По следам моей памяти – 2

– Ой, смотрите, как Мишасик-то ваш выпендривается! – обратила внимание всех на Мишку Галя, вожатая восьмого отряда.

– Ничего он не выпендривается! – заступился за друга Лёха. – Он бегун, в секцию ходит. Сегодня он всех сделает! Вот увидите.

И тут Григорий Андреевич в рупор произнёс: «Олимпийский огонь внести!» Мишка будто вздрогнул, повернул факел своему вожатому Геннадию, который его аккуратно зажёг. И Мишаня показал трибунам красивый бег. Он был весь в белом, на груди изображены олимпийские кольца. На голове повязка, на которой тоже пять разноцветных колец – символ олимпийских игр. Он нёс факел, огонь которого развевался на ветру. Лёха комментировал то, как они с другом делали этот факел из старой консервной банки, которую потом покрасили чёрным лаком. Вот почему факел смотрелся как настоящий. Все следили за каждым Мишкиным движением. А Лёха от радости и гордости за друга чуть не выпрыгнул из спортивных штанов.

Зрелище завораживало. Мишаня был хорош на все сто! Он лихо поднялся по ступеням к чаше и аккуратно поднёс факел. И вдруг чаша так неожиданно, с каким-то неестественным звуком вспыхнула, а Мишка от испуга не удержался на мостике и рухнул вместе с горящим факелом вниз. Трибуны ахнули! К нему рванулись с места начальник лагеря, я и вожатый первого отряда Гена. Хорошо, что горящий факел отлетел далеко в сторону и не нанёс вреда Мише. Пламя от факела уже не было таким сильным, поэтому на глазах у всех погасло. А вот чаша пылала как надо. Но все смотрели на лежащего на земле спортсмена.

Когда мы подбегали к нему, он уже сам поднялся на ноги. Улыбка не сходила с лица.

– Миш, ты как? – спросила я.

– Нормалёк, – тихо произнёс он.

– Ты ничего не ушиб?

– Нормально, говорю, – пробубнил он. Сел на лавку и стал вытирать грязь с белоснежных шорт.

– Да оставь ты, Миша, постираем. Мне принесёшь, я выстираю, договорились? – вкрадчиво сказала я.

– Хорошо, – ответил резко он.

Я чувствовала что-то неладное. Потом с ним разговаривал начальник лагеря Анатолий Матвеевич и вожатый Геша. Мишка только кивал. Они отошли от него – ведь надо было начинать соревнования. Трибуны ещё раз поддержали нашего Мишаню громкими аплодисментами. В этот самый момент к нему подбежал Лёха, сел рядом и обнял друга за плечи.

Я наблюдала за ними со стороны. Они шептались, как два заговорщика. Потом, когда было объявлено, что скоро начнутся забеги на сто метров, они встали с лавочки и пошли переодеваться, готовиться к забегу. И я заметила, что Миша прихрамывает. Видимо, он, падая, всё же повредил ногу. У меня мелькнула мысль: как же он побежит? И я рванула к ним.

– Ребята, что случилось?

– Мишка ногу ушиб, – выпалил Лёша.

– Чего ты-ы-ы-ы, – с обидой протянул Мишаня.

– А как ты побежишь? Тебе нельзя! Это может плохо кончиться. Надо искать замену.

– Нет, я смогу. Сейчас пройдёт, – не унимался Миша.

– Хорошо, – сказала я, – тогда сначала в медпункт. Пусть врач скажет, что тебе можно бежать.

Он повиновался. Мы все вместе прошли в медпункт, где нас встретила приветливая докторша Галина Михайловна. Она осмотрела ногу и вынесла вердикт: бежать нельзя. Мишаня насупился. Нарушил тишину Лёшка:

– Миха, не переживай. Нельзя, значит, нельзя!

– Я всё равно побегу.

– Нет, Миша, так нельзя. Это же твоё здоровье! – возмутилась я.

– Вот именно, Елена Ивановна, моё! – безапелляционно произнёс он.

– Почему ты не хочешь, чтобы тебя заменили? Ну, например, на Лёшу.

– Вы что? – возмутился Лёшка. – Миха – лучший! Он у нас в команде по лёгкой атлетике самый крутой!

– Спасибо, друг. – И Миша улыбнулся. – Елена Ивановна, ну разрешите. Я только одну стометровку. Чего там бежать-то? Я должен! Это же честь лагеря… и моя честь! Я готовился к этой олимпиаде.

– Ну тебе же будет больно! – не унималась я.

– Ну и что! Я справлюсь!

Мы ещё немного подискуссировали, и я сдалась. Но попросила, чтобы он бежал только стометровку. На остальных соревнованиях мы его заменим. И он кивнул в знак согласия.

Участников пригласили на старт. Миша шёл медленно: видимо, не хотел показывать свою хромоту. На лице отпечаток серьёзности. Куда девалась его голливудская улыбка? Я заволновалась. Думаю, пойду посмотрю, как он.

– Как ты, Миша? – спросила робко я.

– Всё будет ништяк, Елена Ивановна, не волнуйтесь. Один забег, и всё.

– Миш, может, тебе поможет мой совет.

– Какой?

– Когда я должна что-то сделать, превозмогая боль, я кричу. Сильно-сильно. Помогает.

– А что кричите-то?

– Что? А что на ум придёт. То и кричу. Одну фразу, но сильно-сильно.

– Думаете, поможет?

– Мне помогает. Тебе – не знаю.

И тут пригласили бегунов на старт. Мишка оглядел нас. Подмигнул своему верному другу Лёхе и принял соответствующую стойку.

Самый напряжённый момент настал. Лёша переживал за друга. Сам того не замечая, схватил меня за руку, да так сильно, что я визгнула. А он даже этого не заметил. Трибуны замерли. Шутка ли! Первый забег!

Судья скомандовал: «На старт! Внимание! Марш!» И тут произошло неожиданное. Спортсмены сорвались с места как молния. Наш Мишаня тоже рванул и как заорёт: «Спасайся кто может!» На трибунах послышался смех, многие повернули головы в мою сторону. Все же знают, в чей адрес обычно направляется эта фраза. Мишаня рвался вперёд как вихрь. И догнать его было невозможно. На финише он был первым. Трибуны ликовали: «Миша! Миша! Миша!» – орали до хрипоты. А Мишка, завершив стометровку, рухнул на траву. Ребята из отряда несли его на руках к медпункту. Он улыбался. Лёшка командовал эвакуацией, делая всем замечание: «Тише вы, тише. Не мешок с картошкой несёте! Героя дня!» Все смеялись. А я переживала, что разрешила Мишке принять участие в забеге.

В медпункте ему перетянули ногу и дали рекомендации, что делать дальше. А потом ребята притащили его на трибуны, откуда он наблюдал за соревнованиями. И с ним рядом был верный Лёха.

Когда награждали победителей, Мишку также с почестями императора водрузили на первое место. Начальник лагеря вручил ему победную медаль, сказав что-то о воле к победе. Кто-то из девчонок вручил Мишке маленький букетик из полевых ромашек. Он был счастлив. Стоял на высшей ступеньке пьедестала почёта, как монумент, выставив вперёд забинтованную ногу как знамение победы.

На следующий день приехала Мишкина мама и забрала его домой, чтобы пройти обследование в больнице. Её тревожила Мишкина нога. Лёха ходил потерянный, страдал, что друга нет рядом. Общался с ребятами мало, добавки в столовке не просил, уединялся где-то или помогал кочегару дяде Васе наводить порядок в котельной. А через три дня приехал Мишаня. Хромал он уже меньше. Сколько же радости и счастья было, когда они с Лёхой увидели друг друга на площадке возле главного лагерного корпуса! Они обнялись, как родные братья, и зашагали к своему отрядному домику. Их ждала интересная лагерная жизнь.

Шухер! Машка идёт!

Славная пора юности… Каждый день праздник. Эмоции через край. Не зацикливаешься ни на чём абсолютно. Живёшь в своё удовольствие. И только сейчас понимаешь, как тогда было всё легко и просто. И как ты был счастлив! Поэтому память часто возвращает тебя туда, в ту невероятную беспечность, в школьные годы чудесные. Кажется, так поётся в одной из старых красивых песен о школе.

Вспоминаешь многое: и школьных друзей, и учителей, и всех, кто был тогда частью твоей жизни. Мне всегда везло на людей. Господь преподносил сплошные подарки – знакомства, которые потом вырастали в крепкую дружбу. И многие находились рядом со мной долгие годы. Словом, шли по дороге моей жизни след в след и рука об руку.

Незабываемая личность нашего завуча крепко укоренилась в моей памяти. Её боялись и уважали все школьники. Строгий нрав сочетался в ней с необыкновенной добротой и обострённым чувством справедливости и собственного достоинства. А имя у неё было прямо-таки святое – Мария.

Из-за того, что она постоянно гоняла нарушителей дисциплины, шалопаев, ей придумывали разные прозвища. За глаза называли её и цербером, и ментом, и БМВ (по первым буквам её фамилии, имени и отчества – Балашова Мария Васильевна), и несколько грубовато – просто Машкой. Знала ли она об этом? Трудно сказать. Но все эти её подпольные имена переходили из уст в уста, из поколения в поколение. Какие-то забывались. Появлялись новые. Не менялось одно – Машка.

А главное, многие прозвища, которые придумывали ученики, ей необыкновенно соответствовали. Цербер, например. Ведь никогда ничего не ускользало от всевидящего ока этого бдительного стража. Она следила за дисциплиной во всей школе с утра до вечера. Как она сама говорила: «От темнадцати до темнадцати». И справлялась с этим на пять баллов, а может, даже и больше.

Или, к примеру, мент. Мария Васильевна действительно была как милиционер. Могла в течение нескольких минут раскрыть любое школьное преступление. Она как рентген! Казалось, видит насквозь всё нутро ученика. Лгать ей бесполезно. Обязательно выведет на чистую воду. Ловко, быстро, профессионально.

Невысокая, приземистая, всегда на боевом посту. Она была устрашением для громил-старшеклассников. Знала всех учеников в школе по именам и по характеру. А нас было более тысячи! Причём знала все семьи до седьмого колена. И как только всплывала чья-то фамилия при раскрытии очередного хулиганства, она, как ходячая энциклопедия, сразу выдавала нарушителю дисциплины всю его родословную от мала до велика, отчего у ученика вылезали глаза на лоб от такой неожиданной информации. Скрывать что-то было бессмысленно.

Я не знаю, как бы сейчас реагировали на её методы родители, но тогда, в семидесятых, всё принималось на «ура». Сломал вилку в столовой – принеси десять. Измазал рубаху однокласснику чернилами – постирай, погладь и извинись. Опоздал на урок, учиться не хочешь? Иди подметай школьный двор, зимой убирай снег с дорожек. Опаздывающих было мало. Только те, кто действительно хотел отлынивать от учёбы. К ней всегда лоботрясы обращались за трудотерапией. Не отказывала. Любой каприз за ваше желание. Инвентаря хватало всем. Трудились на благо родной школы.

А вот если разбил цветочный горшок вместе с цветком – найди такой же и принеси в школу. С учётом того, что она ревностно относилась к растениям, потому что ухаживала за ними лично: рассаживала, удобряла, растила целые оазисы по всей школе. Очень уж любила это занятие. Она выхаживала самые безнадёжно испорченные цветы. Ткнёт в землю палочку, а вырастет роза. Лёгкая рука способствовала росту зелёного царства в нашей альма-матер.

Пришла Мария Васильевна в нашу школу из горкома комсомола. За плечами много интересного по работе с молодёжью: походы, факельные шествия, фестивали, сборы, путешествия по всей стране. Должность заместителя директора по воспитательной работе будто её и ждала. Жизнь в школе с её приходом резко изменилась. На смену устаревшим мероприятиям пришли яркие, новые, необычные. Актив школы работал с ней как единый механизм.

Кроме этого, она обладала отменным вкусом. С её лёгкой руки изменились даже кабинеты и коридоры школы. Любая самая бредовая идея воплощалась в жизнь. Что тут говорить, если музей истории нашей школы Мария создала с нуля. А потом появился музей русского быта и природы родного края. К нам приходили полюбоваться убранством школьных уголков. А мы все гордились нашей первой школой! Ну и Марией Васильевной тоже!

Педагоги-коллеги Марью называли находкой для школы, ангелом-хранителем. Однако в ней просыпался демон, когда она замечала нарушение общественного порядка или порчу школьного имущества. Вот тут-то спасайся кто может! Не дай Бог попасть на разборки в кабинет завучей, которого боялись больше кабинета директора.

Как-то в трудовом лагере решили ночью покуролесить. Список ночных дел составили достаточно внушительный. Энтузиастов не спать ночью, а искать на свою пятую точку приключений, было немного. Человек семь-восемь, точно не помню.

Сначала посетили местный разрушенный собор в деревне Андреевские выселки. Проводилась проверка на смелость: ведь разрушенная церковь стояла на территории старого кладбища. И мы, озираясь по сторонам и вцепившись друг в друга, медленно пробирались сквозь старые, заброшенные могильные холмики. Пацаны иногда неожиданно издавали такие страшные звуки, что мы, девчонки, начинали визжать. Потом, спохватившись, что нас могут услышать в лагере, замолкали. Сердце билось набатом. Таким образом наша гоп-компания исследовала святую обитель, похожую больше на графские развалины.

В самой церкви мы взгромоздились на каменные руины и рассказывали страшные истории по очереди. Откуда всплывали в нашем мозгу все эти истории, один Бог ведает. Озираясь по сторонам, многие на ходу придумывали легенды-страшилки. И каждый хотел поразить. Особенно когда в конце неожиданно издавался страшный звук, словно оживший покойник орал: «Отдай мне своё сердце!»

Два раза от страха мне хотелось рвануть с места изо всех сил в лагерь. У Светки нервы были покрепче, вот она и хватала меня за руки или за шею, останавливая таким образом мой порыв побега. После каждого рассказа Толик добавлял фразу из «Неуловимых мстителей»: «А вдоль дороги мёртвые с косами стоят, и тишина…» Он специально делал косыми глаза, как артист Савелий Крамаров, и открывал широко рот. Ловко у него получалось. После испуга все начинали ржать вполголоса, иногда переходили на громкий хохот.

Когда фантазии на страшилки иссякли, мы пошли выбирать самый яблоневый сад, где можно было поживиться мелкой кислятиной, от которой перекашивало рот. Но это нас не останавливало. Главное – сад чужой! Опять же забор надо преодолеть. Нарвать яблок и не разбудить хозяев. Это удавалось, но очень редко. Наша гвардия ничего не умела делать тихо.

В завершение ночного похода всем хотелось проникнуть на кухню, в деревянное строение на территории трудового лагеря. Зачем? Очень вкусно есть ночью остатки чёрного хлеба с крупными камешками соли. А если огурцы остались от ужина – это вообще праздник!

Дверь столовской времянки, построенной рабочими совхоза специально для трудового лагеря, всегда была закрыта на ключ. Ключ хранился у дежурного воспитателя. Учитывая то, что наш учитель физкультуры Анатолий Иванович был дежурным воспитателем накануне, ключ был у него. Решили провести разведку боем.

– Ребя, кто пойдёт за ключом? – спросил Вован шёпотом.

– А где он у него? – следом вопрошала Светка.

– Где? Где? В штанах, – прохрипел Толик.

– В смысле? – не унималась Светка.

– В его спортивных штанах, в кармане, – уверенно констатировал факт Толик.

– А где они? Эти штаны? – прошептал чей-то голос.

Толик как всезнайка пытался раскрыть все секреты нашего физрука:

– На спинке кровати висят. Я видел.

– А если они на нём? – спросила я, и все тихонечко захихикали.

– Ты чо, – возмутился Толик. – Он чо, не раздевается?

– А вдруг? Вот сегодня не захотел раздеваться и так лёг, в штанах.

– Правильно Ленка говорит, иногда он в штанах ложится, прямо поверх одеяла. Я видел, – со знанием дела произнёс Лёха.

Мы ещё немного посовещались и решили послать в разведку Толика и Лёху. Вован просился, его кандидатуру не одобрили, от него один бедлам.

Разведка приближалась к телу физрука на цыпочках. Мы следили за каждым их шагом через запотевшее окно. Наши носы расплылись по стеклу и изнутри напоминали пятачки хрюшек. Лёха это увидел и пальцем приподнял свой и без того курносый нос кверху. Было смешно, но мы терпели, потому что, заметив нашу мимическую игру, Толик показал всем кулак. Мы насторожились. Крючковатые фигуры мальчишек в темноте напоминали крыс из мультика про Нильса. Всех мучил вопрос, найдут они ключ или нет? Толик первым придвинулся к кровати физрука и знаками показал, что штаны на спящем. Было интересно наблюдать, как Толик хлопал себя по бокам, оттопыривал свои штаны и пальцем показывал на Анатолия Ивановича. Лёха зажал рот, чтоб не ржать. Мы тоже последовали его примеру. Еле сдерживая себя, мы общались на языке глухонемых. Знаками показывали Толику, чтоб залез уже быстрее в карман к спящему. Толик не решался и подталкивал к кровати Лёху. А Лёха упирался и размахивал руками. Из его вертолётных движений мы поняли, что он тоже боится.

– Кишка тонка, – вдруг в тишине проговорил Вован.

– Иди тогда сам, – прохрипела Светка.

– Иди, иди, – хором пропищали все девчонки.

И Вован тронулся в путь. Проходя мимо крыльца, он задел стоящие пирамидой вёдра. И тут заиграл ночной оркестр. Вёдра падали друг за другом, издавая глухой и сильный звук, который мог разбудить даже мёртвого. И заключительным аккордом стал гром от падающих швабр, которые выставили до утра для просушки. Весь шум был похож на выстрелы.

Лёха и Толик, услышав этот тарабам, рванулись с места. В темноте задели стул, который тоже с ужасающим грохотом свалился на пол. А мы стояли как вкопанные, будто нас привязали к этому месту. И вдруг заголосил, как труба, Вовчик:

– Шухер! Машка идёт!

Это был призыв к действиям.

– Смывайся кто может, ребя! – заорал Серёга, который до сего часа был нем как рыба.

Мы ломанулись в разные стороны. И вдруг громкий командный голос Марии Васильевны:

– Стоять! Все ночные лазутчики подходят ко мне! Немедленно!

Земля поплыла под нашими ногами. Убегать было бесполезно. И через минуту вся наша отчаянная команда стояла пред её очами. Она смотрела на нас так, словно была третьим фонарём на территории трудового лагеря. Подперев руками бока, Марья произнесла металлическим голосом:

– А ну марш по койкам! Завтра поговорим!

В окнах торчали головы наших одноклассников, проснувшихся внезапно. Кто-то выкрикнул: «А ну марш по горшкам!» – дублируя Марию Васильевну.

Она обвела и их взглядом:

– А это кому как нравится: по койкам или по горшкам. Меня кто-то ещё не понял?

И через секунду всё стихло. Она мгновение постояла, обвела взглядом всю территорию лагеря и зашагала уверенной походкой к себе в домик.

Утром мы ждали разборок. Но их не было. За завтраком стояла небывалая тишина. Все уткнулись в свои тарелки носами. Было понятно – вся экзекуция впереди. Только бы из лагеря не выгнали…

Потом все дружно поехали на поля. Километровые грядки призывно помахивали нам длинными сорняками. Все, кто пребывал накануне в ночном «дозоре», уселись рядышком, взяв себе по грядке на трудотерапию. А остальные взяли гряду на двоих или на троих, чтобы выполнить норму быстрее и отчитаться перед бригадиром.

Светка решительно заявила, что нам надо работать сегодня ударно, чтобы легче принять наказание и получить снисхождение. Я поддержала инициативу. И мы как кроты вступили в неравную схватку с сорняками. Никогда ещё никто из нас так ответственно не работал! Друг перед другом мы старались вырваться вперёд, складывая в межу вырванные из земли сорняки, высвобождая на свет божий ростки капусты. Рядом, кряхтя и глубоко вздыхая, прохаживался физрук Анатолий Иванович, который рьяно следил за тем, как качественно мы выполняем порученную работу. Мы изредка поглядывали на него, на его спортивные штаны и улыбались, вспоминая ночные похождения. Он заметил наши хитрые взгляды и сунул руки в карманы, словно защищая что-то ценное от наших глаз.

БМВ наблюдала за происходящим с самого высокого места, как Наполеон на Бородинском поле. Ей и подзорная труба была не нужна, она, как ястреб, и так всё отлично видела. Как мы, мелкие людишки-муравьишки, ползли по грядкам белокочанной.

Время пролетело быстро. Выполнив свои нормы, все, усталые, плелись в лагерь. На автомате мыли руки и ноги, переодевались и шли в столовую. Сегодня еда почему-то не радовала, хотя и было очень вкусно. Потом все разбрелись по спальням на отдых. Дневной сон здоровья необходим трудягам вроде нас. Конечно, были те, кто не спал. А мы, ночные разбойники, попа́дали от усталости и напряжения и уснули мёртвым сном.

Мне казалось, что я так крепко ещё никогда не спала. Сквозь сон слышно было, как кто-то пел «Дельфинёнка», любимую всеми лагерную песню о том, как маленький дельфинёнок попал под винт рыбацкого судна и звал на помощь маму-дельфиниху. Его покидали силы. Мать видела, как погиб её сын, и в отчаянии разбилась о корабль. Эту трогательную песню пели мы каждый вечер. Пели и плакали.

Я проснулась в ужасном настроении. Были какие-то неприятные предчувствия. С кислым лицом я нарисовалась на площадке, где играли в пионербол.

Появились другие виновники и нарушители ночного отдыха. С такими же скорбными лицами, как и у меня. Мы взгромоздили свои тела на лавочку и стали наблюдать за игрой. Орать и хлопать в ладоши не хотелось.

Мимо пробегала Танька с закрученным в трубу ватманом.

– Танька, стой! Чего это у тебя? – спросила Светка.

– Это ваш путь на голгофу.

– Чего-о-о-о? – хором протянули мы.

И она развернула огромный лист, где крупными буквами было написано: «Сегодня после ужина состоится комсомольское собрание. Явка всех строго обязательна. Повестка дня…» Мы прочитали и поняли: пришёл наш смертный час. Последние нотки прибывающего настроения, навеянные игрой в пионербол, улетучились окончательно.

Ужин также не принёс удовольствия. Все ждали собрания. Ясно – будет разбор полётов во сне и наяву. Ребята подбадривали:

– Не дрейфьте, всё будет в порядке.

– Машка с виду злобная, отойдёт.

– Из комсомола точно не выкинут. За что? За шухер?

– Держите хвост пистолетом! Поддержим, если что.

Нам нравился настрой ребят. Но предугадать, как пройдёт комсомольское собрание, не могли.

Наступил час расплаты. Все собрались в столовой. Гул, как всегда, наполнил небольшой зал. Мы, как на скамье подсудимых, в первых рядах. Марья с членами комитета комсомола в центре стола, покрытого зелёным сукном. На столе хаотично разбросаны какие-то бумаги. Графин с водой. Как без графина? И один стакан.

Я пыталась рассмотреть лицо Марии Васильевны. Но на нём, кроме возмущения, ничего не было написано. Она встала и металлическим голосом сказала:

– Комсорг, ведите собрание.

– Уже, да? – неловко переспросила Лариска, наш комсорг.

– А что ждать? Все в сборе. Начинай!

Лариска начала мямлить:

– Вчера… то есть, извините, сегодня… – Она делала неимоверно большие паузы. – Несколько комсомольцев, семеро…

– Семеро смелых! – кто-то выкрикнул с конца зала, и все громко заржали.

Мария Васильевна постучала ручкой по графину и твёрдым голосом произнесла:

– Прекратить мне там! Галёрка! Лариса, перестань тянуть кота за хвост.

– А то оторвёшь! – не унимался голос в дальнем углу зала. Хохот опять пошёл по рядам.

– Я последний раз предупреждаю юмористов. Обещаю, ваш звёздный час веселья и юмора пойдёт вторым вопросом собрания. Смелее, комсорг, не ты же по ночам шастаешь по территории посёлка. Такое впечатление, что ты была среди них.

– Нет, не была.

– Вот и давай посмелее, как ты это обычно делаешь.

– Я не могу, Мария Васильевна, у меня голова кружится. Сегодня солнце очень опасное было. Пекло! А я головной убор забыла. Вот и результат.

У нашего цербера округлились глаза. Видимо, она не ожидала такого разворота дела. Но мы-то понимали, что так ребята оттягивают время и ждут смягчения обстоятельств.

– Заболела, значит? – спокойно произнесла Мария Васильевна. – Хорошо. Я сама поведу собрание.

Она оглядела затихший зал. Как-то так крякнула, вроде ей что-то мешало в горле, и начала громким и внушительным голосом:

– Я понимаю, что вы все хотите прикрыть поведение своих друзей. С одной стороны, это похвально. Потому что надёжное плечо друга должен иметь каждый. А с другой стороны? Эта ночная зондеркоманда, не побоюсь этого слова, не просто нарушила покой лагеря, а покой целого населённого пункта!

И она развела руки в обе стороны и даже очертила в воздухе огромный круг. Словно мы нарушили покой целой страны. Всего Советского Союза. Потом она внимательно посмотрела на нас и спросила:

– А вот мне интересно, чья же это была идея?.. Ну?..

Мы молчали, как рыбы. Головы наши висели, как перед четвертованием. Я лично не помню, кто предложил.

А наш основной судья продолжала:

– Кто же, Лена? – обратилась она ко мне. – Кто?

– Я не помню, Мария Васильевна. Честно, не помню.

– Что? Память отшибло?

– Вышибло напрочь! Тут помню, тут не помню! – прокричал кто-то.

И вновь покатился смех по рядам зала. Я с удовольствием смеялась вместе со всеми. А Мария Васильевна, повысив тон, произнесла:

– А ну-ка хватит! Это комсомольское собрание, а не балаган.

Она так сильно ударила кулаком по столу, что графин стал пританцовывать и позвякивать. Воцарилась тишина.

– Уважаемые мои комсомольцы! Скажу всё, что думаю о том вопиющем случае, который произошёл предыдущей ночью. Мало того что эта группа так называемых комсомольцев самовольно ушла с территории лагеря, они подвергли своих воспитателей серьёзным испытаниям. Наши учителя заметили, что некоторых так называемых комсомольцев нет на месте.