Полная версия
Раздаётся второй колокол. Гир сразу кладёт совок. На соседней полосе возвышается пять корзин смешанной земли и кучка металла размером с две ладони.
— Всё, — говорит Сил. — Договор был до колокола.
Я распрямляюсь. Бок тянет, ноги затекли, в глазах от ламп плавают тёмные пятна. Возразить нечем: по скорости я проиграл больше чем вдвое.
Тея тем временем раскладывает снимки один за другим. Первый — пустая поверхность. Второй — пуговица и ткань. Третий — граница серого слоя. Затем ставит перед собой мешки и сверяет номера с записями писаря. У пятого мешка останавливается.
— Здесь три фрагмента одного сосуда, — говорит она. — На снимке их четыре.
Гир ругается, опускается на колени и начинает искать. Сил хватает его за плечо.
— Не топчи квадрат.
Ещё вчера он сам велел бы перевернуть землю лопатой. Сейчас произносит слова зло, словно это я подложил их ему на язык.
Лот берёт пустую коробочку, подносит к корзине с верхним заполнением и трясёт. На дне сухо цокает керамика. Четвёртый осколок уехал вместе с землёй, потому что совок вышел за границу серой полосы. Мелочь, каких в любом отвале тысячи. Но снимок поймал потерю, а журнал показал, где искать.
Тея кладёт фрагмент к остальным. Края сходятся. Сил смотрит на соседние пять корзин, где медь отделена, а всё прочее уже смешано, и медленно проводит ладонью по седым волосам.
— До третьего колокола, — говорит он. — Один квадрат. Если начнёшь фотографировать каждую пылинку, я тебя сам положу рядом с рейкой для масштаба.
Керт открывает рот, но Тея ставит на журнал вторую печать.
— Метод продлён, — говорит она. — Основание: проверяемая полнота описи.
Сил усмехается без радости. — Поздравляю, Корин. Ты выиграл ещё два часа в чужой яме.
— У археолога других призов почти не бывает.
Лот поднимает из пыли черепицу с номером, бережно вытирает её рукавом и кладёт точно к краю квадрата. Уже не потому, что я велел.
***К третьему колоколу руки у всех красные от глины, зато порядок уже работает: Гир снимает слой, второй человек носит землю, Лот меняет бирки, писарь ведёт опись, Тея — пластины и измерения. Я слежу за границами и стараюсь не делать всё остальное. Когда провисает шнур, хочется переставить штырь; когда Тея проверяет высоту, подсказать место для рейки. Приходится помнить: один человек не может одновременно копать, снимать и видеть весь участок. В пещере я тоже был прав насчёт распорки — и всё равно оказался под плитой один.
Сил замечает, что я перестал ворчать, и настораживается.
— Устал?
— Думаю.
— Лучше устань. От мыслей начальства люди чаще остаются без пальцев.
Он суёт мне хлеб с солёным салом и присаживается на балку. На соседней полосе металл уже унесли к весам, а двое рабочих сидят без дела перед кладкой, которую Керт запретил трогать. Наш квадрат всё ещё даёт работу.
— Если приёмщик не примет эти мешки, — говорит Сил, кивнув на обмазку и кости, — я продам ему твою куртку.
— Она дворовая.
— Поэтому цену не жалко.
— А если примет?
— Тогда завтра сделаешь четыре квадрата. Людей у меня десять, а тебя одного не хватит.
— Мне и сегодня меня не хватает.
После этого Гир сам просит второй шнур для соседней полосы. Не сетку — только границу между заполнениями. В чужой яме метод распространяется не убеждением, а страхом потерять целый горшок в общей корзине.
Ниже серой прослойки грунт снова краснеет, но теперь в нём нет угля. Он плотный, с мелкой известковой крошкой и редкими раковинами. Тея растирает щепоть между пальцами, просит снять крупный план и записывает, что слой мог быть строительной подсыпкой. Я добавляю в журнал знак вопроса. «Мог быть» — хорошая формулировка. Она не стыдится незаконченности.
У основания тёмной стены появляется край плоской плиты. Шнур проходит над ней наискось, и Гир предлагает вынуть плиту целиком: подцепить ломом, освободить сразу половину квадрата. Сил уже оценивает, куда поставить людей, но я чищу стык кистью. Плита уходит под нижний камень стены. Это не мусор, а постель, на которой стоит фундамент. Вытащим — и получим быстрый ответ на вопрос, умеет ли Слой Основания падать.
— Не трогаем, — говорит Тея раньше меня. Она опускает отвес и проверяет положение шва. — Расчищаем край, нагрузку не снимаем.
Сил показывает ладонью, что услышал. Ни спора, ни взгляда в мою сторону. Доверие до нас ещё не дошло, но порядок команд уже появился.
Гир меняет совок на деревянную лопаточку. Плотный грунт приходится снимать тонкими стружками. В нём попадаются два железных гвоздя, кусок синей глазури и маленькая костяная пластинка с круглым отверстием. Каждый предмет остаётся на месте до снимка. Лот уже не лезет руками; он угадывает, какая понадобится бирка, и кладёт её за шнуром. Только один раз ошибается слоем, сам замечает и перечёркивает знак, не переворачивая черепицу чистой стороной.
— Испорчена, — говорит писарь.
— Исправлена, — отвечает Лот, подражая интонации Теи.
Она поднимает бровь. Сил прячет улыбку, наклоняясь к мешку.
До нижней плиты остаётся толщина пальца, когда из грунта показывается круглая зелёная кромка. Я сначала принимаю её за вторую пуговицу. Потом вижу правильную окружность, ровный ободок и крошечные насечки по краю.
— Стоп.
На этот раз никто не спрашивает зачем. Гир отнимает лопаточку, Лот зовёт Тею, писарь готовит новую строку. Даже Керт, вернувшийся с приёмщиком, останавливается за шнуром и не достаёт щипцы.
Предмет лежит плашмя, почти касаясь плиты; дальний край уходит под нижний камень стены. Над ним нет рыхлой норы, корней или трещины. Плотная красная подсыпка продолжается со всех сторон, а тонкая корка извести соединяет её с постелью фундамента. Если монета провалилась сюда позже, след должен быть. Я его не вижу. Это не значит, что его нет.
Тея снимает общий план, затем просит меня расчистить круг на ширину ладони. Кисть идёт медленно. Зелёный налёт остаётся на грунте тонким венчиком. Под монетой обнаруживается тёмное пятно, но не пустота — металл окрасил землю. Я зарисовываю положение, отмечаю нижнюю плиту, известковую корку и оба гвоздя. Только после этого Тея подводит под край узкую лопаточку и поднимает находку вместе с комком грунта.
Монета бронзовая, чуть меньше земного рубля. На одной стороне башня с зубчатым колесом вместо солнца, на другой — три короткие линии и отверстие в центре, пробитое после чеканки. Края одинаковой толщины, насечки ровные. Не ручное литьё.
Тея вытирает не поверхность, а только маленький участок обода. Её ноготь замирает.
— Что?
Она поворачивает монету к свету. — Дворовая чеканка Слоя Меди. Такие метки ввели после объединения мастерских.
— Насколько после основания этой стены?
— По принятой хронологии — примерно через восемь столетий.
Лот присвистывает. Писарь перестаёт писать. Сил переводит взгляд с монеты на тёмную стену, затем на шесть меловых лучей над ней.
Керт первым возвращает лицу скуку. — Рабочий потерял мелочь при позднем ремонте.
— Возможная версия, — говорю я.
— Тогда запишите её и продолжайте.
— Какую часть? Про потерял или про ремонт?
Он щурится. — Монета моложе стены. Значит, попала под неё позже.
— Или стена моложе, чем написано. Или нижнюю часть перекладывали. Или монету повторно использовали как подвеску — отверстие есть. Или мы не заметили ход, трещину, строительный шов. Пока у нас один предмет и пять способов ошибиться.
— Вы только что спорили, что грунт целый.
— Я сказал, что не вижу нарушения. Если хочу быть правым любой ценой, этого достаточно. Если хочу понять, придётся проверить весь край плиты.
Тея смотрит на срез. — И вторую половину стены.
— И соседний квадрат. Одна монета меняет дату только в газетах.
Приёмщик за спиной Керта держит складные весы и пачку жёлтых квитанций. Он просит опись, почти не заинтересовавшись монетой. Русских слов в моём журнале не понимает, зато планы, цифры и исправления читает без перевода.
— Квадрат закрыт? — спрашивает он.
— До основания стены — да, — отвечает Тея. — Четверть у стены оставлена для проверки подсыпки, отмечена на плане. Все изъятые предметы привязаны к снимкам.
— Потери?
— Один фрагмент ушёл в корзину и возвращён до смешения. Записано.
Приёмщик находит перечёркнутый номер и начинает считать не только металл: взвешивает обмазку, сверяет число гвоздей, складывает четыре осколка горшка. За каждый мешок ставит на листе знак.
Керт теряет терпение. — Это строительное заполнение. За него нет премии.
— За отдельные предметы нет, — соглашается приёмщик. — За полностью принятый участок полагается сменная доля. Если опись сойдётся со складом.
— Половина дня потрачена на один квадрат.
— В квитанции нет графы «раздражение заказчика».
Тея знала о правиле — возможно, поэтому дала мне время. Сил тоже знал, но при дворовом порядке всё неценное уходило в отвал раньше, чем появлялся приёмщик.
— Если склад найдёт недостачу, долю снимут завтра, — предупреждает тот.
— Не найдёт, — говорит Лот.
Сил берёт его за ворот и отодвигает от квитанций. — Молчать научись раньше, чем отвечать за чужие мешки.
Приёмщик отрывает десять полосок и пробивает на каждой полный ряд отверстий. Гир рассматривает свою на свет. На соседнем участке металла нашли больше, а квитанции вышли неполными: смешанное заполнение склад не обязан разбирать.
Сил подходит ко мне последним с полным талоном. Благодарить он не собирается, и правильно: я поставил под риск его заработок, а окупился только к концу смены.
— Завтра четыре квадрата, — говорит он.
— Завтра сначала проверим, где продолжалась подсыпка.
— Четыре квадрата с подсыпкой.
— И две камеры. И больше бирок.
— Бирки вырежет Лот.
Парень кивает. Сил велит сначала отнести мешки и не потерять номера. Рабочие смеются. Не надо мной и не вместе со мной — где-то рядом. Для первой смены достаточно.
Монету Тея укладывает в маленькую жестяную коробку вместе с неочищенным грунтом. Писарь ставит печать на крышке, Сил — знак свидетеля. Керт требует отправить находку в Палату с остальными предметами, но Тея отделяет две фотографические пластины и одну вкладывает в свой тубус.
— Оригинал уйдёт по закону, — говорит она. — Изображение и полевой журнал останутся на участке до проверки соседнего квадрата.
— Ваш журнал?
— Наш, — отвечает Тея и протягивает толстую книгу мне. — Он прикреплён к штрафному контракту. Вынести за пределы двора нельзя.
Книга тяжёлая, пахнет маслом, плесенью и старой бумагой. На первых страницах записано, сколько рукавиц съели прежние смены и куда делись два мотка каната. Достойное начало для документа, который ещё может испортить удобную хронологию.
***После последнего колокола Нижний двор меняет работу. Дневные клетки уходят вверх, ночные спускают балки и уголь. Сил делит людей на завтрашние четвёрки, Гир точит деревянные лопаточки. Я остаюсь у лебёдочной будки: журнал нельзя унести, а незаконченная запись действует хуже боли в боку.
Тея переводит мои заметки для полевой описи. Между нами лежит снимок: тёмная стена, нижняя плита, круг монеты и две линии шнура. При боковом свете известковая корка над находкой выглядит непрерывной.
— Если это поздняя подкладка под старую стену, должен быть край ремонтного вмешательства, — говорю я. — Если монета попала через трещину, увидим канал. Если её положили при строительстве, неверна либо дата монеты, либо дата стены.
— Четвёртая версия: предмет подбросили сегодня.
— Все, кто входил в квадрат, есть на снимках. Но да, запишите. Обидно станет, если вы перестанете проверять.
Она закрывает чернильницу и разминает пальцы. На среднем осталась красная полоса от шнура. — Керт уже отправил в Палату сообщение, что чужак нашёл невозможную монету под Слоем Основания.
— Я не говорил «невозможную».
— Поэтому следом ушла копия вашей записи. Я добавила шестую версию: ошибку определения монеты.
— Хорошая версия.
— Мне она не нравится.
— Поэтому хорошая.
За стеной будки проходит клеть, стол дрожит. На снимке огни вдоль шнуров отвечают слабой янтарной полосой. Я сначала думаю, что свет отразился от лампы, но линия поворачивает к журналу, охватывает мой рисунок и замыкается на фразе, которую Тея только что перевела: «официальная последовательность требует проверки».
Сетка возникает перед глазами резко. Ближний край стола проваливается вниз, дальний наклоняется ко мне. Я сжимаю сиденье здоровой рукой и жду, пока буквы соберутся в окно.
ПОЛЕВОЙ КАТАЛОГ
Наблюдение принято: предмет сохранён в контексте.
Доступна регистрация гипотезы: официальная последовательность нарушена.
Основание: 1 независимый признак.
Достоверность при регистрации: низкая.
Подтвердить?
Ответ уже сформулирован моими словами. Каталог ничего не объясняет и не показывает прошлое; он предлагает поставить печать на том, что очень хочется считать правдой. Одной монеты достаточно для газетной сенсации, служебного скандала и моего тщеславия. Для хронологии — нет.
— Нет, — говорю я.
Тея замирает с карандашом. — Что вы видите?
Я читаю окно дословно. На последней строке свет держится, словно система ждёт, когда осторожность устанет. Я повторяю отказ. Буквы гаснут, глубина возвращается не сразу; снимок ещё несколько секунд кажется лежащим под столом.
— Каталог согласился с вашей версией, — говорит Тея.
— Он согласился, что я могу её зарегистрировать.
— Разница невелика.
— В ней обычно помещается вся ошибка.
Она смотрит на запечатанную копию снимка, которую утром отправят вслед за монетой. Потом перечёркивает в своей строке слово «нарушена» и пишет рядом: «проверяется». Старое слово остаётся читаемым.
В сушильной комнате Лот спорит, что четыре квадрата требуют шестнадцати бирок, Сил требует сделать двадцать и впервые за день никто не обсуждает, стоит ли вообще размечать яму. Завтра мы откроем соседний участок и проверим край подсыпки. Возможно, монета провалилась в трещину. Возможно, стену подводили позже. Возможно, Палата ошиблась честно — такое тоже бывает, хотя реже, чем любит утверждать Палата.
Я закрываю журнал только после того, как записываю все версии. На обложке остаётся красный след от пальцев, между страницами — копия плана, а первая гипотеза, которую мне предложил новый мир, так и не получает подтверждения. Пока у неё есть одна улика и слишком удобный ответ. Значит, завтра придётся искать вторую.
Глава 4. Находка без цены
Двадцать бирок Лот вырезает ещё до первого колокола и раскладывает на перевёрнутой корзине так торжественно, будто перед ним не черепки с насечками, а жалованье за месяц. Вчера он клялся, что шестнадцати хватит на четыре квадрата; сегодня принёс двадцать три, потому что Сил велел сделать двадцать, а останавливаться на ровном числе парень, видимо, считает дурной приметой. На трёх последних бирках насечки идут вкривь и вкось. Я молча переворачиваю их чистой стороной, кладу рядом с остальными и натягиваю первый шнур от выбоины в тёмной перемычке.
— Испорчены? — спрашивает Лот.
— Пока нет. На них ещё ничего не записали.
Он ухмыляется и садится на корточки, придерживая катушку коленом. Повязки с ладоней сняты, но поперёк правой тянется свежая красная полоса. Кисть он держать не просит — после вчерашнего понял разницу между инструментом и наградой. Зато каждый раз, когда шнур провисает, успевает посмотреть на меня раньше, чем Сил замечает. Люди быстро усваивают порядок, если однажды получили за него полный талон.
На пластине штрафного контракта сереют уже две ячейки. Двадцать восемь остаются тёмными. Правый наручник Тея снова закрепляет на кожаной петле у пояса, проверяет защёлку и отдаёт мне журнал. За ночь его не пытались подменить, только вложили между страницами копию вчерашнего снимка и тонкую бумагу с печатью Палаты. Я читать её не могу, но по выражению Сила вижу: хороших новостей там меньше, чем воска.
— Монету признали монетой, — говорит Тея, устанавливая складную рейку у края первого квадрата. — Чеканка Слоя Меди, датировка предварительно подтверждена. Положение находки Палата объясняет поздним вмешательством, не отражённым в старой описи.
— Как удобно, что неотражённое вмешательство не обязано оставлять следов.
— Обязано. Поэтому нам разрешено проверить ещё три квадрата вдоль фундамента.
Сил пересчитывает людей и хмурится. — Вчера говорили четыре.
— Первый уже открыт. Три новых.
— Вчерашнюю яму мы утром дочищать будем или словами закопаем?
Тея проводит ногтем по нижней строке распоряжения. — До третьего колокола участок должен быть передан «Вертикали». Драгоценный металл и светящийся камень изымаются сразу. Остальное — после полевой фиксации, если она не мешает сроку.
— Значит, мешает, — заключает Сил. — У срока есть Керт, у фиксации только Корин с больным боком.
— У фиксации две камеры, — напоминаю я.
Тея кивает на ящики у стены. Вторую она всё-таки достала, старую, с потёртой рукоятью и латунной заплатой на корпусе. Гир уже делит людей на две пары: одна снимает верхнее заполнение, вторая просеивает землю и меняет мешки. Вчера ему требовался приказ, чтобы остановить совок у границы цвета. Сегодня он ругает молодого рабочего за то, что тот поставил ботинок внутрь шнура. Сил слышит, но не вмешивается. Если полезная привычка заводится сама, бригадир не обязан признавать, откуда она взялась.
Керт появляется, когда первый снимок уже проявлен. Он спускается в помещение без пальто, в короткой тёмной куртке и высоких сапогах, за ним идут двое людей «Вертикали» с ломами и пустым железным ящиком. На крышке три отделения: для металла, камня и всего, что начальник не сумел сразу оценить, но не хочет оставлять другим.
— К третьему колоколу стена должна быть доступна по всей длине, — говорит Керт. — Госпожа Марн получила распоряжение.
— Получила, — отвечает Тея. Она не отрывается от уровня, пока пузырёк не останавливается. — А вы получили его копию. Там есть строка о безопасности.
— Там каждая строка о безопасности. Иначе Палата не умеет писать.
— Поэтому город до сих пор не провалился целиком.
Керт бросает на меня взгляд, задерживается на журнале и отходит за шнур. Вчерашняя монета ему неприятна не ценой и не возрастом. Она заставила бумагу ждать землю, а он привык к обратному.
Мы начинаем с края плотной подсыпки, которую оставили нетронутой. Известковая корка тянется под фундаментом в соседний квадрат без разрыва. Трещины нет. Норы нет. Серый шов позднего ремонта тоже не появляется. Если монета попала сюда сверху, путь пока умеет скрываться лучше любого вора.
Гир снимает грунт деревянной лопаточкой, Лот меняет бирки, Тея переносит отметки на план. Я успеваю следить не за каждым движением, а за тем, что меняется. После вчерашней путаницы это почти роскошь. Красная подсыпка уплотняется у стены, раковин становится меньше, известковой крошки — больше. Через пол-локтя лопаточка Гира звякает о камень.
— Плита, — говорит он и убирает руку.
Камень лежит не горизонтально, как постель под фундаментом, а под небольшим углом к ней. Мы открываем полосу шириной в два пальца: гладкий край, затем прямой поворот. Ещё один угол проступает у поперечного шнура. Получается узкий прямоугольник, длинной стороной прижатый к стене.
Сил приседает у края. — Крышка.
— Или облицовка канала, — говорит Тея.
— Каналы не делают с таким бортиком, — отвечаю я. — Хотя местные каналы я видел ровно один раз, и тот пытался снести стену.
Керт велит одному из своих людей взять лом. Я кладу кисть поперёк каменного края прежде, чем железо успевает коснуться щели.
— Сначала найдём границу врезки.
— Мы нашли крышку, — говорит Керт. — Под ней либо погребение, либо тайник. В обоих случаях край уже перед вами.
— Перед нами край камня. Я хочу знать, во что его положили и что он держит.
— До третьего колокола хотите?
— Особенно до третьего. После него отвечать за эту яму будете вы.
Сил кашляет в кулак. Не смеётся — просто сообщает потолку, что разговор услышал. Тея переставляет лампу и делает снимок. Лом остаётся у человека «Вертикали» в руке, но опускается на пол.
Врезка находится на расстоянии ладони от плиты. Плотную подсыпку когда-то прорезали почти отвесно, поставили внутрь каменный ящик и забили щель более тёмной землёй. В ней попадаются крошечные кусочки угля и одна белая бусина. Верхний край врезки упирается в нижнюю постель фундамента. Значит, ящик появился либо раньше стены, либо одновременно с ней. Для позднего ремонта снова не хватает следа, но я записываю только наблюдение. Вчерашней монете от моего нетерпения старше не стать.
Когда крышку освобождаем по трём сторонам, Тея разрешает поднять ближний угол на два пальца. Под него входят деревянные клинья, затем ещё два. Сил ставит людей по краям, не позволяя никому наваливаться на плиту. Из щели выходит сухой воздух с запахом пыли и старого масла. Не тлен. Всё органическое здесь давно выдохлось.
Лампа на тонкой ручке показывает внутри человеческий череп, тёмную ткань и сложенные на груди руки. Кости лежат сочленённо, пальцы не рассыпаны. У правого запястья блестит жёлтый металл.
Лот втягивает воздух. Керт произносит короткое «наконец», и люди «Вертикали» сразу придвигают железный ящик.
— Погребение, — говорит Тея. — До полного снимка никто не касается содержимого.
— Драгоценный металл изымается сразу, — напоминает Керт. — Ваша же бумага.
Сил заглядывает в щель и проводит большим пальцем по краю своего талона, будто золото уже стало дырками в картоне. За металл в закрытом погребении платят отдельную премию. После вчерашнего полного расчёта люди ждали, что порядок не только сохранит черепки, но и принесёт деньги. Теперь я собираюсь объяснить им, почему жёлтый блеск лучше оставить в земле. Археология редко выбирает удачное время, чтобы потребовать принципов.
Мы поднимаем крышку выше, переставляя клинья попарно, и заводим под неё две поперечные доски. Каменный ящик уходит под фундамент глубже, чем ожидалось. Покойник лежит головой к стене, лицом вверх; на ткани возле плеча сохранились три круглые застёжки, у ступней стоит раздавленный сосуд. Золотая полоса видна теперь целиком, только это не браслет на руке. Кости запястья лежат в стороне. Замкнутая лента охватывает выступ тёмного камня у изголовья и проходит через две просверленные петли в боковой плите.
— Украшение съехало после истлевания тканей, — говорит Керт.
— Тогда оно очень удачно проделось через камень, — отвечаю я.
— Похоронный крепёж. Золото всё равно вынимается.
Гир протягивает мне узкую щётку. Я чищу только край ленты и ближайшую петлю. На камне открывается дугообразная потёртость. Не скол от падения, а гладкая дорожка, оставленная повторным движением. На золоте напротив неё — тонкие поперечные царапины. Лента здесь поворачивалась много раз.
— Она работала, — говорю я.
— Золото слишком мягкое для крепежа, — отзывается Тея. Она уже лежит на боку у щели и смотрит внутрь через маленькое съёмочное зеркало. — Но лента не несёт плиту. Она удерживает каменный палец в пазу.
— Значит, замок, — говорит Лот.
Керт смотрит на него. — Значит, мальчик снова услышал взрослые слова.
Лот собирается ответить, но Сил прижимает ладонь к его затылку и разворачивает к биркам. Сам остаётся у ящика.
— Если это замок, что он запирает? — спрашивает бригадир.
Я прослеживаю линию боковой плиты. Она не заканчивается у ног покойника, а уходит под дальнюю стенку погребения. Между ней и нижней постелью фундамента есть ровный шов, забитый белой пылью. — Пока не знаю. Сам ящик, плиту рядом, что-то под ними. Сначала нужен полный край.
— Полный край не платит премию.
— Провал тоже.
— Провал хотя бы не обещает деньги перед тем, как их отнять.
Сил говорит тихо, но слышат все. Гир перестаёт чистить, второй рабочий выпрямляется с мешком в руках. Вчера я доказал, что точная опись даёт полный заработок. Сегодня за точность им предлагают отказаться от суммы, которую каждый уже успел потратить. У профессиональной правоты неприятная привычка приходить за чужой счёт.
Керт это понимает быстрее меня. Он открывает железный ящик и показывает пустое отделение.
— Браслет взвешиваем сейчас. Премия — бригаде, доля — двору. Крышку и кости господин Корин может описывать до ночи. Кто хочет оставить золото покойнику, пусть сначала вернёт вчерашние талоны.
Один из молодых рабочих смотрит на Сила. Гир не смотрит ни на кого, но щётка в его руке замирает. Лот тихо ругается и получает от бригадира локтем в плечо.
— Дайте мне четверть часа, — говорю я. — Откроем дальний край, подведём опоры и проверим, связан ли каменный палец с плитой.
