По следам моей памяти – 2

Елена Ивановна Козлова

По следам моей памяти – 2

© Е. Козлова, текст, 2026

© Издательство «Четыре», 2026

У моей Родины глаза голубые…

Как же я любила уроки чтения и чистописания! Уютная маленькая школка на краю нашей деревни до сих пор рисуется особыми красками в моих снах. У доски Ольга Михайловна Цветаева, любимая учительница. Она была всегда для нас, деревенских мальчишек и девчонок, волшебницей из русских сказок, на которую мы смотрели с особым обожанием. Каждый ждал от неё похвалы за урок или за отдельное задание как манны небесной.

Учительница с изяществом выводила на доске слова. Особенно мне нравилась заглавная буква «Р» в слове «Родина». Ольга Михайловна эту букву не просто писала, а вырисовывала, придавая ей особое значение. Наверху палочки была интересная крышечка с завитками по обеим сторонам, словно речная излучина. И то, как крышечка усаживалась на основание буквы, напоминало подберёзовик. Ведь именно у подберёзовика такая тоненькая ножка, увенчанная большой шляпкой-зонтиком.

Мы с удовольствием рассматривали эту «Р» и хором читали по слогам: «РО-ДИ-НА». Учительница улыбалась и просила нас написать волшебную букву три строки кряду, а потом мы добирались и до всего слова. Так родина укоренялась в наших сердцах. Ольга Михайловна спрашивала нас потом, о чём мы думали, когда старались выводить каждую букву этого удивительного, такого родного всем слова. Мы шумно обсуждали, чем отличаются понятия «Родина» и «Малая родина». Так, видимо, она зарождала в нас любовь к своей стране, к родным просторам, к деревне…

Особенно мне запомнился один разговор на уроке, который я часто воспроизвожу в своей памяти. Учительница просила продолжить мысль: «У моей Родины…» Вот тут-то каждый из нас выкладывался по полной, изощрялся.

– У моей Родины много лесов, полей, – выкрикнул отличник Виктор. Ребята подхватили эстафету.

– А у моей Родины много людей! – продолжила Танюшка. И все хмыкнули.

Ольга Михайловна никогда никому не говорила, что кто-то не прав в своих рассуждениях или ответил как-то не так. Она лишь дополняла сказанное. Например, после Таниной реплики учительница похвалила нашу одноклассницу, объяснив, что мы живём в огромной стране, Советском Союзе. И действительно наша Родина – многонациональное государство, где проживает огромное количество людей. Хотя мне и многим моим одноклассникам Танин ответ показался нелепым. И каждый раз, когда кто-то, как нам казалось, отвечал невпопад, учительница филигранно выплетала речевое кружево своих учеников, выравнивала узор любого ответа. Вот такая она была, наша Михална, как звали её в деревне.

Всю свою учительскую силу и любовь она вкладывала в нас, маленьких шалопаев. Ольга Михайловна вела себя так, словно ей нравились все ответы, даже самые несуразные.

– У моей Родины всяких зверьков видимо-невидимо! – продолжил кто-то.

– Да, – отвечала она. – Наша необъятная Родина богата животным и растительным миром.

Ученик радовался своему ответу. У него словно крылья вырастали.

– А у моей Родины много дураков и плохие дороги, – неожиданно выкрикнул Митяй-шалопай. – Батя так говорит.

– Ну что ж… в чём-то твой отец прав. В русских народных сказках всегда процветали Иванушки-дурачки, пройдя нелёгкие испытания. Но ведь все эти Иванушки-дурачки – великие труженики. В конце сказки именно Иван-дурак – самый счастливый человек, своим трудом добившийся многого. Так ведь?

– Та-а-а-а-к, – протянул Митька. – А дороги?

– А что дороги? Есть хорошие, устойчивые. А есть – колея непроезжая. Так это от ворогов. Чтобы ни один враг не мог передвигаться по нашей земле. Чтобы не смог проникнуть в наши жилища. Чтобы застрял в непролазных лесах. Выходит, плохие дороги – наша защита. – И все дружно захлопали в ладоши от радости.

Прошло много лет. Мне сейчас девяносто с хвостиком, а я всё вспоминаю её учительские мудрости, добрые поступки. Её необыкновенную любовь к Родине, к каждой травке на лугу, к каждому цветочку. Помню, как она привела нас в берёзовую рощу. И одухотворённо сказала: «Посмотрите, ребята, это же какой-то храм белоствольный! Здесь каждому деревцу хочется отдать поклон и перекреститься, словно перед Богородицей». Она самозабвенно начинала кланяться берёзам, благодарить Бога за подаренный людям рай. А мы вторили ей, тоже кланялись белоствольным красавицам под лёгкий песенный шум зелёной листвы. Потом она словно прошептала, что у каждого человека должно быть своё деревце, которое хотелось бы обнять. И мы глазами примерялись к берёзовому хороводу, чтобы выбрать свою берёзоньку, как невесту в день Ивана Купалы. Она научила нас разговаривать с деревьями. Мы с удовольствием обнимали берёзку, полюбившуюся в роще, и, обняв её нежно, нашёптывали ей свои секреты. И так потом было легко на душе. А с учительницей рядом тепло и уютно.

Я по сей день думаю: интересно, есть ли сейчас такие учителя, как она?

И вновь память возвращает меня в моё беззаботное детство. Я вспомнила ещё один ответ, который ввёл нас на уроке в ступор. Нас! Только не учительницу. Вдруг неожиданно молчаливая Тонечка, которую вообще невозможно было разговорить, произнесла ангельским голоском:

– У моей Родины глаза голубые…

Ребята разразились громким смехом, а Тонечка заплакала. Класс притих. Ольга Михайловна подошла к ней, нежно погладила по головке, приобняла за плечики и сказала:

– Тонечка, какая ты умница! Надо же найти такое сравнение для наших русских рек и озёр! – И учительница восхищённо посмотрела на девочку. – Наши реки и озёра, ребята, – это чистые, голубые, красивые глаза нашей Родины. Давайте подумаем, а какого цвета волосы у Родины? Тонечка, какие? – И наша подружка подняла не просохшие от слёз глаза и сказала:

– Цвета ржи.

– Молодец! – похвалила Ольга Михайловна Тоню. – Конечно, цвета ржи! А причёска Родины с колосками, васильками, веточками Иван-да-Марьи и ягодами спелой земляники… И куда ни взглянет наша Родина, везде красота просыпается. Птицы поднимаются ввысь и одаривают нас своими песнями. Рыбы плещутся, играют в прятки, перегоняя друг друга. А звери на ярмарку собираются…

– Это как? Звери на ярмарку? – почти шёпотом спросил Минька.

– Очень просто. Им же надо свои шубки показать? Такое богатство на плечах носят!

Она смотрела на нас магнетическим взглядом, а мы на неё, на нашу волшебницу. Господи! Сколько в ней было добра, человечности, мудрости. За это мы все без исключения любили Ольгу Михайловну всем сердцем.

Так сложилась судьба, что моя младшая дочь Лена стала учителем. И я очень часто рассказывала ей про свою учительницу начальных классов из маленькой деревенской школы. Почему-то мне очень хотелось, чтобы дочь переняла эту манеру общения с детьми. Чтобы непременно была похожа на Ольгу Михайловну. А иногда мне просто хотелось в щёлочку взглянуть на то, как моя Ленка общается с ребятами. Стеснялась попроситься к ней на урок. Но случай заставил меня отказаться от этой затеи.

Однажды я пришла в школу, принесла Ленке варенье из яблок. Она его очень любит. Жили мы тогда уже с ней отдельно. Попала я в самую перемену. Пробираюсь по стеночке на второй этаж. В школе содом и гоморра! Шум! Гам! Все куда-то бегут, выпучив глаза. Орут на нечеловеческом языке. Я остолбенела. Встала, как конь перед волком, и глаза закрыла. Кто-то взял меня за руку. Открыла глаза. Ленка!

– Дочка, это что? Конец света или кордебалет юных чертей?

Ленка засмеялась и повела меня вниз.

– Ма. Не волнуйся, это нормально. Перемена. А девчонки мне говорят: «Ленка, спасай мать, она там топчется среди наших учеников».

– Какие же это ученики? Это бесы! Школьная вакханалия. Я такого ещё никогда не видела.

– Ма. Ну ты чего? Они сейчас все подвижные. Засиделись за партами. Им надо выплеснуть накопившуюся энергию.

– Господи помилуй! Лена! Это же ад кромешный!

– Ма. Пошли, я тебя выведу. В следующий раз позвони в учительскую, я сама за вареньем прибегу, ладно?

– Лена, как же мы пойдём? Они снуют туда-сюда. У меня голова кругом! – сказала я и пошатнулась от страха. А Ленка как заорёт во всю глотку:

– А ну-ка встали все! Разошлись по сторонам!

Дети на неё среагировали сразу, встали как вкопанные по обе стороны лестницы. У меня от неожиданности поползли глаза на лоб. Ленка увидела мои окуляры и внушительным голосом произнесла:

– Дайте выйти пожилому человеку!

Все замолчали, провожая нас взглядом.

Из школы я вышла в ужасном состоянии. Снова вспомнила свою учительницу – Ольгу Михайловну. Пожелала ей царствия небесного и зашагала домой. А дома всё думала: нет, не будет моя Ленка такой. Ну что ж, она другая, и дети другие. Потом не раз я пыталась поговорить с дочкой, как дела в школе. Она бросала короткое «нормально» или отвечала: «Я не хочу тебя расстраивать, ты очень впечатлительная».

И всё же я решила не опускать руки. Начала воспитывать по подобию Ольги Михайловны своего внука Димку, ученика начальной школы. Уж больно мне хотелось, чтоб он вырос, как говорит моя Ленка, патриотичным ребёнком. Чтоб Родину любил и чувствовал её красоту.

Сочинения писали с ним вместе. Я ему подам идею, он пишет. Смотрю, всё чего-то не хватает. А он не расстраивается, говорит: «Ба, и так сойдёт». Я всегда любила ему что-то рассказывать. Он умел слушать, но только то, что ему очень нравилось. Впитывал каждое слово как губка. Хорошо пересказывал, почти близко к тексту. Значит, память есть. Уже хорошо. Но патриотизма не хватало в нашем общении. Я и так и сяк про красоту края, деревни нашей рассказываю. Про детство своё, конечно же, про школу. А он мне через некоторое время: «Ба, давай поиграем» – вот тебе и вся патриотика.

Хотя нет. Однажды всё же мы очень патриотично подготовились к уроку литературного чтения. Его учительница, Елена Михайловна, кстати, подруга моей Ленки, задала на дом чтение и пересказ одного из рассказов сборника «Жизнь и деятельность Ленина». Читали вслух: надо ж выбрать, чтоб к душе. Димка отнёсся с пониманием. Он – октябрёнок! Должен соответствовать. Я жду, когда он скажет, что выбрал. Прочитали много. И рассказ о том, как Ленин сидел в тюрьме, тоже. Вдруг внук вскакивает с места как ошпаренный и говорит:

– Ба, а давай разыграем эту сцену. Я буду Ленин, а ты жандарм.

Это предложение было для меня большой неожиданностью, но я смирилась, внук всё же.

– Хорошо, – говорю. – Жандарм так жандарм.

По тексту Ульянов-Ленин Владимир Ильич, находясь в тюрьме, делал из мякиша хлеба чернильницу, вливал туда молоко и писал молоком статьи на волю своим соратникам. Которые потом проглаживали листы утюгом или нагревали над свечой. Так появлялся текст какого-нибудь обращения к народу. И никак жандармы не могли разгадать уловку Ленина. А при появлении стражей порядка Ленин с удовольствием съедал «чернильницу» вместе с «чернилами». Вкусно и полезно! Листы просматривались надзирателями, но ничего подозрительного не обнаруживалось.

Внук был в восторге от такого фокуса, вот и предложил мне ленинскую авантюру. Готовились недолго. Нашли кепку, как у Ильича. Взяли старую у деда, в которой он на рыбалку ходит. Димка виртуозно слепил чернильницу из белого душистого батона хлеба: отрезал край, подрезал округлую часть для устойчивости и вытащил весь мякиш. Я налила в неё молока. Зубочистка сошла за ручку с пером. Рассыпали по столу чистые листы бумаги. Всё чин чинарём. Вдруг он посмотрел на меня и сказал:

– Ба. Ну какой ты надзиратель-жандарм? В халате, ещё и с фартуком.

– А что надо?

– Переоденься. Всё должно быть как в тюрьме.

– Святый Боже! Что ж я надену?

– Вон дедову плащ-палатку возьми примерь. Капюшон будет вместо картузика.

– Ты про картуз откуда знаешь?

– Елена Михайловна рассказывала, что такие раньше были головные уборы у жандармерии.

– Молодец ваша Елена Михайловна. Но в таком виде я больше похожа на Ивана Сусанина.

– Не, ба. На разбойника с большой дороги.

И мы с ним расхохотались. Очень уж нам нравилась вся эта ленинская кутерьма. Потом решили начать.

Димка сделал серьёзное, сосредоточенное лицо. Про себя я отметила: такое же, как у вождя мирового пролетариата. Я наблюдала за ним, спрятавшись за косяк двери. Он тоже бросал на меня косые взгляды и что-то писал. Окунёт зубочистку в молоко и пишет. И с таким чувством он это делал, что я подумала: «Интересно, что он там пишет? Каляки-маляки? Или всё-таки слова?» Я поймала себя на мысли, что он весь там, в этом письме. Он Ленин. Сомнения нет. А вот то, что я жандарм-надсмотрщик, у меня было большое сомнение. Однако роль надо играть.

– Ба, ну ты чего тормозишь? Твой выход. Я много чего уже написал.

Я будто проснулась. Постучала о косяк и вкрадчивым грубым голосом заговорила:

– Так. А что это вы там пишете, господин Ульянов? А?..

И я медленным шагом стала приближаться к столу, делая грозный вид жандармского предводителя.

Димка-Ленин изловчился и хвать со стола хлебную чернильницу, где молока совсем уже не было. Всё было истрачено на документ для народа.

– Что это у вас там? В руке?

– Ничего! – И он затолкал хлебный шедевр целиком в рот.

Я не шевелилась. Не дай Бог подавится. Наблюдала за тем, как он поедает чернильницу Ильича и разводит руки в стороны. Трудно было понять, что он говорил с набитым ртом. А напротив стою я, улыбающийся страж тюремного порядка, и влюблёнными глазами смотрю на происходящее.

Когда всё было съедено, он рванулся к листам и начал их хватать обеими руками. Я решила продолжить надзирательское гнусное дело:

– Дайте-ка мне эти листочки, господин вождь русского пролетариата.

– Пожалуйста! – И он сделал такой реверанс, что я опять заулыбалась. – Берите! Берите! Там ничего нет.

Я взяла полусырые листы и стала делать вид, что смотрю скрупулёзно, поднимая листы вверх и просматривая их на свету солнца в окошке.

– Можете не стараться, там ничего нет. Вам показалось, что я пишу. У вас галлюцинации.

Я сделала вид, что разозлилась на моего Ленина. Бросила листы на стол и удалилась, хлопнув дверью. Это было феерично!

Димка упал со смеху на стол, дрожа худенькими плечиками. Смех его был звонким и очень заразительным. Я скинула с себя тяжёлый рыбацкий плащ и в обличии бабушки Вали вошла на кухню. Мы обнялись. Долго хохотали, пересказывая друг другу свои впечатления. И такая была на сердце благодать. Бабушка и внук в едином порыве счастья и взаимопонимания!

Потом Димка предложил:

– Ба, а давай посмотрим, что я написал. Неси свечку.

– Мне очень интересно узнать, что же ты так терпеливо выводил молоком.

Я достала из шкафчика свечу, аккуратно зажгла её. И предложила внуку самой провести криминалистическую процедуру, чтобы он случайно не обжёг пальцы. Он кивком дал понять, что не возражает. Я медленно и аккуратно стала водить под листом бумаги, боясь поджечь Димкин шедевр тюремно-эпистолярного жанра. И вдруг на моих глазах появились ломаные буквы, неровные, пляшущие по листу. Но разобрать было можно. Я погасила свечу и прочитала: «У моей Родины голубые глаза».

Сердце моё выскакивало из груди. Значит, запомнил он мои рассказы о детстве, о деревне, о Родине. Слёзы хлынули потоком. Димка стоял растерянный, а потом уткнулся мне в живот, обвивая меня худенькими ручонками. И я, с комом в горле, дрожащим голосом выдавила:

– Да!.. Ещё какие голубые!

Спасайся кто может!

Как же приятно вспоминать дни, проведённые в пионерском лагере! Вдвойне приятно, если ты вожатый. И каждый час, каждая минута наполнены радостью и счастьем. Мы были молоды, полны энергии и желания воспитывать детей. А главное, мы были отличной вожатской командой, которая, натрудившись днём, могла часть ночи посвятить общению между собой. Поэтому мы все любили свой «Изумрудный», где прошли лучшие годы нашей жизни.

Сколько влюблённых пар родилось именно в лагере! Любовь витала здесь повсюду: от лёгкой прозрачной волны Белого озера до верхушек заматерелых сосен. И сам воздух был наполнен любовью. Благодатный край!

Здесь работали целыми семьями, династиями, поколениями «изумрудовцев». И кто хоть один раз вкусил настоящей пионерской жизни, познал крепкую лагерную дружбу, тот до конца своих дней был предан «Изумрудному».

Я девятнадцатилетней девушкой приехала первый раз в качестве вожатой в 1980 году, в год московской Олимпиады. И до двухтысячного года без перерыва проработала в лагере. За добрых двадцать лет у меня появились сотни друзей не только из вожатского состава. Меня знали все дети и родители нашего района. А поскольку я была не замужем, после окончания учебного года мчалась в наш «Изумрудный», где меня ждала вожатская семья, крепкая и преданная нашему общему делу.

Так я прошла тернистый путь от отрядной вожатой до заместителя директора лагеря по воспитательной работе. В последние годы я даже сама набирала отряды вожатых, обучала студентов педагогических вузов, готовила их к работе в «Изумрудном». И, конечно, по огромному опыту работы считалась корифеем лагерной жизни. А также устрашением лагерных хулиганов и нерадивых вожатых. Были и такие!

Меня откровенно боялись и уважали. Как же часто я слышала выкрики при моём появлении: «Спасайся кто может!» Ведь моя фигура возникала всегда неожиданно и в самый неудобный для кого-то момент. Однако сама я не считала себя громом и молнией. Мне казалось тогда, что я обязана держать дисциплину во всём лагере. И держала. Но держала с умом. Всегда находила какой-то компромисс. Оглядываясь на прожитое, убеждена: во всём нужна мера. А в строгости особенно.

Помню, как двое ребят из старшего первого отряда нашкодили. Они закрыли своего вожатого Гешу на веранде со стороны двух выходов так, что он не мог выбраться на свет божий. Пришлось выставлять стекло из оконной рамы, вылезать и бежать опрометью за своим отрядом, который должен был вовремя прибыть на утреннюю линейку. Когда это шалопайство вскрылось, надо было найти меру наказания, чтобы больше это не повторилось.

Недолго думая, я решила применить трудотерапию. Вызвала к себе на ковёр двух неразлучных друзей, Мишаню и Лёху, как звали их в отряде. Сначала прочистила им мозги, потом провела внушительную беседу и сказала, что искупить свою вину они смогут, только принеся пользу обществу. Они переглянулись и заговорили:

– А чё делать? – спросил Лёха.

– Да! Чё? – продублировал Мишаня.

Они всегда были рядом и повторяли фразы друг за другом, копировали поведение. Это были два клоуна, как говорили ребята в отряде. Весёлые, неконфликтные, но выдумщики невероятные! Где они, там смех и веселье. На мои нравоучения, что так, как они поступили со своим вожатым, не поступают, они ответили: «Мы пошутили». Я была возмущена! Что это за шуточки? Это же разрушение авторитета вожатого! Как можно этого не понимать! И я металлическим голосом сказала:

– Берём в руки орудия труда (и подала им метёлки) и начинаем приводить в порядок территорию линейки, куда вы так активно шествовали без своего вожатого.

– Ого! – удивился Мишаня и присвистнул.

– Ничего себе! – присвистнул ещё продолжительнее Лёха.

– А что вы удивляетесь? Какова шутка, таково и наказание. Мусор убрать! Чтобы ни одной иголки от ёлки я не увидела.

– Иголки от ёлки! Шишки от мартышки! – парировал Мишка.

– Ветки от беседки! Верхушки от кукушки! – подхватил Лёшка.

– Юморите, да? Рифму я оценила. Хочу оценить работу метлой. Вперёд!

Они синхронно почесали затылки и принялись, не возражая, за работу. Я пошла в свой кабинет, который одновременно являлся радиоузлом. Отсюда ежедневно вылетала в эфир разная информация, которую передавала в микрофон я. Все знали мой голос и всегда внимательно слушали то, о чём я говорила.

Кабинет мой находился на первом этаже, обзор прекрасный. Смотрю, два брата-акробата как на ладони. Стоят и осматривают фронт работ. Они заметили, что через широкое окно я слежу за ними. Сразу взялись за работу рьяно. Я посмотрела минуты три и занялась своими делами. Думаю, куда они денутся, вылижут территорию линейки всё до шишечки, до иголочки. А я уж потом выйду и оценю их старания.

Сколько прошло времени, не помню. Только в какой-то момент в мою дверь постучали, и на пороге нарисовалась вожатая второго отряда Лариса.

– Елена Ивановна, – обратилась она ко мне, – большая просьба – объявите по радио, чтобы наш агент по снабжению срочно подошёл в приёмную директора. Он его ждёт.

– Хорошо, Лариса. Сделаю.

Я включила аппаратуру, взяла микрофон и объявила: «Внимание! Алексанян Саркис Акопович, срочно подойдите, пожалуйста, в приёмную директора. Повторяю!..» – и я слово в слово повторила эту фразу.

Далее было видно, как наш агент по снабжению мчится от берега озера по направлению к домику директора лагеря. Вдруг я вспомнила про моих подопечных. Они находились прямо под самым моим окном и медленно работали метёлками. И вдруг неожиданно заговорил Мишаня, копируя меня точь-в-точь: «Внимание! Акоп Траншеевич Блиндажов, срочно подойдите, пожалуйста, в приёмную директора. Повторяю!..» А повтор уже был из уст Лёхи: «Внимание! Акоп Траншеевич Блиндажанян, срочно подойдите, пожалуйста, в приёмную директора».

Оба они так захохотали, что побросали свои орудия труда. Я наблюдала за ними, как они корчились от смеха, присев на колени, задыхались, издавали рык и визг одновременно. А я умирала со смеху в своей радиорубке. Мне показалась такой забавной эта шутка, что я сразу приняла решение – простить этих шалопаев и отпустить в отряд.

Я вышла на улицу, стараясь изо всех сил не смеяться. Давясь от смеха, я подошла к ребятам. Они перестали ржать и вытянулись, как солдаты на плацу. В полной выправке. Я смотрела на них, мальчишки улыбались своей открытой улыбкой. Заметив меня, они хором заорали: «Спасайся кто может!» – и рванули с места.

– Стоять! – резко остановила их я, и мальчишки встали как вкопанные. – Значит, так, сдавайте инвентарь и марш в отряд.

– Мы ещё не закончили, – робко произнёс Лёша.

– Нам чуть-чуть осталось, – заключил Михаил.

– Не надо, ребята, хватит, идите в отряд. Спасибо вам за работу и за шутку. Я вместе с вами посмеялась на славу.

Они вытаращили на меня глаза и смотрели с недоумением.

– Что-то непонятно? – спросила я.

– Всё понятно! – опять хором отчеканили они.

– Ну так идите в отряд.

Мишаня передал мне две метлы, и они рванули к своему домику. Я смотрела им вслед и улыбалась. Эти проказники нравились мне, хоть иногда и нарушали лагерную дисциплину. С этого дня они постоянно были в моём поле зрения. Даже не знаю, по какой причине. То ли они сами хотели появляться мне на глаза, то ли это было стечением обстоятельств.

Несмотря на то, что эти два друга постоянно влипали в какие-то истории, они были безмерно добрые, отзывчивые ребята. Любимцы всего лагеря! Вызывали улыбку у всех, кого встречали на своём пути. Лагерь для них был вторым домом, а может быть, даже и первым. Потому что все три лагерные смены они были здесь, в сосновом бору на берегу Белого озера.

Спортивные, шустрые, они всегда старались быть лучшими. Не забуду тот день, когда в нашем «Изумрудном» решили провести олимпийские игры близлежащих пионерских лагерей. Готовились долго и очень серьёзно. Изготовили таблички с названием спортивных команд, сделали настоящий факел, при помощи которого непременно будет зажжён олимпийский огонь. Разметка дорожек, свежий песок для прыжков в длину, бетонирование площадки для городков, оформление дорожек для плавания, покраска флагштоков – всё это делали дети вместе со своими вожатыми. А как иначе, ведь встречаем столько гостей. Надо не ударить в грязь лицом.

Мишаня и Лёха помогали в первых рядах. Старались изо всех сил. Ведь они в составе команды «Изумрудного» по лёгкой атлетике и по игровым видам спорта. Лагерные фавориты. Мишка вообще должен нести факел как лучший в соревнованиях по бегу. Это было решение спортивного совета лагеря. Мишаня гордился собой, а Лёха другом.

Накануне лагерных олимпийских игр Мишка репетировал вынос факела. Взяв в руку муляж и высоко подняв его на вытянутую вверх руку, он красиво бежал по беговой дорожке. Потом поднимался по лесенке к олимпийской чаше, предварительно повернувшись к публике лицом, и якобы зажигал огонь. Делал Мишаня это, как артист. Словно он был не в лагере, а на настоящей олимпиаде.

Мы все любовались и представляли, как это будет в оригинале.

Наступил день олимпиады. Лагерь разделили на сектора. Два домика назвали олимпийской деревней, куда и были поселены гости из четырёх пионерских лагерей. Все с утра суетились, бегали, доделывали на ходу разные мелочи – те, что не успели.

Наступил час открытия. На трибунах разместились болельщики. Ни одного свободного места! Команды построились на старте беговой дорожки. Заиграла спортивная музыка Александры Пахмутовой: «Мы верим твёрдо в героев спорта, нам победа как воздух нужна! Мы хотим всем рекордам наши звонкие дать имена!» Трибуны подпевали Льву Лещенко, чей голос вылетал из лагерного рупора. Болельщики встречали спортсменов стоя и громко аплодировали. Когда парад команд остановился, наш физрук Григорий Андреевич скомандовал, чтобы внесли флаг олимпиады. И четыре девочки, одетые в красивые шорты и футболки одного цвета, в гетрах и одинаковых кедах, чеканя шаг, пронесли вдоль трибун флаг с олимпийскими кольцами. Потом они быстро прикрепили его к тросу флагштока, и лучший бомбардир лагерной футбольной команды Серёга медленно поднял флаг к небесам. Все ждали выноса факела. Минька, как заправский спортсмен, разминался на старте беговой дорожки. Первый отряд обсуждал его издалека.