Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

5

В одно из тех ранних утр, когда тьма вступает в борьбу со светом, что исподволь поднимается из-за гор, дон Педро Мартин сел в постели принять серебряный поднос, который подавала ему Касильда, с чашечкой горячего пенистого шоколада.

— Знаешь, девочка, что бы тебе распахнуть мне окно настежь? Спать не хочется; употреблю время на чтение заметок (то были заметки к судебной записке по тяжбе маркизов де Валье-Алегре).

— Как прикажете, сеньор лиценциат, - ответила Касильда и, поставив поднос на тёплые колени хозяина, побежала в конец комнаты раздвинуть занавеси и отворить балконные двери. Заторопилась она так, что бахрома её ребосо - а им она была укрыта плотно - зацепилась за щеколду, и ровно в миг, когда дверь отворилась, ребосо упало на пол и открыло трепещущий, ошеломительный бюст Венеры. Дон Педро остолбенел; удар сильнее, чем от электрической машины, пробежал по его нервам от затылка до большого пальца ноги; чашка и стаканы заплясали на серебряном подносе, и быстрое невольное восклицание сорвалось с его губ; но он тут же овладел собой, а Касильда - она не успела даже сменить рубаху, потому что на соборе уже ударили зарю, - подобрала как могла своё ребосо, закуталась до шеи и тоже сделала вид, будто хозяин ничего не видел.

Это видение - словно из Элизия греков, - явленное внезапно и нежданно в таинственном свете первых утренних часов и будто нарочно оправленное между двумя занавесями красного китайского дамаска, отпечаталось в мозгу старого адвоката, как выжженное огненным резцом. Давняя невеста донья Луисита, Исабель Рендон, некие девицы со Второй улицы Санто-Доминго, которых он, случалось, навещал, - всё стёрлось; густая пыль лет и забвения похоронила навсегда эти обыденные прозаические призраки. Небесное видение, явившееся между занавесями дамаска, - вот единственное, что стояло у него перед глазами и что в последующие дни мерещилось ему между тесными строками заметок к судебной записке по делу маркизов де Валье-Алегре.

Но дон Педро Мартин был человек твёрдой добродетели и умел властвовать над страстями. В следующие утра он приветливо отвечал на «доброе утро» Касильды - и не смел на неё взглянуть; а вот воображением своим не владел: оно ему не подчинялось, и он всё видел меж занавесей ту обольстительную картину, что явилась ему, когда он велел отворить балконные двери.

Что за случайность! Провидение Божие? Нет, это - нет; Провидение Господне не могло устраивать вещей, в которых не было ничего святого. Однако случайности, следовавшие одна за другой, ворочались в голове адвоката и нарушили безмятежное однообразие его жизни.

Когда завтрак был подан, дон Педро Мартин сел, по обыкновению, во главе стола и беседовал с сёстрами как ни в чём не бывало, - так что те не узнали ни о нечаянной сцене с ребосо, ни о разговоре Касильды с Хуаном; а когда донья Доминга де Арратия явилась справиться, как ведёт себя её рекомендованная, они рассыпались в похвалах, признаваясь, что, правду сказать, сроду не держали служанки такой хорошенькой и опрятной, и раза три-четыре повторили, что целомудренный Иосиф - распутник и чудовище рядом с их братом доном Педро Мартином.

Когда донья Доминга откланялась, лиценциат позвал сестёр в библиотеку, с осторожностью затворил дверь и сказал:

— Хочу сделать вам одно наставление. Ни под каким видом не отсылайте на улицу ни Касильду, ни мальчика Хуана. У меня есть на то причины, и в своё время, если сочту нужным, я их открою.

— Завтра суббота, день исповеди. Она пойдёт с нами в собор.

— Нет; и этого нельзя. Неделя пройдёт без исповеди и без воскресного причастия; а на следующей - посмотрим.

Сёстры настаивать не стали, но удалились, приговаривая:

— Что же это за секрет такой? Почему он не хочет, чтобы Касильда выходила на улицу?

Глава 34

1

Лиценциат дон Педро Мартин в тот день из дома не выходил. Вечером, по счастью, не случилось ни одного гостя; его прогулка из конца в конец библиотеки длилась два часа вместо одного. Но что это была за прогулка - истинная Голгофа для строгости и прямоты старого правоведа, воспитанного в чистом христианстве и во дворце испанских вице-королей!

— Неужели это любовь - то, что я чувствую к этой женщине, столь же обольстительной, сколь несчастной?

Таков был вопрос, который он задавал себе на каждом круге по библиотеке; и после десяти, после двадцати кругов, задав его себе столько же раз, ответить он не мог.

— Какой стыд! Какой срам! Человек моих лет, асессор вице-королевства, судья Республики, поверенный чуть не всей знати Мехико - влюблён в бабёнку, в судомойку: ведь эта девушка, в конце концов, всего лишь кухарка. Нет, это невозможно; а было бы возможно - того не потерпел бы доктор, выпущенный Университетом, дон Педро Мартин де Оланьета. Эх, иметь бы веру, светскость и развязность дона Флорентино Конехо! Но не из той глины меня Бог лепил. Прочь, прочь эти мысли - и подумаем, как спасти этих несчастных.

И вместо того чтобы думать о несчастных, сидевших в тюрьме, - видение, оправленное в занавеси красного китайского дамаска, вставало перед ним, живое, свежее, искусительное, словно ребосо Касильды вот только что зацепилось за щеколду балкона. Колета и Пруденсия, удивляясь, что брат ходит по библиотеке дольше положенного, зашли его проведать.

— Ничего, ничего со мной, - ответил он им. - Перебираю в голове судебную записку по запутанному делу маркиза де Валье-Алегре. Оставьте меня пока в покое; и снова наказываю: ни Касильду, ни мальчика на улицу не посылать.

Сёстры, слепо слушавшиеся главу дома, вышли из залы старых книг слегка озадаченные, но веря, что брат и вправду занят делом маркиза де Валье-Алегре.

— Любовь ли это? Любовь ли?

Такова была неизменная тема до одиннадцати вечера. Часы, что протекли до весёлых колоколов зари, показались ему веком. Касильда отворила ширму спальни и явилась с серебряным подносом и шоколадом...

Решение, которое дон Педро Мартин принял, вставши, было такое: иметь скромную беседу со своим преемником и коллегой доном Крисанто Бедольей.

2

После завтрака он вышел, лёгкий и бодрый, как двадцатилетний, и взял курс на суд.

— Коллега, - сказал он Бедолье, здороваясь самым сердечным образом, - нескромность, а может, и одолжение. Я хотел бы прочесть здесь дело нескольких предполагаемых преступников - по убийству на Регине.

Крисанто, занятый делом о краже безделушек из двух «шкафов» Портала торговцев, вскочил с места, едва увидал почтенного коллегу, осыпал его любезностями и усадил в собственное кресло.

— Уж не думаете ли вы, сеньор коллега, что дело составлено дурно или что приговор?..

— Никоим образом; а и думал бы - поостерёгся бы соваться в дела вашего суда. С каким правом? Это простое любопытство адвоката; если есть неудобство - легко откажусь от того, что можно назвать чистым капризом.

— Никакого неудобства; напротив, вы делаете мне одолжение. Я адвокат начинающий и уж никак не криминалист: не было времени отдаться этим наукам; а место это я принял по многим настояниям Президента Республики и сеньора министра юстиции, которым не мог отказать. Меня обязали - и деваться было некуда: вышла бы обида всему правительству и самому Верховному суду. Я принял - и имел счастье или несчастье, что через несколько дней случилось преступление, наполнившее ужасом весь Мехико, и что следствие вести выпало мне. Вот увидите: я допросил пол-Мехико, но в конце концов сумел открыть виновных; вот увидите.

Договорив эти слова, заставившие старика улыбнуться украдкой, Бедолья позвонил, и вошёл служащий.

— Принесите мне дело убийцы с Регины и сообщников.

Служащий скоро вернулся с тремя пухлыми связками бумаги - листов этак на две тысячи.

— Этого и за месяц не изучить, - сказал дон Педро Мартин.

— Сами знаете: соломы много. Обыски, показания без важности, гербовые формальности - вы лучше меня знаете это бесполезное и запутанное делопроизводство; но вы сумеете выбрать одну суть и то, что вам любопытно. Вон там напротив стол, стул и угол без сквозняка.

— Превосходно, и очень благодарен вам за эту любезность, сеньор коллега; но с условием: вы продолжаете работать, будто меня здесь нет.

— Условлено, сеньор коллега.

Бедолья устроил старого адвоката за свободным столом, положил перед ним объёмистое дело и продолжал с нотариусом текущие бумаги, поминутно советуясь с множеством книг, которые доставал с полки, - чтобы коллега видел: перед ним магистрат с весом, не выносящий постановления, не опершись на закон или доктрину знаменитейших криминалистов.

Дона Педро Мартина придавил один вид этакой громады, и было у него искушение бросить чтение и уйти домой - наслаждаться покоем методической жизни, так шедшей его летам и положению; но он вспомнил - несчастный! - что дело идёт о Касильде и Хуане. Смирился и начал листать. Но пробило три пополудни. Бедолья убрал книги, писарь - свои производства, и хроменький служитель вошёл с ключами - запирать суд.

— Я просмотрел и прочёл только самое существенное, - сказал дон Педро Мартин, - и вижу, что раньше восьми дней мнения себе не составлю.

— Вот увидите: не было недостатка ни в деятельности, ни в проницательности - как допросить свидетелей и подсудимых и поймать их в силок.

— Да, в самом деле; и по тому, что я прочёл, - ответил дон Педро Мартин, - вы скорее похожи на судью, годами правящего судом, чем на новичка, как вы говорите со скромностью, которая делает вам честь.

— Ваша любезность, сеньор коллега, любезность и только. А что у меня есть - так это удача: меня любят. Вы не представляете, как меня любит Президент. Едва адъютант обо мне доложит - двери настежь, и он беседует со мной о своих кампаниях, о выигранных сражениях... Вы не представляете... по случаю этого дела я лично хотел ему доложить... и он очень настаивает, чтобы преступники были повешены. Будут просить помилования - и не получат; я в этом совершенно уверен.

Беседуя так - Бедолья, к месту и не к месту, всё преувеличивал милость, которой пользуется у главы нации и министров, - они дошли до дверей дома дона Педро Мартина и простились, условившись, что тот придёт завтра к одиннадцати продолжать чтение.

Дон Педро Мартин сел за стол и ел мало и молча. Озабоченность и печаль читались в нём с одного взгляда.

Сёстры пристали с расспросами. Он ответил, что всё его внимание поглощает записка по делу маркиза де Валье-Алегре.

3

Целую неделю у него не было иного занятия, кроме как являться в условленный час в суд и читать бесчисленные листы, из которых состояло дело; и с величайшим изумлением он узнавал, по мере продвижения, что судья всего лишь применил к подсудимым суровые кары, установленные испанскими и мексиканскими законами - применимыми за отсутствием уголовного кодекса, которого не существовало. Бедные женщины и мужчины, схваченные в доходном доме, в ужасе от тюрьмы, сбитые с толку угрозами писаря и вконец одурманенные каверзными вопросами судьи, начали с запирательства, продолжили противоречиями и кончили тем, что валили вину друг на друга, обвиняли себя в том, о чём и не помышляли, осыпали друг друга бранью при свидетелях в час показаний - и так запутали дело, что самый искусный защитник не разгадал бы логогрифа, содержавшегося, в сущности, в стольких исписанных листах. Защитник, чтобы отделаться, ограничился четырьмя строками - просил снисхождения виновным; а фискал в четырёх строках требовал всем высшей меры. Допрошено было множество свидетелей - с квартала Регины, из Сан-Анхеля, с квартала Сан-Пабло, отовсюду. Одни отказались показывать, не желая себя связывать; другие по злобе показали против - и держались своих лживых россказней даже перед обвиняемыми; третьи, тёмные и желавшие отделаться, чтобы их не таскали, отвечали «да» на любой заданный вопрос, - так что, по одной из роковых случайностей, во многих пунктах показания свидетелей сошлись с показаниями предполагаемых преступников. Лишь энергичная старушка, что поставляла сласти в дома графа дель Саус, маркиза де Валье-Алегре и графов де Сантьяго и по приказу судьи, с согласия владельца дома, продолжала исполнять должность смотрительницы - и даже сумела сдать опустевшие комнаты, - всякий раз, как судья её вызывал, на все каверзные вопросы отвечала одно и то же:

— Сеньор судья, вы человек учёный и добрый; но вы творите великую несправедливость, и мне нечего ни отвечать, ни доказывать сверх того, что я сказала с самого начала: я женщина честная, живу своим трудом - варю сласти и разношу их в дома очень богатые и очень почтенные, которые могут засвидетельствовать моё поведение; а не хочу я ни адвокатов, ни защитников, ни сплетен: мой защитник - Бог. В тот день, когда сеньору судье будет угодно послать меня на виселицу, пусть только велит известить - и я приду, как прихожу всегда, когда меня зовут, хоть бы у меня и варенье пригорело, как намедни случилось: заторопилась в суд и оставила на огне. А коли положено меня покарать и мне умереть - на то воля Его Божественного Величества, и мне остаётся лишь покориться Его высшим судам; так что, сеньор судья, если приказаний больше нет, - с вашего позволения, я пойду: у меня сироп на огне, а я бедная и не могу покупать сахар каждый день.

Судья, видя, с каким спокойствием и уверенностью говорит эта добрая женщина, отпускал её и в ходе процесса тревожил как можно меньше.

Дон Педро Мартин - с навыком адвоката, уставшего изучать и вести дела куда запутаннее того, что выпало Бедолье, - хватался за голову, возвращаясь домой; и он признал, без тени сомнения: судья-новичок, невежда в праве и без всякого опыта, имел известный талант к путанице и интриге. Желая, как говорится, блеснуть и отработать лесть прессы и внимание министра юстиции - тот считал его человеком большого веса в своей округе и хотел употребить на ближайших выборах, - он то запугивал арестованных, давая понять, что, скажи они правду, их оправдают, то задавал им притом вопросы столь каверзные, что, отвечая, они, вместо того чтобы обелиться, признавали себя действующими лицами событий, какие им и не снились в злополучном доходном доме. В сущности же Бедолья сумел разведать почти всю жизнь Эваристо и был убеждён, что главными подстрекателями убийства были Касильда и ученик.

4

Когда дон Педро Мартин дочитал дело и наносил последний визит в суд, он захотел понять, чего держаться, - и поостерёгся сказать коллеге Бедолье, что́ он на самом деле думает о производстве.

— Кончили наконец, сеньор коллега? - сказал судья, заметив, что дон Педро Мартин приводит связки в порядок и перевязывает лентой.

— Кончил; и уверяю вас: нужен весь запас терпения, отпущенный нам, адвокатам, чтобы взвалить на себя такое дело.

— И как оно вам? Благосклонное мнение человека столь учёного преисполнило бы меня гордости.

Дон Педро Мартин, наклонив голову в благодарность за похвалу, ответил:

— То, что следует из производства, и то, что предписывают наши действующие законы, даёт материал для приговора; но так, сразу, не изучив вопроса, мне кажется: пока не схвачен настоящий убийца и другие, кого полагают сообщниками, следовало бы соблюсти известные формальности, без которых нет достаточного основания...

— Знаю, что вы мне скажете, коллега... и вы тысячу раз правы, - перебил Бедолья, наклоняясь к его уху и понижая голос, - но что вы хотите: пресса жалуется на отсутствие безопасности на дорогах, на улицах, в самих домах, и я замечаю известную склонность к тому, чтобы поскорее было хотя бы двое-трое повешенных - удовлетворить общественное отмщение; вот с этих и начнём; а главное, повешенная женщина произведёт большой эффект: мне говорят, уже много лет не вешали женщину, - и вот увидят, что Бедолья умеет подвязать штаны и отправит в Мискалько женщину так же, как мужчину. Что до убийцы - он у меня, почитай, в руках. Укрылся на асьенде дель Саус. Судье Дуранго уже поручено его взять, и крепко отписано губернатору и главнокомандующему. Что до мальчишки-ученика, что помогал убивать и кромсать свою хозяйку, - след потерян. Он угодил в приют за кражу на рыночной площади. В приюте, где, не зная, какой он пройдоха, ему оказали доверие, он стакнулся с лавочниками-гачупинами - красть каждый месяц половину припасов. Потом нарочно уронил гроб, где лежал дон Хосе Мария Карраскоса: тот если не от болезни умер, так чуть не умер от удара - больше месяца пролежал. А оттуда - только его и видели. А вот кто у меня, как говорится, в кармане - так это давняя полюбовница убийцы... Я шёл по её следам так, как ей и не снилось. Женщина опасная, сеньор коллега: прехорошенькая, глаза - и чёрный волос такой обильный, что мог бы служить ей платьем; льстивая, вкрадчивая; но мне это нипочём: я не из тех, кого обольстит хоть сама богиня Венера. Последнее время она служила в доме некой доньи Доминги де Арратии, что с Темаскальтепека; а сегодня же мне скажут, где она живёт и в какие часы её застать; её допросят - и мы узнаем, где эта пресловутая Касильда. Уверяю вас, коллега: чем она красивее, тем суровее я с ней обойдусь - пусть публика знает, кто таков Бедолья; а раз уж мне навязали это проклятое место, исполню как добрый, как говорят испанцы.

Дон Педро Мартин, уже вставший уходить, хотел что-то ответить - но в глазах у него помутилось, недопереваренный завтрак подступил к горлу, и смертельная бледность исказила его лицо. Бедолья это заметил.

— Вам дурно, коллега; сядьте, глоток вина поможет; писарь - он завтракает в суде, дом у него далеко - всегда держит что-нибудь про запас.

Дон Педро Мартин опустился в кресло; иначе было нельзя: комната потемнела, и он видел одни чёрные и красные пятна. Бедолья вернулся с рюмкой хереса. Тот отпил несколько глотков, оправился и сделал над собой сильное усилие, чтобы не выдать себя.

— Никуда мы, старики, не годимся, коллега, - сказал он, возвращая пустую рюмку самым естественным тоном. - Чтение этого дела меня утомило. Не так было десять лет назад: я просиживал ночи за занятиями, и трёх-четырёх часов сна хватало, чтобы встать свежим, как латук. Головокружение прошло - уже пустяки. Небольшая диета поправит меня совершенно.

— Пошлю за каретой, - сказал Бедолья.

— Спасибо, не нужно.

5

Обменявшись ещё десять-пятнадцать минут ничего не значащими словами о дурноте и головокружениях, дон Педро вышел из суда и, не теряя ни минуты, направился к дому доньи Доминги де Арратии; та, по своему обычаю, уехала по делам и визитам и не возвращалась раньше шести: она завела моду завтракать и обедать по-французски.

Ожидание показалось дону Педро Мартину веком, и в голову ему засело, что, может, в эти самые минуты её уже допросил какой-нибудь тайный агент Бедольи и жилище Касильды открыто. Он решился ждать, нарушив весь свой распорядок, и уже с наступлением ночи явилась, сильно усталая, добрая донья Доминга.

— Учтивости в сторону, - сказал ей дон Педро, не слушая ни ласковых слов дамы, ни её извинений за поздний час. - Если здесь или на улице вас спросят о служанке, которую вы так рекомендовали моим сёстрам и которой мы очень довольны, - отвечайте: вы дали ей рекомендательную бумагу, как водится и как она заслужила добрым поведением; но в каком доме она устроилась - не знаете, а скорее полагаете, что она уехала в Тулансинго, где у неё торговля ребосо. И ни шагу в сторону, сколько бы ни спрашивали. Выучите урок как следует и повторите его вашему супругу - на случай, если станут спрашивать его. Смотрите не оплошайте: одним неосторожным словом вы погубите добрую женщину. А нарушите эти наставления - мне придётся, с большим сожалением, прервать добрые отношения, которые вы вели с моей семьёй, и делами вашими я больше не займусь. Придёт время - я открою вам причину, по которой делаю вам это наставление.

Донья Доминга де Арратия - она, помимо искренней привязанности к лиценциату, чтила его за лета и учёность - обещала исполнить всё, как если бы то приказал ей духовник; и то же сделает её муж.

Дон Педро Мартин удалился и вошёл в свой дом почти довольный; сёстры ждали его с нетерпением.

Вечером, в час привычной прогулки по библиотеке, старый адвокат нашёл наконец время обдумать то щекотливое и ужасное положение, в которое внезапно, в считаные дни, поставили его случайность, судьба или Провидение.

Разговор, подслушанный в столовой, доказал ему, что мнимые преступники, осуждённые на тюрьму и на смерть, совершенно невиновны; и человек, как он, верующий и совестливый, раз уж волею Провидения узнал правду, не мог допустить смерти, бесчестья и мученичества этих несчастных. Но как быть? Нужно, чтобы перед правосудием предстали Касильда и Хуан - те, кого он взял под защиту и укрывает у себя в доме. Хуан и Касильда могли бы оправдаться; он сам дал бы им искусного защитника, и, поскольку ничего им не докажут, их отпустят; но для начала им пришлось бы сесть в тюрьму, а он разыграл бы доносчика на тех, кому сам же покровительствовал, - и притом был уверен, что они невиновнее самих соседей. Положим, он решился бы предъявить своих подопечных - что скажет публика? Каких только толков не пойдёт? Касильда так обольстительна - что скажут злые языки и сама лёгкая пресса, часто зловредная, вечно жадная до сплетен, баек и скандалов, которыми держат любопытство подписчиков и продают отдельные номера? Но пусть бы он и решился на этот шаг - какой вес имело бы свидетельство мальчишки, ославленного, по справкам и свидетелям, человеком сквернейших нравов, и женщины, которую чуть не за руку ловили, когда она с любезным обворовывала сады Сан-Анхеля? Пепе Вильяр и лиценциат Боканегра до сих пор кипели и не забыли, как их лишали лучших груш и испанских слив, с таким трудом привитых в их садах. И потом - как ему, у кого перед глазами стояла эта греческая Венера, явившаяся на заре меж занавесей балкона, согласиться, чтобы она шла в гнусную тюрьму объявлять, что была полюбовницей убийцы? Лишь он, слышавший из-за окошка столовой своего рода генеральную исповедь, мог засвидетельствовать её невиновность, её доброе поведение и, если угодно, самую её добродетель: с тех пор как бессовестный Эваристо вышвырнул её, она жила честно, своим трудом. Как всё это доказать? Как спасти заодно и злополучного мальчика, гонимого судьбой, на которого навалили гору клеветы и лжи?

Колета и Пруденсия уснули; Касильда и Хуан, каждый у себя, полные сомнений, но доверясь доброте покровителя, тоже отдыхали; один старый лиценциат всё ходил из конца в конец библиотеки, и, когда он заметил, что свечи догорают, было около трёх утра. Он поспешно улёгся - ждать шоколада, который с первым ударом утреннего колокола приносила в его спальню прекраснейшая и несчастная Касильда.

Глава 35

1

Внушителен и великолепен был зал Верховного суда. В глубине - помост, почти накрытый балдахином алого бархата с золотыми галунами; большой стол с парчовой скатертью, письменный прибор и серебряный колокольчик; а на спинке, в золочёной раме, - герб и подлинная рукопись учредительного акта Республики. Вокруг стола сидели три магистрата и секретарь - все в зрелых летах, очень важные и строгие; у иных на чёрных фраках красовалась медаль первой поры независимости. Помост, больше метра высотой, отделяла от публики грубоватая балюстрада красного дерева в римском стиле. Лесенка, устланная бархатными коврами, вела на этот своего рода трон. Остальную часть зала - с кессонным потолком в клетках зелени и золота - занимали скамьи и кресла для публики; на стенах, разбитых на панели резными молдингами, тоже золотыми и зелёными, были написаны фресками, в натуральную величину, Правосудие, Вера, Милосердие и Твёрдость.

Когда дон Педро Мартин де Оланьета вошёл - строго одетый в чёрное, шагом величавым, прямой, довольный собой, размеренно наклоняя голову в знак приветствия, - по публике прошёл гул: зал был полон. Он поднялся по лесенке, поклонился трибуналу и занял одно из кресел справа.

Через десять минут другой гул - похожий на гул пчелиного роя, поднимающегося с куста огуречной травы, - возвестил прибытие другого знаменитого адвоката, дона Хуана Родригеса де Сан-Габриэля, одетого столь же строго, но с меньшим изяществом: фрак сидел на нём мешком, а панталоны ложились заметным валиком на лаковые сапоги. Куда более приветливый и общительный, чем дон Педро Мартин, он раздал несколько улыбок, щурился, проверяя, не попадаются ли по пути знакомые, кому кивнул, кому пожал руку - и, живо взбежав по шести ковровым ступеням, сел рядом с доном Педро Мартином, едва наклонив голову перед коллегой; тот отвернул свою в другую сторону, чтобы не отвечать на поклон, который был почти оскорблением.

Слушалась в этот раз знаменитая тяжба маркизов де Валье-Алегре с Капелланским судом. Поскольку заведение это кончилось вместе с Законами о реформе и церковной секуляризацией, объясним в двух-трёх строках, что такое был Капелланский суд. Банк с капиталом в десять-двенадцать миллионов песо, который не выпускал билетов, не держал ни портфеля, ни текущих счетов, ни отделений - никаких этих модных финтифлюшек, что в одночасье дают трещину, а то и «Панаму», что хуже всего: сам Иуда не лопался с таким треском. Богатым аристократам там была открыта касса: десять, двадцать, тридцать тысяч песо доставались легко - под залог асьенды, из шести или пяти процентов годовых. За теми тридцатью - ещё десять, ещё тысячи, и так пока не выпросят и не получат денег больше, чем стоила асьенда или асьенды, отвечавшие по долгу. Заполучив эти суммы, они укладывались спать и больше не платили ни песо процентов; а когда сборщик уж очень наседал или грозили судом - пятьюстами или тысячей песо улаживали дело и получали отсрочки.