Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

Карета у подъезда, ливрейные слуги, добрый стол - и тянуть время: вот вся их мысль и всё их искусство. Суд, по прошествии лет и лет, вынужден бывал давать делу ход - и вёл если не десять, то двадцать-тридцать тяжб, с которых кормилась и поилась большая часть адвокатов столицы.

Маркизы де Валье-Алегре долго были, как говорится, балованными детьми этого сельскохозяйственно-церковного банка. Семья жила на широкую ногу. Сезонами - то на одной, то на другой из своих асьенд, куда съезжались родня и друзья, и бывали дни, когда за стол садилось тридцать-сорок человек. На Пасху в Сан-Агустин-де-лас-Куэвас они развёртывали высшую роскошь нарядов и экипажей и не забывали спустить в игре свои двести-триста золотых унций. Ежедневно - открытый стол во дворце, а когда шла итальянская опера - две ложи в театре; и, чтобы не длить рассказа, не поминаем шесть-восемь мулов да столько же лошадей для выездов. Хорошая эта жизнь длилась, пока Капелланский суд, вместо того чтобы ссужать дальше, не потребовал спешной уплаты - и кончил тем, что подал в суд и добился ареста и продажи заложенных имений. Главой семьи был майоразго; но так как один закон расписал майоразго - первенцу половина имений, другая половина прочим братьям, - жили и тратили они сообща, не ведя счетов и не заботясь, хватает ли имений на роскошь и долги. Но с той минуты, как завязалась тяжба, в семью вошёл раздор: со старшего брата стали спрашивать отчёты, завели экономию, и вся семья, по мере сил и возможностей, занялась тем, чтобы отстаивать асьенды, на тысячу ладов тормозить ход тяжбы и пользоваться случаем распродавать скот и приплод. Когда адвокат начинал сдавать позиции, его бросали и брали другого - и так, перебрав за годы весь форум столицы, то рекомендациями, то вводя в процесс статьи столь нелепые, что непостижимо, как судьи их не отметали, они глотали время и ещё время. Но нет долга, который не платится, и нет срока, который не приходит: настал наконец страшный день, когда Верховный суд должен был решить - уже без обжалования - судьбу маркизов.

2

Войдём на минуту в трибунал.

Председатель тронул колокольчик, и секретарь начал оглашать производство - объёмистое, как и дело убийцы с улицы Регины и сообщников. Через час адвокаты, нотариусы, судейские, помощники и прочие праздношатающиеся, что от скуки ходят по судам, крепко спали; иные, удобно устроившись на скамьях и в креслах, храпели так раскатисто, что секретарю два-три раза приходилось звонить - велеть привратнику будить сонь или советовать им идти спать сиесту домой. Когда чтение, которого не слышал никто - магистраты и защитники тоже клонили головы и время от времени всхрапывали, - наконец кончилось, поверенный Капелланского суда встал и начал свою речь.

— Сеньоры магистраты, - сказал он голосом уверенным, как человек, убеждённый в грядущей победе, - чтения производства, которое вы только что выслушали со столь отменным вниманием, самого по себе довольно, чтобы вы составили точное суждение о деле; и если я явился докладывать перед трибуналом столь августейшим, то лишь во исполнение предписаний закона и дабы сторона, которую я защищаю, вполне убедилась в рвении, с каким я опекал её с той минуты, как она вверила мне защиту своих прав, попранных самым грубым и самым недостойным образом, - так что впору сказать, что мы находимся не в Республике, именующей себя либеральной, которую её псевдозащитники зовут образцом правлений, а в стране кафров или...

— К порядку, сеньор лиценциат, - сказал председатель с некоторой досадой, встряхивая колокольчик.

— Молю почтенных магистратов простить меня, если в жару импровизации могла проскользнуть иная фраза; намерение моё было лишь...

Председатель сделал лёгкое движение головой - дескать, удовлетворён, добрая воля оратора предполагается, - и тот продолжал:

— Вы узнаете, сеньоры магистраты, - если не узнали уже из только что прочитанного производства, - что речь идёт о величайшем скандале, какой только числится в анналах мексиканского форума.

Председатель протянул было руку к колокольчику, но выразительный взгляд оратора дал ему понять, что такая строгость излишня.

— Одиннадцать лет, сеньоры магистраты, минуло с тех пор, как была постановлена обеспечительная мера - оградить проценты и капитал, которые задолжали сеньоры маркизы де Валье-Алегре, и я не солгу, если скажу, что дело стоит там же, где в первый день! Одиннадцать лет, сеньоры магистраты, - для исполнительного производства, и ни шагу вперёд! Одиннадцать лет крючкотворства! Одиннадцать лет, в течение которых вводились статьи неосновательные и противные букве и духу законов, определяющих порядок исполнительных производств! Одиннадцать лет, сеньоры магистраты, - там, где хватило бы одиннадцати дней, если бы не злая воля, отличавшая всех поверенных маркизов де Валье-Алегре!

— Я никому не позволю обвинять меня в злой воле, - сказал дон Педро Мартин, вставая.

— К порядку, сеньор Сан-Габриэль, - перебил председатель, сильно встряхивая колокольчик.

— Я весьма далёк от намёков на моего почтенного коллегу.

Дон Педро Мартин наклонил голову в знак того, что удовлетворён, и Родригес де Сан-Габриэль продолжал:

— Никогда, почтенная Палата, я не желал, чтобы мне верили на слово, как бы ни просты были вопросы. Мои действия по гражданской части так пригнаны к законам и доктринам знаменитейших юрисконсультов, что не расходятся с ними ни на йоту, - оттого и обладают силой сокрушительной. Мне позволено будет прочесть несколько параграфов из «Фискального доклада» Гаваны - в доказательство того, с каким основанием я назвал скандальной тяжбу, длящуюся одиннадцать лет.

Никто не приметил, что сбоку залы, за креслами, стояла своего рода консоль с часами золочёной бронзы. На этом столике лежало десять-двенадцать томов, которые лиценциат Родригес де Сан-Габриэль спозаранку прислал и велел там разложить. Он взял том, озаглавленный «Фискальный доклад», и принялся читать. Через полчаса публика и магистраты спали снова - и на сей раз, хоть и храпели, колокольчик председателя не шелохнулся. Родригес де Сан-Габриэль воспользовался этим затишьем и тишиной, чтобы прочесть целые главы из разных книг, что там держал. Наконец он завершил красноречивой перорацией - довольно колкой и не в малой мере обидной даже для самих магистратов - и всей тяжестью опустился в кресло, довольный собой.

Тогда поднялся дон Педро Мартин - прямой и гордый - и голосом громовым, разбудившим аудиторию, сказал:

— Сеньоры магистраты! Если бы пустые доводы и слова, лишённые смысла, - недаром говорится, что их уносит ветер, - были вещью материальной и могли обращаться в пыль, немного усилий стоило бы мне обратить в пыль длинную речь моего почтенного коллеги; и пыли вышло бы столько, что Палата, магистраты и сам оратор оказались бы погребены - без надежды выбраться до конца дней. Какова дерзость, каков апломб: цитировать авторов и читать доктрины, которые прямо противоречат защищаемой им стороне и приходятся как по мерке в поддержку дела маркизов де Валье-Алегре! Прошу сеньора секретаря огласить четвёртый параграф страницы двести двадцать девятой «Фискального доклада».

Секретарь взял книгу, которую с некоторым отвращением протянул ему лиценциат Родригес де Сан-Габриэль, и прочёл:

— «Практика полезнейшая и благодетельная на сём острове (Гавана): когда имения должника превышают, и намного, покрытие закладных, созывается собрание для склонения сторон к соглашению, хотя бы дело находилось в последней инстанции».

— Этот параграф, сеньоры магистраты, мой почтенный коллега обошёл - и огласил те, что к делу неприменимы, умолчав о том, который магистраты только что слышали. Подумал ли кто созвать собрание? Потрудился ли кто хотя бы выяснить, могут ли маркизы выставить сумму почтенную, почти покрывающую просроченные проценты? Ничего этого, сеньоры магистраты. Старались об одном: унизить, оскорбить благородную старинную семью, которой отечество обязано отменными услугами...

Дон Педро Мартин продолжал в этом духе, с жаром защищая дурное дело маркизов; но посреди речи в воображение его внезапно вошли Касильда и Хуан: он подумал, что, может быть, в эту самую минуту их открыли и сам судья явился в его дом - схватить их и запереть в тюрьму. Он смешался, стал повторять доводы, потерял нить - и кончил, словом, дурно; так что сами магистраты и публика, знавшая его как красноречивого оратора, остались разочарованы. Родригес де Сан-Габриэль простился с ним приветливее прежнего, но с насмешливой улыбкой - как человек, говорящий: «Тяжба твоя проиграна, и выступил ты скверно».

Дон Педро Мартин понял это слишком хорошо; зал почти опустел, когда речь его пошла на убыль, и только приказчики маркизов ждали его у дверей - сказать несколько похвал и вручить золотой полумедио.

Когда, уже совсем поздно, он вернулся домой, всё было в порядке. Сёстры, зевая от голода, ждали его к обеду; Касильда с горничной толковали на кухне о дороговизне фруктов и припасов, а Хуан прилежно писал и читал испанскую грамматику в библиотеке.

Глава 36

1

Приметил ли дон Педро Мартин, слушая в столовой занимательный разговор Касильды и Хуана, те слова мальчика, которые мы назовём любовными, - сказать не берёмся; но факт тот, что уже неделю он думал, как бы их разлучить - так, чтобы шаг этот не показался насильственным ни сёстрам, ни самой Касильде; и в час привычного моциона по библиотеке он формулировал себе другой вопрос, на который ответить не умел: неужели я ревную?

Четверть часа он мерил залу кругами; слегка закружилась голова - он остановился и рассудил:

— Да, сомнения нет: признаки слишком явные, ошибиться нельзя. Некоторая ненависть к мальчишке; раскаяние, что принял его в дом. Жгучее желание глядеть на Касильду и говорить ей что-нибудь, что угодно, хоть глупость. Желание, чтобы и она мне что-нибудь отвечала и смеялась: не знаю, что со мной делается, когда я вижу этот язык - такой алый, такой тонкий - между двумя рядами зубов до того ровных, что тянет их потрогать - убедиться, что не вставные. Вдобавок мне неловко при сёстрах, когда речь о Касильде, и я чувствую, что краснею... Этого недоставало... Да и с какой стати мне считаться с сёстрами, какая у них, к дьяволу, власть надо мной? Две старые девы, которым не о чем тревожиться: я даю им всё, что нужно, и сверх того - на их милостыни и прихоти... Да, я хозяин своей воли, господин своего дома, и, если сёстры вздумают обидеться или посмеют сказать мне хоть слово поперёк, - съедут отсюда, и я останусь один с Касильдой.

Дон Педро Мартин после этого монолога продолжал прогулку по библиотеке - но стремительно, крупными шагами, словно его завели ключом, и с видимым волнением; наконец остановился перед десятком пергаменных томов, лежавших в беспорядке на столе, и, будто обращаясь к ним и советуясь, говорил:

— Ведь правда же - это не ревность? Мне ревновать - к уличной бабёнке, к первой встречной, к судомойке? Невозможно! Нет-нет; какое-нибудь иное чувство, только не ревность; а хоть бы и так - видит Бог! - продолжал он, крепко хлопнув ладонью по одному из пергаменов, - человек, воспитанный, как я, на вас, просиживавший целые ночи над мудрыми максимами ваших жёлтых листов, не даст собой овладеть чувству преходящему... да, весьма преходящему; а если оно не преходяще - Педро Мартин де Оланьета, асессор вице-королевства, занимавший высшие должности Республики, не даст победить себя низким страстям. Если то, что во мне, - ревность, я её одолею; а если любовь - одолею и её и сойду в могилу честным и чистым, каким был доныне.

Плоть - жадная до наслаждений и тленная - держала сторону Касильды; но душа, сильная и бессмертная, отметала всякую мысль, способную запятнать размеренную, правильную жизнь магистрата.

2

Он всё стоял в раздумье, уставясь в свои пыльные книги, когда дверь отворилась и без доклада ввалился маркиз де Валье-Алегре. Не здороваясь и безо всяких церемоний он снял шляпу, швырнул её на ворох бумаг и газет и рухнул в кресло.

— Вы уже знаете, лиценциат, - сказал он, выдохнув из лёгких всей грудью, - мы пропали, разорены вконец. Верховный суд единогласно решил в пользу этого ханжи и лицемера Родригеса де Сан-Габриэля. Поверьте, лиценциат: я не пускаю себе пулю в застёжку души только потому, что христианин и малость побаиваюсь ада; а иначе - можете мне верить - ноги бы моей больше в вашем доме не было, и вы сейчас помогали бы моей родне устраивать мои похороны, шить трауры, составлять описи, рассылать извещения - всю ту работу, что задаём после смерти мы, имеющие кастильский титул, будто мало войны, которую мы задаём миру при жизни. Но что толку крутить: между «застрелиться» и «жениться» я выбрал второе - оно, может, и хуже, да другого средства нет. Впрочем, я пришёл за вашим советом и мнением.

Лиценциат, тщетно порывавшийся перебить столь длинную тираду, дал ему кончить и выговориться - и сам успел отвести мысли от скользкого пути, которым они шли, и приготовить подобающий ответ клиенту.

— Нет срока, который не приходит, и нет долга, который не платится, сеньор маркиз. Мои сёстры и многие люди говорят, что испанские пословицы - это маленькие Евангелия, и ничего нет вернее. Я устал повторять вам: сколько бы я ни делал моей адвокатской наукой - а её у меня никакой, - рано или поздно мы должны были прийти к этому итогу, если вы не решитесь на сделку с Капелланским судом - на том основании, чтобы уплатить хоть половину или треть того, что вы должны процентов; но вы не захотели и меня не послушали.

— Хотел, лиценциат, как не хотеть и как не слушать вас - вы мой Соломон; беда в том, что не было у меня, не было, можете поверить.

— Не люблю мешаться в домашнюю жизнь, а в вашу тем паче, сеньор маркиз: помимо почтения к вашему дому, я вас лично уважаю; но не знаю, куда вы девали деньги от баснословного урожая кукурузы, что дали в прошлом году обе асьенды; полагаю, вышло за восемьдесят или сто тысяч песо, и, уплати вы половину этой суммы, - сегодня жили бы спокойно и не дали бы повода к громкому торжеству Родригеса де Сан-Габриэля; хоть я и бился в защите, дело было проиграно, сеньор маркиз, проиграно вконец: ни Папиниан, ни Юстиниан, ни Ульпиан - да что там, сам Цицерон не вытащил бы вас победителем.

— Что вы хотите, сеньор лиценциат: кутежи, дела житейские, которых не предвидишь, обязательства, что сваливаются вдруг. Всё, что я, как вы, верно, слышали, выиграл в последнюю Пасху в Сан-Агустин-де-лас-Куэвас, и ещё, много ещё - почти вся выручка урожая - ушло в одну ночь. Меня повезли в некий дом, очень тонный, очень важный; я не хотел, но меня обязали; там были девицы... вернее сказать, сеньоры весьма почтенные; началась игра, и, сами понимаете, при дамах я не пожелал отстать от прочих и запятнать свои титулы, - и всё пропало в ту проклятую ночь; я остался без песо, но, как Франциск Первый, весьма горд, что не дал согнуть себе руку. Впрочем, о том говорить нечего: прошло; остаётся одно - готовить отыгрыш.

— Это-то и будет хуже всего, - ответил дон Педро Мартин. - Я так и думал, что таков будет конец рассказа об этом бедствии, о котором я, правду сказать, не знал и о котором скорблю душою.

— Не бойтесь, - ответил маркиз. - Положение моё нынче таково, что я ничем не рискую: после приговора терять мне уже нечего. А что меня истинно возмутило - так это хитрая, предательская манера, с какой Родригес де Сан-Габриэль составил речь, задевая честь моего дома и семьи. Поверьте, лиценциат: не будь у меня на руках этого дела о женитьбе, я бы явился к этому Родригесу де Сан-Габриэлю прямо на дом и отвесил бы ему таких пощёчин, что он месяц пролежал бы в постели.

— Вам, верно, уже передали, - сказал дон Педро Мартин, - что за ответом в карман он не полез. Тяжбу он выиграл, потому что иначе быть не могло: будь судьи хоть деревянные, они присудили бы против вас; а вот в защите - тщеславлюсь думать - я разнёс его в буквальном смысле в куски.

— Правда; так мне и рассказывали, и это лишний повод крепить нашу старую дружбу. Вы отныне - управитель старинного и благородного дома маркизов де Валье-Алегре, и останетесь им на всю жизнь. Надо признать: если мы дошли до этой роковой черты, то потому лишь, что отступились от ваших советов.

Дон Педро Мартин почтительно, но с достоинством наклонил голову - поблагодарить за честь, оказываемую маркизом де Валье-Алегре, и тот продолжал:

3

— Право, не знаю, где у меня голова. Главная цель визита - поговорить с вами о моей женитьбе и уладить наперёд кое-что необходимое: это можете сделать только вы.

— Женитьба - при нынешнем состоянии ваших дел! По-моему, это безумие.

— На первый взгляд - да; а на деле совсем наоборот. Это единственное средство, какое я могу найти, и вдобавок, до известной степени, долг чести. Кое-какие неосторожные слова, обронённые мною в былое время, нынче меня обязывают, и я не вижу, как выйти с честью, если не решусь склонить выю под ярмо брака, примириться и войти в мир с Богом и Его Святой Церковью.

— И кто же невеста?

— Невеста далеко, изрядно далеко отсюда, и придётся отмерить немало лиг, прежде чем до неё добраться; это как раз одно из первых дел, которые вам предстоит мне устроить.

— Как? Неужто вы хотите, сеньор маркиз, чтобы я ехал искать вам невесту бог весть в какую даль?

— Нет, не то, сеньор лиценциат. Мне нужен выезд - такой, каким всю жизнь владели маркизы де Валье-Алегре: то есть упряжка серых мулов, упряжка вороных и упряжка гнедых на обратный путь. Двадцать слуг, хорошо конных и вооружённых, с заводными лошадьми; караван мулов в лучшей упряжи; дорожная карета с асьенды и обе коляски со сменными парами. Всё это вы должны вырвать для меня из когтей Родригеса де Сан-Габриэля. Я хорошо знаю графа. Не явлюсь я с этим парадом - не будет ни свадьбы, и прощай надежды и будущее.

— Но, сеньор маркиз, - перебил его дон Педро Мартин, - вы говорите со мной по-гречески; не понимаю ни слова: либо вы потеряли голову, либо моя не на месте.

— Всё поймёте, когда прочтёте это письмо; оно - ключ к тому, что кажется вам загадкой.

Маркиз достал из кармана сюртука толстую пачку бумаг и, порывшись, вручил лиценциату одну.

— Читайте вслух, лиценциат, - сказал маркиз, - нам надо говорить и обсуждать: там есть фразы, которые мне не очень по вкусу, и я, пожалуй, способен отступиться и послать всё к дьяволу.

Дон Педро Мартин вынул письмо из конверта и прочёл:

«Асьенда дель Саус, ноября, и прочая.

Родственник!»

— Не находите ли вы, лиценциат, что начало простовато, чтобы не сказать грубо? Ставит одну дату - без моего имени и титулов; но продолжайте.

Лиценциат продолжал:

«Я решил выдать Мариану. Её просил у меня богатый горнозаводчик из Сомбререте, и бумаг у него хватает - доказать, что он происходит от одного из готских королей; но, несмотря на это, я предпочту, чтобы имя моего дома породнилось через союз с домом Валье-Алегре. В былое время вы сделали мне намёк, который я не принял во внимание, ибо Мариана была слишком молода. Ныне она в возрасте, чтобы принять состояние и стать главою благородной семьи.

Если вы дадите этому письму иное толкование - чему я не решусь поверить, - это станет поводом скрестить шпаги: рука у вас сильная, дух - дух дворянина, и потому предупреждаю заранее: любое разногласие, какое возникнет между нами по этому случаю, разрешится не иначе как оружием.

Храни вас Бог на благо вашей семьи и доброго имени, что завещали вам деды. Ваш родственник,

граф дель Саус».

— Но это письмо - скорее вызов, чем что-либо иное, - сказал дон Педро Мартин, дочитав.

— Очень рад, что вы так его оцениваете. То же подумал и я, - ответил маркиз.

— Что за человек! - продолжал лиценциат. - Каков от природы, таков до могилы, как говорит моя сестра Пруденсия. Самое странное, самое сумасбродное, что можно вообразить. Со мной он был - как риза Христова: ни разу ни дурного слова, ни кислой мины; я служил ему в делах верой и правдой, и он платил мне щедро; но оставим это. Что вы намерены делать?

— Я уже сказал: жениться на кузине Мариане; и не оттого, что боюсь её отца, - но мне было бы тяжко проткнуть его шпагой или убить. Ваша оценка письма точнейшая: либо женюсь, либо дуэль; предпочитаю жениться - тем более что это спасает меня от разорения. Граф в отношении капиталов стоит превосходно. Асьенды его не заложены и отлично управляются этим стариком доном Ремихио - тот выжимает из них тысячи песо в год. Есть у графа, сверх того, старая камеристка донья Агустина - вы её знаете: не отказывая ему в деньгах, когда просит, она умеет копить так, что, когда он думает, что в кассах нет ни песо, у доньи Агустины есть двадцать или тридцать тысяч. Единственное, на чём граф терял, - горные дела; но как раз один из рудников Сомбререте, где у него пять паёв, стоит в самой отчаянной бонансе. Судите сами: наследство Марианы по покойной графине не должно быть ниже четырёхсот тысяч песо. Это уже кое-что - заткнуть дыру, которую пробил нам Родригес де Сан-Габриэль.

— Имейте в виду, маркиз, - сказал лиценциат, - что женитьба - на всю жизнь. Деньги приходят и уходят; к тому же вы не остаётесь ни бедным, ни разорённым вконец, как думаете; а брак - железный ошейник, который разбивает одна смерть.

— Железный ошейник - отлично сказано, сеньор дон Педро Мартин; но железный ошейник с полумиллионом песо носится вполне сносно. Правда, я слыхал кое-что о кузине Мариане - чему верить не захотел; да и это убийство Тулес, крестницы Агустины, малость запятнало герб дома: весь свет говорит, что этот разбойник - как и иные, кого я знаю, - из графских любимцев, а от человека столь сумасбродного всего можно ждать; но я на всё решился, а в этом мире надо уметь вовремя прикрывать глаза.

— Против поведения графинечки я доныне не слышал ничего, сеньор маркиз. Полагаю её доброй и добродетельной, как её покойная мать. Характер жестковат - вот и всё; но должна же она хоть чем-то походить на отца.

— Ещё бы мне не знать! - ответил маркиз. - Но я берусь её исправить - сделать её нрав сладким, как мёд; замужество сильно меняет женщин. Кого я опасаюсь - так это графа; не из страха телесного: в дуэли я бы его убил наверняка - в шпаге ему со мной не тягаться; но хороши бы мы были, если бы я заколол отца собственной жены. Такие вещи не для людей света - они хороши для театра. Во избежание всякой случайности план у меня готов. Когда граф в Мехико - я уезжаю на асьенды с кузиной, то есть с женой. Когда граф на асьендах - мы в Мехико; и во всяком случае я не поселюсь в доме на улице Дона Хуана Мануэля: к нему у меня решительное отвращение с тех пор, как умерла графиня. Но к делу, к сути, сеньор дон Педро, мы отвлеклись. Я хочу, чтобы вы, через ваши добрые связи с канониками, добились, чтобы мне оставили выезд полностью, как я сказал, и чтобы я мог, если сочту нужным, прожить в господском доме асьенды год; остальное пусть забирают всё, пусть продают - лишь бы я не выглядел изгнанным.

— С выездом, сеньор маркиз, думаю, трудности не будет - можно составить комбинацию и выкупить его; а второе почти невозможно: кто купит имения, захочет, и по всему праву, вступить во владение. Сделаем что можно; и потом, я уже сказал: вы не так выброшены на улицу, как думаете. У богатого, когда он беднеет, остаётся больше, чем у бедного, когда он богатеет, - как говорит донья Доминга де Арратия; с ней так и вышло. Посмотрим - если только вы не продали и не подарили чего-нибудь без моего ведома.

— Ничего, ничего я не делал без вашего ведома, сеньор лиценциат.

— Тогда, сеньор маркиз, у вас остаются: великолепный дом, где вы живёте с семьёй; пулечное ранчо в Льянос-де-Апам, дающее тридцать песо в день; четыре закладные, приносящие семь тысяч песо процентов в год; разные бумаги на правительство, которые, считая всего по восемь процентов, стоят под пятьдесят тысяч; и ранчо Санта-Мария-де-ла-Ладрильера - оно почти ваше: под него через меня ссужены деньги лиценциату Лампарилье для доньи Паскуалы.

— Правда, всё это остаётся за мной свободным, сеньор дон Педро; да ещё драгоценности - они оценены в восемьдесят тысяч песо; только часть их в ломбарде.

— Составим, если угодно, комбинацию.

— Какую хотите - лишь бы поскорее уладили мои дела, чтобы я мог пуститься в путь, добраться до асьенды графа и жениться. Вот ответ, что у меня уже написан. Одобрите - опущу в почту, выходя.

Маркиз снова достал из кармана пачку бумаг и, переворошив её два-три раза, нашёл ответ.

— Пачка, что я таскаю в кармане, стоит тысяч пять песо - то есть моим кредиторам: это письма и разные счета, и всё это надо оплатить до отъезда из Мехико; но не будем терять времени - вот мой ответ графу, читайте.

«Родственник!»

— Видите: обхожусь с ним, как он со мной; продолжайте.

Дон Педро Мартин продолжал:

«Родственник!

Вместо обмена ударами шпаг вы скоро увидите меня на вашей асьенде - пожать вам руку и повергнуться к ногам моей прекрасной кузины Марианы, чью руку принимаю с величайшим почтением и радостью; и дом маркизов де Валье-Алегре отметит как день счастья свой союз с наследницей благородного графа де Сан-Дьего-дель-Саус. Засим приветствует вас ваш родственник