Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

У графа же на душе творилось разное. Смерть графини он всё же почувствовал - как-никак жена была тихая и безропотная. Но день ото дня он замечал, что Мариана хорошеет, и в нём поднималась к ней живая нежность; ночью, ложась, он гнал её от себя - а назавтра, за общим столом, она возвращалась ещё сильнее. Дочь не отвечала ему ничем: была холодна, а когда по неизбежной надобности приходилось перекинуться парой слов - порой и резка. Это приводило графа в бешенство; потому ли, по старой ли привычке, он вернулся к своей беспутной жизни, и дом зажил прежним заведённым порядком - только ночную сцену с кинжалом граф не отважился повторить с дочерью.

Так прошло два с лишним года - для Марианы медленных, как два века. В один прекрасный день, вставая из-за стола после завтрака, граф сказал дочери:

— Я распорядился снарядить обоз. Собирайся: через неделю едем в асьенду.

Мариана вместо ответа наклонила голову.

В назначенный день прибыл обоз, то есть: тяжёлая карета шарообразной формы в белом полотняном чехле, три подменные упряжки мулов, вьючный караван мулов под поклажу и полтора-два десятка молодцов при мачете и карабинах, одетых в жёлтую замшу, на добрых конях. Так путешествовали асьендадо. Через два дня граф с дочерью и всем этим поездом миновали заставу Перальвильо.

В дороге - ничего примечательного. После трёх недель жары и пыли обоз, а с ним дон Дьего и Мариана, прибыл в асьенду дель Саус. Звонили колокола капеллы, жгли петарды, усыпали цветами въезд и двор; но в целом ранчерия встретила хозяина холодно и зло - люди не простили жестокой порки несчастного кучера. Граф это заметил. Однако за месяц красота Марианы, её нрав - гордый, но человечный и приветливый - и неизбежно завязавшееся общение с экономкой имения растопили предубеждение, и установилось относительное спокойствие.

У Марианы появились домашние заботы, которые её отвлекали; вольный деревенский воздух, прогулки - пешком, верхом, в экипаже - по бескрайним выгонам, сад и, главное, свобода заставили забыть мрачный особняк на улице Дона Хуана Мануэля. Нескольких лет хватило, чтобы она превратилась в статную женщину, доведённую до совершенства самой матерью-природой - раз уж графини не стало тогда, когда её поддержка и ласка были нужнее всего.

Так, без заметных происшествий, прошло немало времени - пока однажды в асьенду не въехал, в сопровождении пяти верховых, рослый крепкий парень, прокалённый солнцем, одетый в кожу и запылённый с ног до бровей.

Когда назавтра он явился умытым и в военном мундире, Мариана пригляделась - и решила, что это мужчина, что называется, видный и статный. Судьба её была решена.

Молодой человек был сыном управляющего асьендой. Он здесь родился; подрос - его отправили в коллегию в Мехико, а затем служить на границу, в горные гарнизоны-пресидио, под начало старого ветерана дона Хосе Хуана Санчеса. Из кадетов вышел в прапорщики, потом в лейтенанты - и к поре, о которой мы рассказываем, был уже капитаном. Получив отпуск, он приехал в Саус - провести несколько месяцев с отцом, с которым был давно разлучён. Увидеть Мариану и полюбить её было делом одним. Его судьба тоже была решена.

Управляющий, отец нового лица, которое мы имеем честь представить читателю, был старым слугой графского дома. Родился он в Мехико, в честной семье; по рекомендации к старому графу начал карьеру писарем асьенды дель Саус, поднялся до ключника при амбарах и наконец до управляющего - и столько лет вёл имение с таким умом и такой честностью, что снискал расположение дона Дьего, а временами, несмотря на весь его жёсткий и надменный нрав, умел им и управлять.

Сына, стало быть, приняли превосходно: посадили за хозяйский стол, отдали в его распоряжение лошадей и экипажи асьенды, обласкали как могли. Ранчерия диву давалась: дон Дьего словно разом переменился характером. Шли месяцы, и молодые люди - хоть любили друг друга и прекрасно друг друга понимали - держались с такой сдержанностью и таким тщанием, что дон Дьего, поглощённый любовными кампаниями в самой ранчерии и окрестных деревнях, не возымел и лёгкого подозрения.

В один из отъездов графа в Сомбререте - там у него была доля в руднике, и по этим делам он застревал недели на две-три - Мариана с женихом вошли вдвоём в контору управляющего.

— Дон Ремихио, - сказала Мариана без всяких предисловий, беря жениха за руку и заставляя подойти ближе, - ваш сын и я друг друга любим; скажу больше - мы любим друг друга очень. Я не знала и не видела никого, кроме моих кузенов - маркизов де Валье-Алегре, которые были мне противны, сама не знаю почему. Первый человек, на которого я посмотрела со вниманием, с которым узнала друг друга достаточно, решил мою судьбу. С ним - то же самое. Нам необходимо пожениться, и именно вы скажете об этом моему отцу.

Дон Ремихио онемел, как будто увидел привидение. В его воображении не могло уместиться, что его сын осмелился поднять глаза на графинечку - так её здесь звали, - на дочь его грозного хозяина.

— Ну же! Вы ничего не скажете, дон Ремихио? - продолжала Мариана самым естественным тоном. - Что вас так изумляет? Мы хотим пожениться и поженимся - что тут особенного? Говорите, ну, скажите хоть что-нибудь, а главное - обещайте: как только приедет отец, вы с ним поговорите.

— Но сеньора графинечка... - пробормотал взволнованный управляющий. - Вы разве его не знаете? Вы думаете, он допустит, чтобы мой сын - пусть добрый и честный - женился на графине? А ты, негодник, - продолжал он, силясь распалить себя гневом, - как ты посмел подумать... посягнуть... домогаться... ухаживать, плут, за дочерью сеньора графа, за барышней Марианой, которая выйдет - или которую папенька выдаст - за маркиза?

— Ничего против него, дон Ремихио, - перебила Мариана. - Если тут и есть виноватый, то это я, и одна я.

Жених порывался говорить, но Мариана не давала:

— Тебе сказать нечего. Помни, о чём мы условились. Отец тебя простит и поговорит с моим. А теперь - за стол: время ужина. Мы протопали по выгонам два с лишним часа, и у меня такой аппетит, что я съем целиком того ягнёнка, что в печи.

— Вдвоём! Вдвоём по выгонам, в двух лигах отсюда! - воскликнул управляющий, хватаясь за голову и падая в кожаное кресло у письменного стола. - Вдвоём, вдвоём! Что с нами будет, когда приедет сеньор граф!

Мариана и сын - Мариана прежде всего - утешили управляющего и повели его к столу. Жених с невестой отужинали на славу. Дон Ремихио не смог проглотить и куска хлеба.

Граф вернулся из Сомбререте через две недели. Всё это время Мариана и сын не давали несчастному дону Ремихио покоя и увещевали его на все лады, пока не вытянули слово: рискуя местом, а то и жизнью, он поговорит с графом - как только заметит, что тот в добром расположении духа.

Шли дни за днями. Наконец удручённый отец собрался с духом: однажды утром, отчитавшись перед хозяином по делам и видя, что тот не просто в духе, а весел, он начал с того, что почесал в затылке и стал потихоньку пятиться к двери.

— Ты хочешь мне что-то сказать, Ремихио? - спросил граф, наблюдавший эти колебания.

— Сеньор граф, это дело такое сильное, такое... такое... не знаю, как и сказать; скажу - а ваша милость, может, и убить меня захочет.

— Ну-ну! Что бы там ни было, сильное или слабое, - выкладывай сейчас же, - ответил граф, уже слегка меняясь в лице.

— Сеньор граф, да простит меня ваша милость: сказать я должен то, что мой сын хочет жениться.

— Ба! И только-то? - рассмеялся граф. - Это дело самое простое: поможем ему, сделаем хороший подарок. И столько предисловий, столько страху - ради этого! Ты же знаешь: ты старый служитель дома, я тебя ценю и люблю. Ну, и на ком же он хочет жениться?

Простодушный - чтобы не сказать глупый - управляющий решил, что дело сделано: граф, верно, что-то знает, может, сама Мариана его уже подготовила; словом, вообразил свою миссию оконченной.

— Ну же, - повторил граф, - на ком?

— На барышне Марианите, - ответил дон Ремихио с большим апломбом.

Граф подскочил и клещами вцепился в руку дона Ремихио. Глаза его метали искры, дыхание стало тяжёлым, ярость сочилась из всех пор.

— Значит, на моей дочери... на моей дочери?.. И он посмел, клянусь Богом!..

Дон Ремихио закрыл глаза и решил, что настал последний час его жизни.

Граф, оставив багровый синяк на крепкой руке старого слуги, произнёс голосом, который должен был долететь до тех далёких зелёных лугов, где ещё недавно объяснялись счастливые влюблённые:

— Нет! - и сделал дону Ремихио знак выйти.

Дон Ремихио вышел и, чуть не держась за стены, добрёл до своей комнаты и заперся - чтобы не объявлять жениху с невестой роковой исход своей миссии.

Наутро, рано, граф позвал дона Ремихио к себе.

— Нет-нет, не надо падать на колени - без этих бабьих фарсов. Слушай внимательно, что я скажу, - и это будет последнее доказательство моего доверия. Сей же час распорядись: пусть твой сын садится на коня, возвращается на границу и больше ногой не ступает в асьенду. Видеть его не хочу - потому что убью. Затем, когда твой сын уедет, велишь снаряжать обоз и везёшь Мариану в Мехико. По приезде рассчитаешь всех слуг-мужчин, кроме старого привратника: в услужении должны остаться одни женщины. Камеристка покойной графини будет управлять домом. Мариане передашь от меня: из своей комнаты не выходить, пока я не приеду. Важное дело не пускает меня ехать самому, но я полагаюсь на тебя. Смотри у меня!

Три недели спустя Мариана прибыла в Мехико - и осталась, как заживо погребённая, в мрачном дворце на улице Дона Хуана Мануэля.

Глава 8. Лагерь

— Времени у нас с избытком - отдохнуть, позавтракать и потолковать. Как только поднимемся на перевал, распорядись выставить на противоположном краю горы усиленный караул; войску - отдыхать при оружии, и пусть играют к котлу. Казначейство и женщины подойдут ещё не скоро, а без них - скверный обычай, но что поделаешь - лагерь толком не поставить, или солдаты останутся без еды. Ты знаешь, как я о них забочусь, - потому они и дерутся как мужчины, когда я ими командую. Не сомневаюсь, что ты поступаешь так же.

— Ты знаешь эту местность? - спросил офицер, которому отдавались эти распоряжения.

— Не очень. Она путаная и трудная; толком её знают только разбойники да индейцы-сыровары. Но в пятом линейном есть два капрала, которые года два тут промышляли; посадим их на коней, вечером объедем всю округу, и завтра мы с тобой сможем доложить о каждой тропке. Но смотреть в оба надлежит прежде всего тебе - об этом ещё поговорим.

— Хочешь, я поеду вперёд отдать приказания?

— Так будет лучше - и завтракать сядем раньше. Я двадцать часов не держал во рту ни крошки.

— А я, пожалуй, все тридцать. Шли мы крепко; только я к этому привычнее тебя.

Разговор этот шёл между двумя офицерами, которые на усталых, взмыленных конях медленно поднимались по склону горы, поросшей окоте, кедрами и пихтами, - в двух-трёх лигах в стороне от королевской дороги на Толуку; одним краем гора уходила в сьерру, другим словно замыкала обширную равнину Лермы. Один из офицеров подобрал поводья, тронул коня шпорой и уехал вперёд исполнять приказ. Второй - он был старшим - достал свои инструменты и, покуривая сигарету, продолжал подъём так неспешно, как хотелось его коню. Впереди, на высоте, поблёскивали ружья пехотных рот авангарда, а по сторонам, между стволами, шли солдаты, женщины, погонщики и мальчишки.

Через час усиленный караул стоял на месте, войско составило ружья в козлы, отдыхало и собиралось к котлу, а оба офицера, сидя на камнях под купой дубов, с аппетитом смаковали скромный завтрак и вязали дальше разговор, который вели дорогой о самых разных материях.

— Ты так и не досказал мне свои амуры и последние перипетии романа, который начинает складываться в твоей жизни. Мой-то длиннее: я во всём старше тебя.

Говоривший был человек лет тридцати пяти - сорока, смуглый и вдобавок обожжённый солнцем; глаза маленькие, но взгляд решительный и режущий; рот в тени чёрных густых усов; среднего роста, сухой, очень прямой, скорый и живой в движениях. Это был полковник Хуан Банинелли - известный суровой дисциплиной в частях, которыми командовал, и отвагой до дерзости в кампании. Шли на штурм форта - Банинелли шёл первым; давали ему оборонять позицию - он не отдавал её, пока из строя не выбывали три четверти его людей.

Второй офицер был Хуан Робреньо, лет двадцати пяти: высокий, крепкий и сильный во всяком члене, светлее лицом, чем его товарищ, с физиономией открытой и прямой. Он был подполковником пятого линейного полка, который в полном составе насчитывал тысячу штыков, имел отличную музыкантскую команду и маневрировал восхитительно - выучка Банинелли.

— На этот раз судьба мне благоволила - и, думаю, так пойдёт и дальше, - ответил Робреньо. - Два года я просился в линейную часть, и всё без движения, пока твоим влиянием я не добился своего - ровно в ту минуту, когда это было нужнее всего.

— Благодарить меня не за что, - сказал Банинелли. - Я всегда старался держать в полку храбрых офицеров, вот и всё. Только не вижу, чем это могло помочь твоим частным делам.

— Как это не видишь? Очень даже помогло. Мариану отослали в Мехико и держат дома, считай, взаперти; но это не беда - у меня есть способ с ней сноситься, а когда кончится эта кампания, - а она будет недолгой, - тогда...

— Да что за Мариана такая? Я не понимаю ни аза: ты наговорил мне столько всего и такого разного разом, что - если ты не спятил - изволь привести мысли в порядок.

— Мариана - дочь графа...

— Договорился наконец... теперь кое-что понимаю; продолжай.

— Граф пришёл в бешенство, когда мой отец попросил её мне в жёны, и приказал - если хочу уйти живым - сей же час отправляться на границу.

— И что же, ты его испугался?

— Не говори так, Хуан. Ты же понимаешь: со шпагой в руке я могу потягаться с графом, хоть он человек дерзкий и лютый. Но речь шла о моём отце и о Мариане. Что мне было делать? Я убрался из асьенды более чем спешно, шёл, как привык, днём и ночью, а в Лампасос меня ждал приказ следовать в Мехико. Я не теряя времени выправил маршрут и прибыл - под твоё начало. Мариана, как я сказал, на улице Дона Хуана Мануэля; отец мой, который сам её и отвёз, оставил у моей тётки - материной сестры - подробный рассказ обо всём, что случилось. Я рассчитываю на старых слуг: они ненавидят графа и обожают Мариану. Один из моих денщиков, привезённых с границы, снюхался с камеристкой: она даст знать обо всём важном и разыщет меня, где бы я ни был.

— И что ты думаешь делать? - спросил полковник.

— В положении, в каком мы с Марианой оказались, средство одно: пожениться.

— Повторятся сцены из асьенды.

— Наверняка, - ответил Хуан Робреньо. - Независимость не покончила с предрассудками: кастильские титулы в Мексике чванятся и надуваются, как при вице-королях.

— И тогда?

— Ты сам понимаешь: придётся жениться против воли графа.

— А невеста твоя отважится?

— Вполне. Она девушка решительная - характером пошла в отца. Выйдет из дому, и нас обвенчает капеллан нашего полка. Я рассчитываю, что ты мне поможешь.

— Душой и телом. Одно только: нужна лицензия правительства, а стоит её попросить - узнает весь свет.

— Женюсь без лицензии, а потом попрошу...

— Это мы уладим, - перебил полковник. - Ещё потолкуем. А сейчас надо разведать местность: оба капрала готовы, вон они едут.

— Как скажешь, - ответил подполковник. - А по дороге, на ходу, я расскажу тебе мои планы.

Оба командира сели на подменных коней, которые уже стояли наготове, и, сопровождаемые двумя капралами, знавшими местность, углубились в лес и скоро пропали в чаще.

Вернулись они уже глубокой ночью. Походные постели были готовы: бизоньи шкуры, синяя шинель и чемодан вместо подушки. Перед ними горел костёр, и возле, нанизанные на ружейный шомпол, жарились куски свежей баранины.

— Ну, наболтались мы, как попугаи, о приключениях и амурах, - сказал полковник, слезая с коня. - Перед ужином и сном поговорим о важных делах службы: я не хотел их трогать, пока не объедем местность... Ты хорошо усвоил позицию, которую занимаешь?

— Знаю её уже как свой чемодан.

— Превосходно. Тогда слушай мой план.

Подполковник отдал коня денщику и весь обратился в слух. Банинелли расхаживал, похлопывая себя по штанине хлыстиком, с которым не расставался ни пешим, ни конным.

— Этот Гонсалитос, о котором я тебе говорил дорогой, объявляет мятеж и отменяет мятеж, входит в Толуку и выходит из неё как к себе домой - и до сих пор потешался над всеми начальниками, которых правительство посылало его разбить. Я поклялся: надо мной он потешаться не будет. Он держит в вечной тревоге центральное правительство и губернатора штата, и, если хочешь знать, для меня прикончить этого болвана - не только долг, но и вопрос самолюбия. Я не вернусь в Мехико, пока не разгромлю его, не возьму и не расстреляю.

— Должно быть, этот Гонсалитос очень храбр, - сказал Хуан Робреньо.

— Пустяки, - ответил полковник. - Что у него есть, так это хорошо посаженная на коней братия - индейцы из деревень со склона вулкана: ходят они очень ходко, а при атаке рассыпаются и прячутся... И округу он знает отменно. Слушай мой план. Гонсалитос стоит между Икстлауакой и Толукой. В четыре утра я выхожу отсюда с шестью сотнями и форсированным маршем сажусь ему на хвост - и толкаю его к Толуке, где гарнизона нет. В Лерме стоит бригада с батареей. Как только я его достану, шлю нарочного к войскам в Лерму. Примет бой - окажется меж двух огней. Войдёт в Толуку - запрём его, и твоими силами, лермскими, морелийскими и моими возьмём в кольцо: в конце концов сдастся. А попробует уйти - пойдёт непременно этим местом, чтобы проскочить в штат Керетаро, не задевая Мехико. Тут ты берёшь его врасплох и рвёшь в клочья. Если силы его больше твоих - ляжешь костьми сам и положишь солдат, пока не подойду я; а я подойду скоро, потому что волей-неволей буду висеть у него на арьергарде. Понял меня?

— Совершенно, - ответил подполковник. - И имей в виду: даже если ты не поспеешь на подмогу, мне хватит этих четырёхсот ребят, чтобы с ним рассчитаться. Кто выбьет меня из этого леса - хоть с двумя тысячами?

— Рад слышать. И последнее. Я сказал: для меня эта кампания - вопрос самолюбия. Поэтому, отдав тебе приказ как командир, прошу как друг: послужи мне в этом деле. Ты знаешь мой характер и мой обычай. Поведёшь себя как подобает - можешь рассчитывать на меня во всём. Проиграем кампанию - разумеется, по твоей вине - расстреляю на месте, где бы тебя ни нашёл. Подумай; не согласен - завтра уезжаешь в Мехико под предлогом болезни, я выдам тебе паспорт по всей форме, а командование сдашь старшему из капитанов.

Вместо ответа Хуан Робреньо сжал руку своего полковника.

— Спасибо, - сказал полковник. - Больше говорить не о чем. Поспим немного: первый сигнал - в три, в четыре я выступаю.

И действительно: в четыре полковник уже ушёл с частью войск, а подполковник устраивал лагерь и службу.

Почти неделя прошла без всяких происшествий. В понедельник следующей Хуан Робреньо получил от Банинелли нарочного. На клочке бумаги значилось:

«Гонсалитос забрался на вулкан, вербует людей. Заставляет себя ждать - неважно. Я начеку, всё подготовлено; горячего пока не предвидится, однако - бдительность и ещё раз бдительность».

А в один прекрасный день, ранним утром, патруль - четверо солдат при капрале - привёл к командиру индейца-паренька с пустым коробом-уакалем за спиной и связкой восковых свечей в руке.

— Господин подполковник, - доложил капрал, беря под козырёк, - передовой пост на выходе с дороги задержал этого индейца: пытался проникнуть в лагерь, крался за стволами деревьев. Стало быть, эти индейцы - лазутчики, а ваше высокоблагородие определит, расстрелять ли их.

— Чего тебе было нужно, Хосе? - добродушно обратился подполковник к индейцу; тот, со шляпой в руках и потупленными глазами, ждал приговора: солдаты дорогой изрядно его застращали.

Индеец поднял глаза и подал командиру понятный знак.

— Патрулю - разойтись. Я сам допрошу этого индейца.

Капрал отдал честь по уставу, сделал пол-оборота налево и удалился с солдатами на пост.

— Ну вот, теперь говори что хочешь: конвой ушёл, и худого я тебе не сделаю.

Хуан не поверил в лазутчика - он решил, что человека прислал Банинелли.

— Смелей, не бойся. Говори: зачем шёл в лагерь, кто послал? Письмо несёшь?

Индеец внимательно изучил лицо Хуана, огляделся по сторонам и, утвердившись в том, что собирался сделать, поставил короб на землю, размотал хлопковый пояс и достал из его середины плотно сложенную бумагу.

— Кто тебе это дал? - спросил Хуан, беря свёрточек.

— Так хозяюшка из Мехико, с улицы Дона Хуана Мануэля. Я в тот дом сыры и масло ношу с асьенды Сан-Николас.

Сердце Хуана перевернулось, и он, сам не зная отчего, побледнел как мертвец.

— Возьми - и ступай вон туда отдыхать: ты мне понадобишься, отнесёшь ответ, - сказал Хуан, давая индейцу дуро. - Сможешь?

— Да, сеньор хозяин, как будет угодно вашей милости. Спущусь по дороге на асьенду Сан-Николас, заберу своё масло - и завтра к семи буду в Мехико, в том доме.

Индеец отошёл недалеко, сел под деревом и, достав из короба кукурузные гордиты, принялся отгрызать от них куски и смаковать с отменным аппетитом.

Хуан развернул свёрточек, пробежал глазами исписанные страницы - и воскликнул, рванув себя за волосы:

— Громы небесные! Сам ад ополчился на меня! Что делать? Как выбраться из этой западни? Так... спокойно... надо всё как следует обдумать; перечту это письмо ещё раз, не спеша...

Он бережно разгладил письмо, спрятал в карман, велел индейцу никуда не отлучаться, обошёл лагерь, отдавая распоряжения, и вернулся к себе, где денщик уже ждал его со скромным завтраком - Хуан к нему едва притронулся. Прилёг, попробовал уснуть - не смог; наконец, не находя себе места, поднялся, ушёл в сторонку и заново перечёл послание, которое так его потрясло.

Письмо Марианы, конечно, не было из тех писем, что, подобно письмам знаменитой Элоизы, могли бы служить образцом влюблённым всех веков. Напротив - оно дышало простотой и даже простонародностью. Как читатель уже видел, Мариана, хоть и дочь знатного дома, не получила никакого образования. Взаперти почти всю жизнь, то запуганная, то принуждаемая, а чаще отчаявшаяся из-за странного, сумасбродного нрава отца, она, встретив Хуана, пошла к нему с решимостью полной, с какой-то страшной дикостью - но безо всяких украшений и блеска, какими природный женский талант одевает происшествия любви. Среди прочих любопытных бумаг один старый друг хранит это письмо, которое, как будет видно дальше, попало в руки полковника Банинелли. Мы лишь переписываем его сюда целиком: оно не только даёт понятие о характере Марианы, но и содержит странные мысли о самоубийстве.

«Хуан! Не знаю, оставил меня Бог или ещё любит. Хотя Агустина (камеристка) хорошо объяснила мне, каким путём ты пошёл и как тебе писать, если что случится, - мы никак не могли дознаться, где ты. Но случаю было угодно, чтобы позавчера утром пришёл индеец-паренёк, который носит в дом масло и сыры с асьенды Сан-Николас-Перальта. Агустина спросила его, не видал ли он войска в стороне гор, а если видал - где его найти; словом, всё, что пришло в голову, лишь бы написать тебе наверняка. Не знаю, известно ли тебе: индейцы-сыровары ходят тропами, которые знают они одни, и добираются до Мехико вдвое быстрее любого, кто идёт королевской дорогой. Паренёк - живой и смышлёный - рассказал нам всё, что мы хотели; мы дали ему два песо, и он сказал: если ты не ушёл в другое место, он тебя разыщет и отдаст письмо в собственные руки. Кажется, он даже видел тебя на дороге и знает в лицо. Дай Бог, чтобы письмо до тебя дошло, - иначе будет страшно.

Мне пришлось уйти из дома на Дон-Хуан-Мануэль ночью, когда служанки разошлись по своим комнатам, а привратник крепко спал. Я в доме Агустины - ты его знаешь; а пришла я сюда потому... сам догадаешься: не было никакой возможности оставаться на улице Дона Хуана Мануэля ни днём больше.

Вот я здесь; отец приезжает такого-то числа - стало быть, в моём распоряжении неполных восемь дней. Если за этот срок я не стану свободной - и не вернусь в дом на Дон-Хуан-Мануэль так, чтобы никто не узнал (как не узнали о моём уходе), - я погибла; и не просто погибла, а погибла страшно.

Повторяю тебе: мне необходимо стать свободной. Стану ли? Не знаю.

Необходимо, чтобы ты приехал. Успеешь ли? Тоже не знаю.

Не одна смерть - тысяча смертей лучше этой пытки.

Почему отец не захотел выдать меня за тебя? Потому что ты сын управляющего, а он граф?

Тысячу раз прокляты графы и маркизы! Тысячу раз прокляты деньги - они только на то и сгодились, чтобы сделать меня самым несчастным созданием на земле!

Какой покойной жизнью жил бы отец - и мы с тобой: то в Мехико, то в асьенде, и вы с отцом вели бы дела дома... а вместо этого мы в самом горьком положении: прячемся и обманываем - не только отца, но слуг, родню, весь свет. И всё потому, что мы рождены неравными! Да какое же это неравенство? Я смотрю на тебя: молодой, статный, я сказала бы - красивый, с твоими большими усами и чёрными бакенбардами. Смуглее меня - вот и вся разница; да и то, может, потому, что ты обожжён солнцем. Голубая кровь! И моя и твоя - алые. А вышла бы я за кого-нибудь из кузенов, за голубую кровь, - он бы мне свадебным подарком положил кинжал под подушку, как сделал граф с моей бедной матерью, которая теперь на небесах...