Полная версия
— Нет, — отвечает Керт. — Вы уже получили половину вчерашнего дня и всё сегодняшнее утро. Металл вынет мой человек. Если замок действительно держит нагрузку, госпожа Марн это измерит.
Тея садится, вытирая пыль с щеки. — Нагрузку на скрытом соединении нельзя измерить, пока мы не знаем его форму.
— Тогда ваша должность состоит в том, чтобы запрещать всё неизвестное.
— Моя должность состоит в том, чтобы неизвестное не убило людей до того, как станет известным.
Керт переводит взгляд на Сила. — Премия снимается, если металл остаётся после второго колокола.
До удара остаётся меньше получаса. Сил медленно втягивает щёки, затем поворачивается ко мне.
— Насколько уверен?
— Что лента часть механизма — достаточно, чтобы не тянуть. Что под плитой пустота — не уверен.
— Мне от твоего «достаточно» людям платить нечем.
— А от моего «не уверен» они пока живы.
Сил проводит ладонью по крышке, чувствуя слабую дрожь от подъёмной шахты. Потом забирает лом у человека «Вертикали» и кладёт его за шнур.
— Четверть часа, — говорит он. — Не потому, что верю. Потому что вчера твой мешок со старой обмазкой оказался дороже нашей меди. Если ошибся, Керт вынет золото, а ты не будешь рассказывать, что надо ещё немного почистить.
— Договорились.
— Ты слишком часто это говоришь.
— Я здесь третий день. Других слов ещё не выучил.
Тея сразу распределяет работу. Гир и я раскрываем дальний край врезки, двое рабочих ставят доску поперёк каменного ящика, ещё двое заводят под крышку страховочную цепь. Сил велит протянуть от дверного косяка канат и сделать петлю каждому, кто полезет за шнур. Керт от петли отказывается.
— Я не рабочий вашей бригады.
— Падать будете всё равно по местным правилам, — отвечает Сил.
Керт не удостаивает его ответом. Он стоит на поперечной доске, но носок сапога уже касается боковой плиты. Человек с ломом ждёт рядом. В железном ящике блестят щипцы.
Под тёмной землёй дальнего края находится не стенка погребения, а ещё одна плоская плита. Её шов идёт к золотой ленте и поворачивает под фундамент. Между плитами оставлена узкая щель, заполненная белой пылью. Я подношу кисть, не касаясь.
Пыль шевелится.
Не от дыхания — лампа горит ровно. Каждая вибрация подъёмника выдавливает из щели тонкую белую нитку. Каменный палец в изголовье принимает нагрузку, пусть не весь вес. Золото удерживает его от поворота.
— Все с плиты, — говорю я.
Керт наклоняется к браслету. — Время.
— Пыль движется. Замок нагружен.
Тея просовывает в щель тонкую пластину. Металл входит на ладонь и упирается во что-то твёрдое. Она ждёт вибрации. Пластину зажимает так, что вынуть получается только обеими руками.
— Корин прав. Разгружаем соединение, потом решаем, можно ли открыть.
Второй колокол начинает бить прежде, чем Керт отвечает. Первый удар проходит по балкам, по крышке погребения и по золотой ленте. На гладком металле дрожит точка света. Второй удар громче. Сил смотрит не на Керта, а на своих людей.
— Премии не будет, — говорит он.
Никто не спорит. Гир опускает глаза, молодой рабочий зло затягивает петлю на поясе. Решение приняли не потому, что простили потерянные деньги. Просто четверть часа дала им возможность увидеть белую пыль собственными глазами.
Керт вытаскивает щипцы.
— Премии не будет у вашей бригады, — произносит он. — У моего человека приказ остаётся.
Тея встаёт между ним и шнуром. — Я остановила изъятие.
— На основании предположения штрафника. В распоряжении Палаты нет слова «замок».
— Через минуту будет в моём акте.
— Через минуту металл будет в ящике.
Он делает шаг не на доску, а рядом, прямо на дальнюю плиту. Она выдерживает. Керт приседает, просовывает щипцы под золотую ленту и поворачивает кисть. Я успеваю увидеть, как с каменного пальца осыпается белая крошка.
— Не вверх! — кричу я.
Керт дёргает вверх.
Золотая лента выходит из первой петли меньше чем на палец. Этого хватает. Каменный палец поворачивается в пазу, дальняя плита без треска уходит вниз, а крышка погребения начинает скользить под фундамент. Поперечная доска принимает удар, прогибается и сбрасывает Керта с ног. Его сапоги исчезают в чёрной щели, пальцы скребут по гладкому камню.
Я падаю животом на доску и хватаю его за предплечье. Левый бок обжигает так, что на миг темнеет в глазах. Керт тяжёлый, мокрый от пыли, и тянет меня следом. Наручная цепь на правой руке впивается в пояс. Сил успевает наступить на конец доски, Гир хватает меня за ремень, ещё двое натягивают страховочный канат, который Керт отказался надеть.
— Ногу на край! — ору я ему. — Справа выступ!
— Там нет ничего!
Ему снизу виднее чёрная пустота, мне сверху — потёртость на камне. Я тяну его руку вправо. Керт бьёт сапогом по стенке, находит узкую полку и на секунду снимает с меня часть веса.
Тея не лезет вытаскивать его. Она опускается у изголовья и забивает клин туда, где золотая лента сошла с каменного пальца. Первый клин ломается. Второй входит наполовину и задерживает поворот. Крышка останавливается, прижав кости покойника, но не раздавив их; два земляных борта, которые мы не сняли ради красивого снимка, держат её с боков. Если бы утром Керт получил лом, каменный ящик ушёл бы вниз целиком вместе с людьми.
— Тянем на три, — говорит Сил. — Не раньше. Раз. Два.
На «три» меня дёргают назад. Керт помогает здоровой ногой, переваливается через край и падает на крышку. Я отпускаю его только после того, как Гир хватает за ворот. В щели под нами вспыхивает янтарный свет.
Это не лампа. Свет идёт между плитами, тонкий и злой, обводит кости, золотую ленту, наши шнуры. Дальний угол помещения отдаляется; стена рядом с ним остаётся на месте, и комната на глазах приобретает лишнюю длину. Лот прижимается спиной к перемычке. Молодой рабочий пытается бежать к двери, но Сил разворачивает его за плечи.
— По доскам! Шнур не пересекать!
Тея смотрит на складной уровень. Пузырёк ударяется о край, хотя прибор лежит горизонтально. — Начался срыв. Каменный палец надо вернуть в паз.
— Тогда возвращайте, — хрипит Керт. Он сидит, прижав ладонь к вывихнутому колену, и всё ещё не выпустил щипцы.
— Я не вижу исходного положения. Плита сместилась.
— На два пальца вправо, — говорю я.
— Какое вправо? — Тея показывает на дальнюю стену. Та продолжает уплывать, а шнур остаётся натянутым и кажется косым. — Мои точки расходятся.
Я смотрю на дуговую потёртость. Её края двоятся. Один уходит вместе с плитой, второй остаётся возле золотой ленты. Глубина снова ломается, только теперь не из-за усталости. Каталог приходит не после тишины и не в конце аккуратно заполненной страницы. Он разворачивается перед глазами посреди пыли, пока Сил держит людей на досках, Тея удерживает клин, а Керт лежит у ямы, которую открыл собственными руками.
ПОЛЕВОЙ КАТАЛОГ
Связь подтверждена: золотая лента — элемент каменного замка.
Контекст сохранён. Наблюдатель сохранён.
Статус: РЕГИСТРАТОР I.
Доступ: один неподвижный маркер. Чтение границы слоя.
Слова закрывают половину комнаты. За ними продолжает двигаться камень. Никакого поздравления, объяснения или права переждать. Если новый доступ чего-то стоит, проверять придётся сейчас.
Я выбираю не браслет и не край плиты — они уже смещены. Смотрю на выбоину в тёмной перемычке, от которой вчера тянули первый шнур, и мысленно приказываю оставить точку там. Боль входит под правый глаз. В выбоине загорается маленький янтарный крест.
Комната дёргается ещё раз. Перемычка уходит в сторону, шнуры изгибаются, но крест остаётся передо мной на прежнем расстоянии. Не держит камень, не останавливает срыв. Просто не врёт вместе с остальным.
— Тея, ваша левая точка ушла от маркера на ладонь к стене. Правая — почти на место. Поворачивайте каменный палец от себя, не вправо.
— Что за маркер?
— Потом. Сейчас от себя.
Она выдёргивает сломанный клин, Сил подаёт новый. Тея упирает его в бок каменного пальца и поворачивает. Золотая лента натягивается, но первая петля не совпадает с пазом.
Перед глазами проступает ещё одна линия — не шнур и не свет между плитами. Бледный контур идёт по красной подсыпке, огибает погребение и ныряет под фундамент. Внутри него камень, кости и замок связаны одним положением; снаружи начинается позднее заполнение. Граница культурного слоя выглядит не как цветная полоса в учебнике, а как край разорванной ткани. Слишком много деталей сразу. Меня мутит, дальняя стена то приближается, то исчезает.
— Ниже, — говорю я. — Каменный палец должен сесть ниже. Под ним сохранился край первоначальной врезки.
Тея не спрашивает, откуда я знаю. Прижимает клин к нижней потёртости и бьёт рукоятью молотка. Палец поворачивается. Гир, лежащий на второй доске, подаёт золотую ленту щипцами; Тея ловит её конец и возвращает в петлю. В тот миг, когда царапина на золоте совпадает с гладкой дугой на камне, янтарный свет гаснет.
Дальний угол возвращается рывком. Один из рабочих падает на колени, хотя пол под ним не двигался. Уровень Теи скатывается с крышки и останавливается у шнура. Янтарный крест в выбоине остаётся.
Я вижу его ещё два удара сердца, потом пол поднимается навстречу. Сил успевает оттолкнуть журнал, и меня выворачивает в пустую корзину, а не на страницу с планом. Хорошее начало для повышения по службе.
***К середине дня погребение закрыто досками и двумя печатями. Керта уводят наверх на собственных ногах, но левую он почти не сгибает; перед уходом он требует забрать железный ящик и долго смотрит на золотую ленту, оставшуюся в каменных петлях. Благодарности не произносит. Я тоже не напоминаю, что держал его над пустотой. Некоторые долги лучше не называть сразу — человек охотнее платит, пока уверен, что это его решение.
Мне перевязывают бок широкой полосой ткани прямо в лебёдочной будке. Тея делает это туже, чем нужно, возможно из медицинских соображений, возможно потому, что я дважды сказал, что всё в порядке. Потом ставит передо мной кружку воды и требует описать окно дословно. Я записываю русскими буквами, писарь переносит текст на соседнюю страницу. Повышение ранга занимает шесть строк и вызывает у него меньше интереса, чем пометка Сила о сломанном клине: за клин могут вычесть из расчёта.
— «Наблюдатель сохранён», — повторяет Тея. — Это о Керте?
— Или обо мне. Каталог любит формулировки, которые можно проверить только после несчастного случая.
— А золотую ленту он назвал элементом замка.
— После того как мы сами это доказали. Белая пыль двигалась, пластину зажало, поворот отпустил плиту. Система не догадалась раньше нас.
Тея берёт моё лицо за подбородок и поворачивает к лампе. В отличие от утренней проверки рёбер, сейчас предупреждать она тоже не считает нужным. Я вижу её пальцы отчётливо, лампу за плечом — сразу в двух местах.
— Правый зрачок медленнее, — говорит она. — Маркер остаётся?
— Да.
Я вижу янтарный крест сквозь стенку будки. Он не просвечивает камень, скорее память о направлении стала твёрже самого камня. Стоит закрыть левый глаз, и глубина снова уплывает, но точка не меняется.
— Уберите его.
Я пытаюсь. Крест гаснет не сразу, словно вынимаю из породы туго сидящий штырь. Вместе с ним исчезает линия культурной границы. В глазнице остаётся тупая боль.
— Ещё раз сегодня не ставить, — говорит Тея.
— Приказ надзирателя?
— Заключение человека, которому потом объяснять Палате, почему её единственный Нарушитель ходит по стенам.
— Теперь Регистратор.
— Тем более. Повышение не делает ваш череп запасным.
Снаружи Сил выдаёт людям обычные сменные талоны. Без дополнительных отверстий за золото. Молодой рабочий получает свой, смотрит на свет и складывает вчетверо так резко, что картон хрустит. Гир убирает талон в карман и идёт проверять доски над погребением. Никто не спорит, но тишина бывает разной. Эта не про согласие.
Я выхожу из будки, придерживая ладонью перевязанный бок. Сил ждёт у корзины с испорченными клиньями.
— Керт велел списать премию целиком, — сообщает он. — Даже если завтра замок разберут безопасно.
— Замок не будут разбирать.
— Тогда тем более целиком. Люди за сегодняшний страх ничего не получат.
— Я не могу вернуть им золото, которого они не заработали.
Сил поднимает обломок клина, рассматривает расщеплённое дерево. — Они заработали право злиться. Не отбирай хотя бы его.
— Не собирался.
— Собирался объяснить, почему был прав. Для человека твоего возраста это одно и то же.
Он бросает клин в корзину и идёт к Гиру. Ответить хочется. Даже находится несколько хороших фраз про людей моего возраста и бригадиров, которые сначала торгуются со стеной, потом требуют от неё честности. Я их не произношу. Сил потерял деньги вместе со всеми и всё равно оставил земляные борта, когда мог махнуть рукой. Иногда доверие выглядит как возможность выслушать неприятное и не искать ошибку в формулировке.
К третьему колоколу приходит новый акт Палаты: участок опечатать, драгоценный металл оставить до инженерного решения, погребение признать связанным с несущей конструкцией. Тея читает вслух. На строке о связи Сил поворачивается ко мне.
— Значит, премию сняли за то, что мы не обрушили двор по правилам Палаты.
— Формулировка длиннее, — говорит Тея.
— Денег от этого больше?
— Нет.
— Тогда моя точнее.
Лот приносит оставшиеся бирки и начинает складывать их обратно в мешок. Тея останавливает его. Погребение нельзя вскрывать дальше, но документировать то, что уже открыто, акт не запрещает. Она велит поставить старую камеру у изголовья, новую — над крышкой, а из своего тубуса достаёт узкое зеркало на шарнире.
— Золото остаётся на месте, — говорит она. — Однако внутренняя сторона ленты открылась, когда её вернули в паз. Там есть насечки.
— Я видел царапины от камня.
— Не только их.
Сил слышит слово «золото» и возвращается. За ним подходят Гир и ещё двое. Молодой рабочий остаётся у выхода, но мешок не уносит.
Крышку снова поднимаем только на высоту старых клиньев. Никаких ломов и людей на скрытой плите. Доски лежат поперёк врезки, канаты закреплены у перемычки, золотая лента не двигается. Тея вводит зеркало в щель, поворачивает его внутренней стороной к браслету и направляет на него тонкий луч. На пластине камеры появляется изогнутая полоса с тёмными рисками.
Сначала они похожи на орнамент: короткие линии, углы, три маленьких кружка. Потом Тея делает второй снимок, смещая зеркало на ширину пальца, и линии продолжаются точно с того места, где оборвались. На третьем проявляется длинный двойной штрих и поперечные ответвления.
— Не украшение, — говорит Гир.
— Почему? — спрашивает Лот.
Гир тычет грязным ногтем в два соседних снимка. — Узор повторялся бы. Этот идёт дальше.
Вчера он объяснял мне, что после работы всё равно останется земля. Сегодня первым замечает, что рисунок не повторяется. Я ничего не добавляю. Если человек сам добрался до наблюдения, чужое одобрение только делает его меньше.
Тея снимает ленту участками, не касаясь её. Пять пластин раскладывает на столе и совмещает по царапинам. Изогнутую поверхность приходится мысленно распрямлять. Я провожу карандашом каждую линию в журнале: длинный проход, два боковых помещения, узкий поворот, ещё одна прямая. Кружки стоят не для красоты — расстояния между ними совпадают с опорными точками возле тёмной перемычки, фундаментной плиты и погребения.
— Это наш участок, — говорит Лот. — Вот яма.
— Погребение, — поправляет Тея.
— Когда в ней лежал Керт, была яма.
Сил кашляет, скрывая смех. Тея смотрит на подростка поверх пластин. — Вот почему тебе пока не поручают акты.
Она приносит официальный план Нижнего двора и кладёт рядом. На нём помещение за вчерашней стеной обозначено как глухая засыпка. Тёмный фундамент заканчивается толстой линией; дальше нарисована пустая порода. Мы привязываем гравировку к выбоине в перемычке и масштабу между тремя кружками. Первый отрезок совпадает с нашим помещением. Второй проходит под фундаментом, точно по направлению каменной постели. Затем линия поворачивает и уходит туда, где на официальном плане нет ни коридора, ни помещения, ни даже старого водостока.
— План улицы, — говорю я. — Не комнаты. Видите ширину центральной полосы и узкие ответвления? Проход между фасадами, боковые входы. Погребение поставили у края, а замок закрывал не могилу.
Тея измеряет расстояние между ответвлениями и сравнивает с толщиной стен на карте. — Если масштаб один, улица шире нижней галереи вдвое.
— И продолжается под Слоем Основания, — говорит Лот.
На этот раз его никто не поправляет.
Сил наклоняется над планами, опираясь кулаками о стол. — Монета была под стеной. Теперь улица под стеной. Это ваша вторая улика?
— Это второй признак, что официальный низ не везде нижний, — отвечаю я. — Но монета датирована по чеканке, а гравировка пока не датирована никак. Они связаны местом, не временем. Запишем отдельно.
— Опять «не знаю», — ворчит он.
— Пока да.
— За это хоть платят?
Тея кладёт поверх карты тонкую копировальную бумагу, переносит три опорные точки и отмечает продолжение линии.
— Если улица существует, её край должен выйти в соседних четырёх квадратах. За полностью принятый участок платят. За новый проход — отдельная ставка после освидетельствования.
Молодой рабочий у выхода разворачивает смятый талон. — А за золото?
— Нет, — отвечает Тея.
Он смотрит на чёрную щель под крышкой, где утром исчезли ноги Керта, затем подходит и ставит мешок с бирками возле стола. — Тогда хоть проход найдём.
Сил не благодарит его и не делает речь о разумном выборе. Просто делит оставшиеся бирки между людьми и велит срезать острые края, чтобы завтра никто не распорол ладонь. Гир проверяет номера на мешках, Лот просит дать ему новый кусок черепицы. Работа снова начинается не в земле, а вокруг неё: кто-то точит лопаточки, кто-то натягивает сухие шнуры, писарь переписывает акт без слова «тайник».
Тея оставляет копию гравировки в журнале и запечатывает остальные пластины. Её карандаш останавливается над официальной картой там, где выгравированная улица проходит сквозь пустое место.
— До распоряжения Палаты вскрывать продолжение нельзя, — говорит она.
— А распоряжение придёт после того, как Керт объяснит, почему хромает.
— Он объяснит, что спас участок, лично проверяя крепёж.
— Тогда до его награды времени много.
Тея всё-таки улыбается, коротко и зло, затем проводит от последней точки гравировки тонкую линию. Она упирается не в соседний квадрат, а в заложенный проход под бывшим судом — тот самый, который мы открыли после деформации стены. На плане Палаты между двумя местами лежит цельный массив. На браслете они соединены прямой улицей.
Верхние клетки уже грохочут над Нижним двором, когда Сил гасит рабочие лампы. Под печатями остаются погребение и золотая лента; точку первого маркера Тея переносит на схему тремя промерами и заставляет писаря повторить их на полях. Гир перед уходом не бросает бирки в общую корзину, а раскладывает по номерам вдоль стены. Молодой рабочий, утром дольше всех смотревший на пустое отделение для премии, помогает ему выровнять ряд. Лот сидит у лебёдочной будки и режет новые черепки, после каждой насечки сверяясь с копией гравировки. К последнему колоколу бирки уже огибают фундамент и тянутся к заложенному проходу под бывшим судом — точно туда, где на плане Палаты начинается сплошной камень.
Глава 5. Право на кисть
К утру найденная улица успевает стать служебным нарушением, хотя никто не сдвинул ни одного камня. Печати на погребении целы, золотая лента держит замок, бирки лежат вдоль стены в том порядке, в каком их оставили, но люди Сила вместо раскопа переносят пустые корзины с одного конца Нижнего двора на другой. За неподвижность здесь не платят, поэтому бригадир придумал работу, которая не меняет ничего, кроме усталости. Он отмечает каждый рейс на обороте вчерашнего акта и обещает приложить лист к требованию об оплате простоя.
— Палата прочтёт? — спрашиваю я.
— Нет. Но бумага будет тяжёлая, — отвечает Сил. — Может, руку им оттянет.
Три ячейки на моей пластине уже серые, двадцать семь остаются тёмными. Бок после вчерашней доски стянут тканью и болит при каждом повороте, зато глубина больше не двоится. Неподвижный маркер снят, выбоина в перемычке снова стала обычной выбоиной. Юридически я Регистратор I, практически — штрафник с наручником и редкой способностью создать начальству ещё одну форму отчёта.
Сама кисть лежит на столе у лебёдочной будки, запечатанная в узкий деревянный футляр. Я узнаю погнутую обойму и царапину на ручке через стеклянную крышку. Рядом Тея раскладывает три бумаги. Одну прислали из Палаты, вторую — из суда, третью написал Керт. Его документ толще остальных и пахнет свежим обезболивающим: видимо, начальник «Вертикали» диктовал лёжа и старался компенсировать колено количеством слов.
— Лемм сообщает, что вы применили незарегистрированный доступ к астерской сети во время аварии, — говорит Тея. — И что дальнейшее участие человека без подтверждённой квалификации создаёт угрозу концессии.
— Он забыл сообщить, кто создал аварию?
— Нет. Написал: «При личной проверке крепежа произошло непредусмотренное смещение».
Сил, проходящий мимо с пустой корзиной, останавливается. — Личная проверка — это когда сам полез щипцами?
— В официальном языке длина рукояти не имеет значения, — отвечает Тея.
Она переворачивает второй лист. Керт не смог вычеркнуть показания десяти рабочих, две фотографические пластины и собственную подпись под приказом об изъятии. Поэтому Палата признала золотую ленту частью конструкции, а его жалобу превратила в требование проверить меня. Если я хочу остаться не просто носильщиком при участке, сегодня должен подтвердить право вести полевую фиксацию. Экзамен без Каталога, один объект, одно заключение. Провалюсь — кисть снова станет уликой, журнал передадут писарю, а улицу под фундаментом будет искать бригада «Вертикали» после снятия печатей.
— А если сдам?
— Получите временный допуск к Шахте №6. По направлению гравировки ближайшая разрешённая выработка находится там.
Сил ставит корзину на пол. — А люди?
— В допуск можно включить одну дворовую бригаду.
— Можно или включили?
— Это зависит от экзамена.
Бригадир смотрит на меня так, будто я уже вынул у него из кармана ещё один талон. Вчера он позволил потерять премию из-за моего «не уверен». Сегодня заработок десяти человек снова зависит от того, сумею ли я убедить людей, которые любят один ответ больше трёх честных версий.
Лот выглядывает из-за корзины. — А что спросят?
— Если бы мне сказали, экзамен получился бы коротким.
— Тогда скажите, что вы Регистратор.
— Именно это они и хотят проверить.
— Скажите, что спасли Керта.
Сил берёт его за плечо и возвращает в строй носильщиков. — Если на экзамене понадобится совет человека, который не умеет молчать, Корин сдаст лучше всех.
Тея защёлкивает футляр с кистью и отдаёт его сопровождающему. Мне оставляет только серую дворовую куртку и правый наручник, который на этот раз крепят не к поясу, а к длинной цепи. Палата не доверяет моим знаниям, зато в способности убежать уверена достаточно, чтобы выделить отдельного стража.
Подъём занимает почти полчаса. Клети проходят знакомые ярусы Нижнего двора, затем идут выше, где бывшие фасады уже не подпирают балками, а прячут под ровной штукатуркой. Воздух становится суше. Между крышами впервые появляется узкая полоса настоящего неба — бесцветная, осенняя, такая далёкая, что я сначала принимаю её за ещё одну подсвеченную шахту. Успеваю увидеть птицу и край облака, прежде чем клеть входит под каменную арку.
Телефон остался в судебном ящике с остановившимся временем. Кирилл и Надя — по другую сторону плиты, мира или удачно составленного посмертного бреда. Три дня я не позволял себе думать о них дольше нескольких вдохов: под землёй полезнее считать трещины, чем людей, которых не можешь найти. Птица наверху делает круг, исчезает за крышей, и левый бок вдруг болит сильнее. Тея замечает, как я держусь за перила, но спрашивает не о рёбрах.
— У вас не было неба?
— Было. Просто ваше оказалось неожиданно на месте.
Она смотрит вверх, словно проверяет и это. — После Палаты его будет больше. Здание стоит на верхней площади.
— Утешаете перед экзаменом?
— Сообщаю положение выхода.
Палата летописей снаружи похожа на учреждение, которое не пачкает руки даже собственной тенью: светлый камень, широкие лестницы, медные двери без вмятин. На нижних ярусах любая стена носит следы ремонта, воды или чьего-то плеча; здесь пыль с сапог посетителей тут же исчезает под щётками служителей. В главном зале между запечатанными шкафами висят безупречно чистые планы шести слоёв. Нижняя тёмная линия уверенно подписана Слоем Основания, под ней — ровное белое поле без продолжения.
