней Славик собрал нас на генеральную репетицию, сказав, что спектакль показываем завтра на общешкольном родительском собрании. Мы заволновались. Вдруг сделаем что-то не так. Он нас успокоил, заверив, что каждый отлично вошёл в роль. Зритель будет смеяться обязательно, только артисты этого делать не должны, в который раз предупреждал он.

– А импровизировать можно, если вдруг забудешь оригинальный текст? – спросила я.

– Да, можно! Можно! Но!!! В духе времени и стиля Островского.

И Вячеслав Владимирович показал нам несколько приёмов замены реплик на иные, естественно, в духе автора. Словно он сто лет служил в театре! Чистый Станиславский!

Репетиция прошла гладко, без нервных срывов и смеха. Учитель был доволен, и мы тоже.

Наступил день премьеры. В спортивном зале сделали декорации, сто раз проверив все детали интерьера дома Бальзаминовых. Поставили стулья и лавки. На первом этаже проверили афишу. Висит красиво! Я ж её сама рисовала, за неделю не испортили. Одним словом, всё было готово к спектаклю.

До начала мы гримировались, облачались в костюмы. Через раздевалки спортивного зала в щель наблюдали, как собирается публика: родители, учителя и некоторые шустрые дети, которым удавалось прошмыгнуть в зал. Они прятались в углы, где аккуратно были сложены спортивные маты. Там лазутчики и ждали нашего выступления.

Зал был полностью набит как селёдкой в бочке. Нас стала охватывать паника. Вячеслав Владимирович тоже волновался. Ведь и у него дебют, только режиссёрский.

Прозвонили в колокольчик, и начался спектакль.

В зале была идеальная тишина. Наши голоса эхом раздавались по всему периметру. Акустика прекрасная! Всё слышно. Мы иногда поглядывали на режиссёра, он был доволен и улыбался. Все наши реплики а-ля Островский встречали на ура громкими аплодисментами и смехом.

Что характерно, когда наша сваха Ольга опрокидывала рюмочки, из зала тоже сыпались реплики мужчин:

– Во даёт!

– Убедительно!

– Батя натренировал!

Это была высшая похвала Ольгиному таланту.

Все мы блистали! И получали от этого огромное удовольствие. Я так вошла в раж, что, уходя после очередной сцены в раздевалку, сильно хлобыстнула дверью, не видя, что именно там, за дверью, сидит наша учительница химии – Альбина Алексеевна. Естественно, я попала ей по ногам. От боли она скорчилась, но стоически не произнесла ни звука. Я это заметила, расстроилась и, выходя на очередную реплику, прошептала:

– Простите, Альбина Алексеевна.

– Ничего, ничего, Лена, продолжай.

И я вновь веселила своей ролью публику. Это было триумфальное выступление всей нашей труппы. Зрители приветствовали нас стоя, как в настоящем театре, когда мы вместе со своим режиссёром выходили на поклон. Кричали «браво», «бис», «молодцы». А мы, крепко взявшись за руки, кланялись снова и снова.

На следующий день мы проснулись знаменитыми на всю школу. Я ещё несколько раз извинялась перед Альбиной Алексеевной за удар по ногам дверью. Она улыбалась и говорила, что на актрис не обижаются. Но мне было неудобно, потому что она прихрамывала. А в школе потом ещё долго говорили о том, что Козлова из 9 «Б» чуть не убила химичку. Так радость триумфа омрачилась нанесением учителю травмы. Я ходила за Альбиной Алексеевной по пятам и каждый раз, когда наши взгляды сходились, я говорила:

– Простите, Альбина Алексеевна, я не нарочно, – наполняла я знакомую фразу новыми извинениями.

– Ты отстанешь от меня, Козлова, или нет? – произнесла она строго наконец. – Если не перестанешь передо мной извиняться по несколько раз на дню, буду спрашивать на химии каждый урок.

– Не надо! Я всё поняла.

Проблем с химией не хотелось. Извинения закончились.

Потом были выступления нашего театра в Доме культуры, в других местах города. И спектакли ставили разные. Два года театральной жизни пролетели незаметно. После окончания школы разлетелись кто куда. Но, к сожалению, ни один из нас не выбрал себе театральную стезю. Всё осталось там, на школьных театральных подмостках. Впрочем, Серёжка Петушков, один из нашего выпуска, всё же стал студентом «Щуки», крутого театрального училища, но его не окончил. А всё почему? Потому что не входил в состав нашей школьной труппы и не замахнулся ни на Вильяма, понимаете ли, нашего Шекспира, ни на нашего Островского!

Гармонь моя да гармоночики…

Какое веселье в деревне без гармони? Гармонист в деревне – это бог русской песни, раздольной, звонкой, незабываемой… А сама гармонь? Это, без сомнения, символ России, символ народной души. Она – часть нас, нашего русского характера! Самое невероятное ещё и то, что это иностранное изобретение девятнадцатого века удивительным образом стало чисто русским. Стало любимым музыкальным инструментом нашего народа.

А уж кто имеет гармонь – тот первый парень на деревне. Девки табунами вьются возле гармониста, поют и пляшут от души. Рассекают косами воздух, поднимая пыль в ритме русского танца. И каждая поёт только для него, для гармониста.

Гармонь в доме моего деда появилась не случайно. Один из его зятьёв, мой дядя Александр Макеевич, которого в нашей семье звали просто – Макеич, был отменным гармонистом. Приезжал он со своей женой и детьми в родительский дом нечасто. Но когда приезжал, то обязательно с гармонью. И гулянье разворачивалось на всю деревню. Собирались соседи все вместе, гуртом. И вот уже песенно-танцевальная волна захлёстывала всю деревню Воронинскую.

Макеич виртуозно владел инструментом. В его руках гармошка становилась волшебной. Любую мелодию на заказ изобретали умелые пальцы. Дядя Саша гордился собой, а мы им. Умел он и людей завести, как музыкальную шкатулку. Все ему подчинялись, как гипнотизёру. Он и сам не прочь был спеть или выкинуть какой-нибудь фортель в виде частушки с матерком. С картинками, как говорила его жена, наша тётя Шура. Имена у них даже были одинаковые – а звали их Саша и Шура, чтоб не спутать.

Жил дядя Саша с семьёй в Новинке, маленьком рабочем посёлке недалеко от станции Куровское. Работал в Новинковском клубе директором, вёл праздники, вечера, тамадил. И у него было аж две гармони и один баян. Однажды Макеич принял решение: оставить одну гармонь у нашего деда Андрея в Воронинской. Вот так одна двухрядка перекочевала к его тестю и осталась там навсегда.

Наш дед Андрей не играл на гармони, скорее пиликал. И то, когда примет малость с какого-нибудь расстройства или на радостях. Он и петь-то не умел толком, а подвывал свою любимую песню «По муромской дорожке…» Я и сейчас помню, как он её в струну вытягивал и плакал, а мы, внуки, слушали молча: