Полная версия
Разговоры обрываются.
Осколок лежит среди моих вещей и светится по краю. Совсем слабо, но янтарные полосы на стенах отвечают ему одна за другой. Свет прокатывается по огромному двору волной. Паровая машина вдалеке сбивается с ритма. Решётчатая клеть останавливается между ярусами, люди внутри начинают кричать.
Вооружённые забывают обо мне. Один накрывает осколок перчаткой, обжигается и отдёргивает руку. Второй кричит вниз, к площадке с лебёдками. Там звенит сигнальный колокол. Рабочие бегут к тормозным рычагам.
Светлая сетка снова возникает перед глазами.
На этот раз она не исчезает после моргания. Тонкие линии обводят стол, осколок, мою раскрытую сумку и уходят в камень под ногами. Я вижу не предметы, а связи между ними — смутные, как чертёж под грязной калькой. От попытки сфокусироваться начинает мутить, ближние лица отдаляются, перила кажутся плоскими.
Передо мной раскрывается короткая надпись. Не на стене и не в воздухе; она просто занимает место, куда я смотрю. Буквы русские. Смысл от этого не становится приятнее.
ПОЛЕВОЙ КАТАЛОГ
Контекст входа: нарушен.
Наблюдатель: не зарегистрирован.
Статус: НАРУШИТЕЛЬ.
Доступ: отсутствует.
Я читаю дважды. На третий раз надпись расплывается, сетка гаснет, а вместе с ней возвращается глубина. Успеваю ухватиться за стол, прежде чем колени решают отдохнуть.
С дальнего яруса спускается женщина в длинном серо-синем пальто. Она идёт быстро, не держась за перила, хотя мостик ещё вибрирует после остановки клети. За ней семенит писарь с деревянным футляром. Вооружённые расступаются. Женщина сначала смотрит на трещины вокруг шахты, на носилки и белую пыль на одежде рабочих. Только потом — на меня. Лет тридцать пять, тёмные волосы стянуты на затылке, на виске прилипла известковая полоска. Она не похожа на человека, которого легко впечатлить светящимся камнем или чужаком, выпавшим из стены.
Она задаёт Силу один вопрос. Старик показывает четыре пальца и кладёт ладонь мне на плечо. Женщина выслушивает Лота, останавливает его поднятым пальцем, приседает у стола. Осколок не трогает: измеряет расстояние до края складной линейкой, ставит две меловые отметки и лишь тогда обращается к вооружённому.
Тот бледнеет, но спорит. Указывает на меня, на сумку и вниз, в заваленную шахту. Женщина поворачивает голову. Я ещё не знаю языка, однако конструкция обвинения стара как незаконные раскопки: чужак появился в закрытой выработке, при нём неизвестный предмет, после его появления остановился подъёмник. Остальное заполнят в протоколе.
Сил снова вмешивается. На этот раз женщина отвечает ему жёстко. Старик сжимает челюсти. Лот делает шаг ко мне, но повреждённая женщина удерживает его здоровой рукой.
Вооружённый достаёт из-за ремня пару железных браслетов. Не тех, что носят рабочие: эти соединены короткой цепью.
— Четверых вытащил, — говорю я, глядя, как он подходит. — Значит, пятый по ведомости идёт в тюрьму. Документация у вас поставлена крепко.
Никто не понимает слов. Сил понимает выражение лица и медленно качает головой, словно просит не усложнять. Женщина в серо-синем пальто следит за моими руками; в её взгляде нет ни благодарности, ни страха, только напряжённый расчёт. Когда браслет защёлкивается на левом запястье, она что-то спрашивает. Я отвечаю по-русски, что моё имя Глеб Корин, мне сорок два года и сегодня у меня был особенно неудачный рабочий день. Писарь старательно записывает звуки, перевирая почти каждый.
Второй браслет защёлкивается туже. На столе остаётся моя погнутая кисть, наполовину засыпанная чужой белой пылью. Женщина накрывает её ладонью, не позволяя вооружённому сбросить инструмент в мешок. Цепь дёргают, разворачивая меня к лестнице, а в глубине двора оживает остановленная клеть. Люди за решёткой поднимаются к городу, которого я пока не видел; под ногами оседает завал, погребая единственную дорогу назад. Если она вообще была дорогой.
Надпись больше не появляется, но слово остаётся перед глазами, отчётливое и чужое: нарушитель. Судя по оружию, наручникам и тому, как писарь бережно заворачивает чёрный осколок, местные пришли к тому же выводу без всякой системы.
Глава 2. Человек без слоя
Наручники сделаны добротно и подобраны без уважения к человеческой анатомии. Когда решётчатая клеть дёргается вверх, короткая цепь утягивает запястья к поясу, левый бок отзывается под рёбрами, а человек с медной эмблемой придерживает ящик с моими вещами ногой, словно телефон, кисть и пакетики с землёй могут сговориться и сбежать. Рядом женщина в серо-синем пальто следит за роликами и канатом. Мимо проплывают этажи чужого города: обрубленный балкон, лавка с железными ставнями, окно, из которого хозяйка вытряхивает половик прямо в шахту. Потом дома кончаются, но небо не начинается — над нами появляется следующий каменный свод.
Сил едет в соседней секции вместе с Лотом и двумя ранеными. Крупному мужчине привязали к ноге две дощечки; коротко стриженная женщина держит повреждённую руку на перевязи и говорит что-то бригадиру с такой интонацией, что перевод не требуется. Сил отвечает, постукивая пальцем по своей металлической пластине. Лот встревает, показывает на меня и изображает, как решётка разошлась в стене. Страж у двери велит ему замолчать. Парень послушно умолкает на время одного вдоха, после чего начинает объяснять всё заново, только руками.
Разбитый телефон лежит в ящике экраном вверх. На нём по-прежнему восемнадцать сорок семь, хотя с моего падения прошло не меньше двух часов — или там, наверху, не прошло ни секунды. Где Кирилл и Надя, живы ли они, нашли ли провал, я не узнаю. Можно придумать пять версий случившегося, от контузии до смерти под плитой, но честный вывод пока один: я в незнакомом месте, местные считают меня преступником, а возвращаться придётся не туда, откуда привезли.
Женщина замечает мой взгляд, накрывает ящик крышкой и что-то произносит. Одно слово я уже слышал внизу — возможно, имя. Она касается пальцами груди и повторяет:
— Тея Марн.
— Глеб Корин.
Писарь, примостившийся снаружи на узкой площадке, немедленно открывает футляр и записывает. Получается у него что-то вроде «Хелеп Хорин». Я тянусь поправить, цепь звякает, человек с эмблемой поднимает голову. Тея не оборачивается к нему. Берёт у писаря карандаш и протягивает мне вместе с обрывком серой бумаги.
Я пишу имя печатными буквами, ниже ставлю число сорок два и рисую падение. Тея отвечает схемой из шести дуг — шесть уровней, нижний перечёркнут. Я изображаю свою пещеру отдельно и не провожу между рисунками дороги. Именно это ей не нравится. Лист она складывает и прячет в карман.
На следующей площадке нас выводят. Раненых уносят вправо, Сила и Лота оставляют у лестницы под охраной. Лот что-то кричит мне вслед, Сил кладёт ладонь ему на затылок и заставляет склонить голову перед Теей. Старик делает то же самое, хотя заметно, как ему это неприятно. Потом поднимает четыре пальца, указывает на меня и, дождавшись её взгляда, четыре раза стучит кулаком по груди. Я не знаю местных правил, но свидетеля защиты из него получится больше, чем из половины знакомых адвокатов.
Нас ведут по галерее, устроенной внутри бывшего дома. С одной стороны тянутся комнаты с мутными стёклами, с другой вместо наружной стены — перила над шахтой. Из бывшей гостиной сделали помещение для суда: три стола, скамья, железная печь. Над дверью висит зелёная дощечка с теми же тремя кольцами, что на воротнике конвоира, а поперёк стены проведена свежая полоса — знак проверенной кладки, если я правильно понял здешнюю привычку отмечать всё, что ещё не упало.
В камере напротив пахнет мокрой известью. Страж снимает один браслет, протягивает цепь через кольцо в стене и снова защёлкивает железо. Сесть можно на узкую лавку, лечь — только если оставить руки висеть над головой. Человек с эмблемой ставит ящик за решёткой. Тея требует открыть его и раскладывает мои вещи на столе в коридоре, соблюдая тот же порядок, который установила в Нижнем дворе: сначала фотографирует каждый предмет громоздкой камерой на треноге, потом ставит меловые метки, затем разрешает писарю касаться.
Писарь вставляет в камеру тонкую металлическую карточку, Тея поворачивает рукоять, и после сухого разряда на металле проступают очертания моих вещей. Рядом с каждым предметом светится слабый ореол, только у земных пакетов его нет. От чёрного осколка несколько линий уходят за край снимка.
Тея берёт мою куртку. Проверяет швы, молнию, липучку на рукаве, срезает торчащую нитку и зажимает её в маленьких щипцах. Человек с эмблемой — судя по тому, как остальные обращаются к нему, его зовут Керт — хочет забрать куртку, но получает линейкой по пальцам. Он раздражённо произносит длинную фразу. Тея отвечает двумя словами. Писарь прячет улыбку в футляре.
Она кладёт рядом серую куртку рабочего. Здешняя нить неровная, шерстяная; моя синтетика не впитывает воду. Керт указывает на отсутствие эмблемы, клейма и номера, будто отсутствие всего сразу доказывает злой умысел. Тея качает головой. Она не защищает меня, просто не позволяет подменять неизвестное удобным.
Осколок Тея не вынимает из плотной ткани. Четырежды просвечивает свёрток янтарной лампой и ждёт, пока стрелка прибора вернётся к нулю. Последнее показание выше первого; она стирает запись, делает новую и ставит рядом вопрос. Редкое качество — человек злится на результат, но не на бумагу.
Сзади, в стене камеры, что-то негромко щёлкает. Я поворачиваюсь. Звук похож на лопнувший камешек, но сыпи нет. Кладку недавно побелили; свежий слой закрывает швы и всё, что могло бы предупредить заранее. Внизу, у пола, побелка чуть темнее. Я провожу носком по камню. На ботинке остаётся влажная белая пыль.
Керт ударяет стволом по прутьям, и я убираю ногу. Объяснить разницу между грязью и признаком движения пока невозможно, остаётся смотреть. Полоса безопасной кладки проходит и внутри камеры; у середины её край поднимается на толщину пальца, хотя швы пола идут ровно. Не линия кривая — плоскость под ней выгнулась наружу.
Дверь бывшей гостиной открывается. Входит пожилой мужчина в чёрной мантии, короткой спереди и длинной сзади, чтобы не собирать пыль при ходьбе. За ним несут весы и две плоские коробки. Керт сразу выпрямляется. Тея заканчивает запись, складывает линейку и впервые за всё время поправляет волосы. Полевой суд приехал раньше, чем я успел решить, какая из стен убьёт меня первой.
***Судья садится за центральный стол и требует привести свидетелей. Сила вводят без браслетов, но под ружьём; Лот просачивается следом, хотя его явно не звали. Судья разрешает ему остаться. Парень сразу показывает мне поднятый большой палец, я отвечаю тем же, и Керт ставит между нами ящик с уликами.
Разбирательство начинается без перевода. Керт кладёт медную эмблему на правую чашу весов и перечисляет предметы из моей сумки; после каждого писарь добавляет маленький груз. Чёрный осколок получает сразу три.
— Если вы спрашиваете, признаю ли я телефон орудием преступления, то он в этом качестве совершенно бесполезен, — отвечаю я. — Разве что показать вам прогноз погоды за вчера.
Тея выкладывает на левую чашу лист с измерениями, снимки и обрывок ткани. Весы остаются перекошенными, но судья откладывает один из грузов. Тея произносит моё имя почти правильно и касается рисунка, где человек падает между двумя несоединёнными схемами.
Сил не умеет красиво свидетельствовать и не собирается учиться. Он чертит пальцем трещину, накрывает ладонью одну деревянную фигурку, четыре другие переставляет в сторону, а меня обозначает мелом, падающим сверху. На вопрос про осколок пожимает плечами и показывает, как Керт вытряхивал сумку. Тот вскакивает; старик молча поворачивает к нему обожжённую ладонь. Керт садится, но по лицу видно: запомнил.
Лот ждать очереди не умеет. Он сталкивает фигурку со стола, вытаскивает её обратно за пояс, изображает свет решётки и едва не сносит весы. Тея ловит парня, судья — чашу, а Сил закрывает глаза, пересчитывая все решения, которые привели его к знакомству с этим подростком. Я смеюсь и сразу прижимаю локоть к рёбрам; бок напоминает, что веселье в мои обязанности не входит.
По весам постепенно понимаю механику. Справа накапливаются незаконный вход, неизвестная находка, остановка подъёмника и сопротивление; слева — спасённые люди, непохожая одежда и отсутствие следов добычи на инструментах. Моя жизнь измеряется не правдой, а тем, насколько удобно её уравновесить.
Наконец судья достаёт две вещи. Первую узнаю сразу — те самые наручники, только с более длинной цепью. Вторая представляет собой узкую железную пластину с тридцатью квадратными ячейками. К ней прикреплён кожаный ремешок и свернутый лист. Судья кладёт цепь справа, пластину слева. Даже без перевода выбор понятен.
Керт указывает на меня и вниз. Тридцать делений — смен или дней, работа вместо камеры. Я показываю на уши и рот: не подпишу то, чего не понимаю. Он усмехается и протягивает мою кисть, предлагая оставить отметку.
Я не двигаюсь.
— Можешь засунуть её в протокол щетиной вперёд, — говорю я спокойно. — Формулировку писарь подберёт.
Керт берёт меня за запястье. Сил делает шаг, ружьё у двери поворачивается к нему. Тея достаёт чёрный свёрток и кладёт рядом с железной пластиной. Стрелка прибора ползёт вверх; судья видит показание и коротко кивает.
Писарь устанавливает пластину в паз на столе. Под ней загорается тонкая янтарная линия. Тея разворачивает свиток так, чтобы я видел строки, и проводит пальцем по первой. Знаки чужие, угловатые, но на краю зрения возникает знакомая светлая сетка. Она тянется от букв к пластине, от пластины к завёрнутому осколку и дальше — к моим рукам. В висках начинает давить.
Перед глазами появляется окно.
ПОЛЕВОЙ КАТАЛОГ
Временная запись: предложена.
Срок журнала: 30 суток.
Надзор: Тея Марн.
Базовое соответствие речи: после подтверждения.
Статус: НАРУШИТЕЛЬ.
Внизу нет кнопки или подсказки, только пустая строка, совпадающая с местом для подписи. В речи судьи впервые всплывают отдельные значения: «работа», «срок», «под надзором», «отказ». Каталог пока лишь сопоставляет запись с тем, что я вижу.
Вместо подписи я рисую глаз, трещину и поднятую ладонь. Если обязан отвечать за участок, мне нужно право остановить работу хотя бы до проверки тем, у кого есть полномочия.
Тея дописывает строку. Керт возражает, но она кладёт поверх текста линейку, как черту, которую нельзя переступить. Судья читает добавление и пожимает плечами: один день с этим человеком дешевле похоронной ведомости.
Я ставлю имя русскими буквами, писарь обводит его местными знаками. Янтарная линия вспыхивает, тридцать ячеек на миг становятся белыми, и чужая речь обрушивается сразу всем весом.
— ...до окончания срока, побега либо решения Палаты о происхождении изъятого предмета, — заканчивает судья. Его губы движутся вместе со смыслом, но голос будто проходит через тонкую металлическую трубу. — Обвиняемый подтверждает?
Я хватаюсь за край решётки. Комната смещается на полшага, правая стена становится ближе левой. Моргаю, жду, пока расстояния вернутся на место.
— Подтверждает, что теперь хотя бы слышит, — отвечаю я.
Лот восторженно выдыхает. Сил произносит короткое ругательство, которое переводится без задержки и заметно хуже, чем звучало раньше. Керт отступает от решётки. Тея не улыбается; она следит за моими зрачками и считает секунды по часам на цепочке.
— Имя? — спрашивает судья.
— Глеб Корин. Не Хелеп, не Хорен и не то, что ваш писарь успел придумать в третьей строке.
Писарь торопливо прикрывает лист ладонью. Судья смотрит на него, потом на меня и позволяет себе едва заметную усмешку.
— Род занятий?
— Полевой археолог. Исследую то, что осталось от людей, фиксирую место, слой и связи предметов, прежде чем вынимать.
— Учёный Палаты? — Судья кивает на Тею.
— Нет. В моей стране это отдельная профессия.
— Какой стране?
— России. — На развёрнутой Теей карте её, разумеется, нет. — Планета Земля подойдёт?
Керт фыркает. Лот шепчет Силу, что я, оказывается, упал дальше, чем он рассказывал. Старик велит ему закрыть рот, однако сам смотрит на карту с новым беспокойством.
Тея складывает карту. — На одежде нет цехового клейма. Волокно неизвестно, застёжки изготовлены с часовой точностью, измерительные знаки совпадают с нашими лишь частично. При этом на вас нет ни дорожной пыли верхних ворот, ни следов моря.
Она говорит без нажима, как перечисляет цифры в акте. Керт перебивает: — Или всё это подготовлено, чтобы скрыть цех и заказчика.
— Тогда подготовлено человеком, способным изготовить двадцать бессмысленно дорогих вещей ради кражи осколка, который обвиняемый даже не спрятал, — отвечает Тея. — Ваша версия возможна, Лемм. Дешёвой она от этого не становится.
Вот, значит, Керт Лемм. Он смотрит на неё так, будто фамилия прозвучала обвинением.
Судья постукивает пальцем по столу. — У каждого предмета есть мастерская, у каждой мастерской — улица, у каждой улицы — слой. Если происхождение нельзя установить, вещь считается изъятой до решения Палаты. Человек вещью не считается, поэтому с вами труднее. Госпожа Марн назвала вас человеком без слоя. Для протокола это пока точнее рассказа о другой планете.
— Приятно получить местное гражданство так быстро.
— Вы его не получили, — сухо поправляет Тея.
— Тогда всё снова встало на место.
За незаконное проникновение ниже разрешённой отметки мне грозит заключение без названного срока. Керт требует взыскания и за подъёмник, но Тея заставляет его признать, что механизм заработал после изоляции осколка без ремонта. Спасение бригады заменяет камеру тридцатью сутками штрафного контракта: жить при участке, выходить с надзирателем, сдавать находки и не иметь права на самостоятельную запись.
— Последнее удобно, — говорю я. — Если я замечу, что вы ошиблись, ошибка останется вашей.
Тея медленно поворачивается ко мне. — Вы получили право потребовать остановку до моей проверки. Не право объявлять решение.
— Я именно это и рисовал.
— Вы нарисовали глаз, трещину и ладонь. Из этого можно составить не меньше восьми требований.
— Хорошо, что вы выбрали полезное.
Уголок её рта едва двигается, но Керт успевает заметить и мрачнеет ещё сильнее. Судья ударяет каменной плашкой о стол. Контракт вступает в силу. Один браслет с меня снимают, вместо него на левое запястье застёгивают железную пластину с тридцатью тёмными ячейками. Наручники остаются на правой руке, цепь теперь крепится к кольцу на поясе. Свобода здесь отмеряется не расстоянием, а длиной железа.
Сил подходит первым. — Слышишь? — Дождавшись кивка, предупреждает: — Внизу, если я сказал бежать, бежишь.
— Если я сказал не лезть под треснувшую арку, не лезешь.
— Я тебя из стены выну и обратно засуну.
— Сначала найдите стену, из которой я выпал.
Лот прыскает. Сил отвешивает ему подзатыльник, не сводя с меня глаз, а затем вдруг протягивает руку. Я пожимаю её осторожно: ладонь у старика сухая, в трещинах, хватка крепкая. Никакой дружбы. Устное приложение к договору.
— Мирт ногу сломал, — говорит он, кивнув в сторону лазарета. — У Вады кость цела, связки потянула. Оба живы. За это спорить с тобой начну завтра.
Мирт и Вада перестают быть количеством в протоколе, и от этого под рёбрами болит немного иначе.
Керт уводит свидетелей. Тея собирает снимки, но мою кисть оставляет на столе. Я протягиваю руку; цепь натягивается раньше, чем пальцы достигают дерева.
— Инструменты штрафного рабочего выдаёт двор, — говорит Керт, заметив движение. — Чужие вещи остаются уликами.
Тея вкладывает кисть мне в ладонь. — На щетине нет пыли осколка. Суд разрешил изъять связанные с находкой предметы; связи нет.
Керт наклоняется к ней. Голос становится тише, почти вежливым. — Инспектор, «Вертикаль» оплачивает расчистку этого двора. Если из-за вашего нового работника встанет ещё одна клеть, в отчёте будет не теория о человеке без слоя. Там будет ваша подпись.
— Моя подпись уже стоит на допуске двора, — отвечает Тея. — Поэтому вы сейчас отдадите ему кисть и перестанете заслонять мне свет.
Он отступает. Не проигрывает — откладывает разговор. Мне такие люди знакомы. Они не забывают обиду, если можно внести её в смету.
***После смены колокола за перилами загорается новый ряд янтарных полос; город не становится светлее, просто тени переходят с яруса на ярус. Судья уехал, меня должны отвести к штрафной бригаде. Тея возвращает рулетку и карандаш, оставляет в ящике телефон, нож и аптечку, а осколок запирает в плоской коробке.
— На снимке есть свежая связь между осколком и вашей сумкой, — говорит она.
— Я видел его у пролома, но не брал. Значит, он попал туда сам, его положили, пока я вытаскивал людей, или ваш снимок показывает не то, что вы думаете.
— Удобно.
— Удобные версии портят раскоп быстрее лопаты.
Она хочет ответить, но я поднимаю ладонь. Не ради спора. Из камеры снова доносится сухой щелчок, теперь громче. Стражи оборачиваются на решётку и тут же успокаиваются: стена стоит, зелёная полоса на месте, над ней висит дощечка с датой проверки.
— Кто осматривал кладку? — спрашиваю я.
Тея смотрит на дощечку. — Я.
— Когда?
— Вчера утром, после первого толчка. Смещение в пределах допуска, швы сухие, опирание верхнего марша не нарушено.
— Тогда она была ровной?
— Что именно вы увидели?
Хороший вопрос: не кто дал мне право, а что именно я увидел. Рулетка не достаёт до стены, поэтому показываю рукой. — Краска шла по рейке, шов пола горизонтальный. В середине расстояние меньше, чем у краёв: стена вышла в коридор уже после проверки. В камере снизу влажная пыль, а поверхность сухая. Влага идёт с другой стороны.
Керт устало усмехается. — Он видел кладку через прутья десять минут и уже составил заключение.
— Нет, — отвечаю я. — Я составил причину проверить. Заключение пусть делает человек, чьё имя на дощечке.
Тея достаёт отвес и пропускает шнур через кольцо в потолочной балке. Керт напоминает о цене простоя, но нить уже показывает выпуклость: в середине камень ближе к ней на три с половиной пальца.
Она не ругается и не оправдывается. Снимает дощечку, переворачивает и пишет на обороте новое время. Затем прижимает ухо к кладке. Щелчок повторяется где-то глубже, за внешним рядом.
— Освободить галерею, — говорит Тея.
Керт качает головой. — Этот дом перекладывали четырежды. Здесь нет прямой стены от фундамента до крыши.
— Зато есть деформация после аварии. Освободить галерею и остановить клеть у нижнего тормоза. Людей дадите вы.
Керт отдаёт приказ. Люди собирают бумаги, гасят лампы и выносят коробки; судя по скорости, безопасные стены в Кайре проверяют часто и верят им недолго.
Под побелкой шов забит новым серым раствором. Влага выступает вдоль кирпича, а не сквозь него. — Состав для машинных фундаментов, — говорит Тея. — Быстро твердеет, держит вибрацию.
— И не выпускает воду. За стеной вы проверяли?
— По схеме там сухая засыпка. Разрушать стену без признаков аварии мне не разрешили.
— Теперь признак есть.
Керт возвращается как раз вовремя, чтобы услышать. — Теперь у неё есть человек, который хочет превратить трещину в профессию.
Я встаю медленно; перед глазами на миг плывёт глубина, отвес отодвигается дальше, чем стена. Тея замечает, придерживает меня за локоть и отпускает раньше, чем помощь успевает стать жестом сочувствия.
— Нужны стойки, — говорит она Керту. — Две короткие под верхний марш, четыре распорные рамы вдоль галереи. Позовите Края с бригадой.
— Контракт ещё не начался.
— Первая ячейка уже светится.
Я смотрю на пластину на запястье. Один из тридцати квадратиков действительно стал тускло-серым. Город умеет считать работу быстрее работодателя.
Сил возвращается с шестью людьми. Лот несёт два клина и старается выглядеть так, будто оказался здесь по приказу. Бригадир видит стену, мой браслет и кисть за поясом.
— Слышать научился — и сразу остановил двор, — говорит он. — Без языка ты был дешевле.
— Мне обещали работу под надзором. Надзор есть, работы пока мало.
— Сейчас будет.
Тея ставит короткие стойки под балки верхней галереи и велит собрать рамы вдоль стены. Сил проверяет каждую пятку. Мне поручают смотреть: правая рука прикована, бок болит, а после перевода зрение ещё ошибается на полшага. За двенадцать минут нить отвеса приближается к стене на толщину ногтя.
— Движется, — говорю я. Тея проводит мелом вертикальную границу. — Снимать нагрузку сверху нельзя. Сначала удержим наружный ряд.
— Если за ним вода, рамы сложит, — отвечает он.
— Поэтому вскроем нижний шов и дадим ей выход.
