Полная версия
Я качаю головой. — Не в центре выпуклости.
Тея поворачивается. — Почему?
— Если там засыпка, она пойдёт вместе с водой и выбьет кирпичи. Ищите край ремонта. Старый раствор слабее, зато за ним может сохраниться пустой шов или водосток.
— Вы не строитель.
— Нет. Я видел, как культурный слой течёт через отверстия. Сухой песок тоже умеет давить.
Сил хмыкает. — Человек без слоя рассказывает, как ведёт себя слой. Уже полезно.
Тея простукивает нижний ряд от центра к краю. Возле дверного косяка звук меняется: вместо плотного камня — неглубокая пустота. На схеме там должен быть заложенный проём.
— Тогда пустоты нет, — говорит Керт.
— Молоток с вами не согласен.
Сил велит людям отойти. Тея вставляет тонкое зубило в старый шов у самого пола и дважды ударяет. Известковый раствор крошится легко, не как серая заплата. После третьего удара в отверстие уходит холодный воздух. Пламя ближайшей лампы склоняется к стене.
— Не вода, — говорит Лот за моим плечом.
— А ты где должен быть? — спрашивает Сил.
— С клиньями.
Парень показывает оба, зажатые под мышкой. Сил открывает рот, не находит подходящего обвинения и забирает один.
Тея расширяет отверстие до толщины пальца. Оттуда сыплется не песок, а мелкая красноватая крошка. Я растираю её на ладони. Обожжённая глина, угольные точки, крупинка синей глазури. Не засыпка из природного грунта. Разрушенная кладка или культурный слой, которым забили старое помещение.
— За стеной не пусто, — говорит Керт с заметным облегчением.
— За первым рядом, — отвечаю я. — Но крошка сухая. Влажный шов ниже, значит вода идёт по другой границе.
Тея берёт щуп и вводит его под углом вверх. Первые двадцать сантиметров он идёт с сопротивлением, затем проваливается почти на всю длину. Она поворачивает рукоять. Металл свободно описывает круг.
— Полость, — говорит она. — Не меньше локтя за завалом.
В этот момент зелёная полоса на стене лопается. Трещина проходит не по шву, а через кирпичи, быстро и почти без звука. Сил кричит людям держать рамы. Тея отступает, не выпуская щуп. Наружный ряд медленно наклоняется в коридор.
Я вижу, куда он пойдёт: левую часть удержит косяк, центр раскроется веером и потянет опору галереи. Под ней писарь уже наклонился за ящиком с судебными плашками.
— Брось! — кричу я.
Писарь замирает с ящиком в руках. Керт швыряет его к двери и падает следом. Первый кирпич бьёт в раму; Сил с рабочими удерживает поперечину, Тея тремя ударами загоняет клин в пятку стойки. Я цепью оттаскиваю лампу, пока масло не превратило проверку стены в пожар.
Кладка осыпается до высоты груди и застревает на рамах. Красная крошка за ней ползёт наружу; рабочие ставят доски щитом, оставив по приказу Теи узкую щель снизу. Сначала через неё течёт пыль, потом вода. Давление слабеет, стена останавливается.
Керт остаётся на полу, всё ещё держит писаря за ворот. Лот зажимает нос рукавом, но глаза у него сияют: в семнадцать лет любая авария, после которой стоишь на ногах, быстро становится приключением.
Сил отпускает раму и поворачивается ко мне. — А говорил, не строитель.
— Я не строил. Поэтому пока всё стоит.
Тея поднимает из-под кирпичей свою дощечку, стирает вчерашнее «безопасно» и пишет новое заключение. Не прячет отметку и не просит заменить лист. В человеке можно многое простить за способность исправлять запись при свидетелях.
— Галерея закрыта до разгрузки, — говорит она. — Верхний марш снять с опор, наружный ряд разобрать сверху. Керт, отправьте сообщение на остальные дворы: серый раствор на старой кладке проверить у всех закрытых водостоков.
— Вы собираетесь остановить три подъёмника из-за одного ремонта?
— Нет. Из-за одной ошибки, которую могли повторить трижды.
Керт поднимается, выбеленный пылью. — «Вертикаль» пришлёт свою бригаду. До их прибытия ничего не вынимать.
— Здесь и не вынимают, — отвечаю я. — Здесь сначала выясняют, что открыли.
— По вашему контракту вы выясняете только то, что вам велят.
Сил становится рядом, будто просто выбирает место поудобнее. Тея не повышает голоса: — По его контракту решение принимаю я. Сейчас я велю ему смотреть.
Керт уходит, но наручник с меня не снимают. Свободы не прибавилось. Зато появилась работа, а это опасная форма надежды: человек быстро считает клетку временной, если внутри дают инструмент.
Красную крошку убираем совками в пронумерованные мешки, снимая тонкими полосами и отмечая уголь, глазурь, старый раствор. Рабочие недовольны скоростью, но после стены спорят тише. Лот держит лампу и тянется к яркому черепку; я отвожу его руку кистью.
— Он всё равно битый.
— Зато лежал здесь не случайно. Если перепутаем мешок, запишем ошибку, а не сделаем вид, что так и было.
Лот смотрит на Тею. Она как раз перечёркивает старую строку в акте, не вырывая лист. Парень кивает, будто ответ получил не от меня.
За завалом проступает тёмная каменная перемычка. Вода шла по её краю и упиралась в серую ремонтную корку. На нижней стороне сохранились насечки. Тея берёт щётку, но Сил вручает мою кисть мне.
— Контракт, — объясняет он. — Пусть отрабатывает.
Ручка ложится в ладонь привычно. Обойма погнута, щетина топорщится, но движение помнит тело: не скрести, не сметать через край. Под налётом открывается клеймо размером с ладонь — две вложенные дуги, вертикальная риска и разрыв в нижней линии. Рядом четыре углубления, не похожие на цифры рабочих пластин.
Лот тянется ближе. — Это шестой?
Сил поворачивает свою пластину, сравнивает знаки. — Не наш.
— Чужой двор?
— Все дворы метят одинаково.
Тея листает книжку полевых меток: решётка, арка, колокол, колесо, половина маски, шестилучевой знак основания. Потом проверяет цеховые клейма. Нужного нет.
— Ремонт могли выполнить до общей описи, — говорит она, но уже не мне, а самой процедуре. — Или частный мастер поставил личное клеймо.
— Поверх клейма лежала разрушенная кладка, поверх неё — заложенная стена, — отвечаю я. — Личная метка моложе перемычки, но старше четырёх перестроек дома? Возможно. Только сначала запишите порядок.
Она поднимает взгляд. — Вы всегда разговариваете так, будто собеседник собирается подделать журнал?
— Нет. Иногда я успеваю убедиться.
Тея выдерживает паузу, затем протягивает книжку Лоту. — Держи открытой. Ничего не касайся.
Тея диктует писарю последовательность: тёмная перемычка, красная разрушенная кладка, известковая закладка, поздний серый ремонт. Сил ставит знак свидетеля. Мне подписываться нельзя; я только называю увиденное, и впервые за день этого достаточно.
Светлая сетка проступает перед глазами без предупреждения. Она обводит перемычку, клеймо, раскрытую книжку и свежие строки в журнале. Боль входит под правый глаз, глубина коридора складывается, но я не отворачиваюсь, пока последняя линия не замыкается на исправленной дощечке Теи.
ПОЛЕВОЙ КАТАЛОГ
Наблюдение принято: клеймо сохранено в контексте.
Совпадений в доступной описи: 0.
Гипотеза: не сформулирована.
Достоверность: недостаточно данных.
Окно гаснет. Я опираюсь ладонью о целую часть стены, пережидая тошноту. Тея спрашивает, что произошло; я пересказываю надпись дословно. Она не знает, что такое Полевой каталог, но слова «доступная опись» заставляют её закрыть книжку.
— У Палаты есть полная, — говорит она. — Эта карманная только для полевых меток.
— Тогда утром сравним с полной.
— Вы утром спускаетесь в Нижний двор. Контракт не даёт вам входа в Палату.
— А вам?
Тея смотрит на клеймо. За тёмной перемычкой щуп уходит в прохладную пустоту, откуда тянет воздухом другого помещения. Ниже вода вымывает из красной крошки тонкую дорожку и уносит её к решётке. Путь пока закрыт, но стена уже перестала быть стеной; она превратилась в задачу, а задачи в этом городе, судя по людям с эмблемами, быстро получают хозяев.
— Мне дают вход, когда мой отчёт не мешает работе, — отвечает она наконец. Затем захлопывает книжку, приказывает Силу поставить у проёма двойную охранную метку и велит писарю сделать три копии сегодняшнего акта. Одну — суду, одну — Палате, одну — ей лично. Керт хотел получить рабочего под надзором и возобновить подъёмник до ночной смены. Вместо этого подъёмник остановлен, безопасная стена разобрана, а под ней найден проход, которого нет в полевой описи. Первая ячейка на моём браслете светится тускло и ровно. До конца контракта остаётся двадцать девять дней, но Тея уже смотрит на меня не как на обвиняемого и не как на спасённую судом странность. Скорее как на ещё одну неточность, которую нельзя оставить непроверенной.
Глава 3. Чужая яма
Спать мне выделяют в комнате над Нижним двором, где раньше, судя по закопчённым стенам и медному желобу вдоль пола, сушили канаты. Теперь здесь восемь коек, один рукомойник и столько сырости, что одеяло к утру приобретает собственный вес. На соседних местах ворочаются люди Сила; никто не задаёт вопросов человеку, который вчера вышел из стены, остановил подъёмник и лёг, не сняв ботинок. В приличном обществе это сочли бы деликатностью. Здесь просто берегут силы для тех вопросов, на которые можно получить оплату.
Первый колокол бьёт ещё в темноте. Я просыпаюсь не от звука, а от того, что все вокруг одновременно садятся. Левый бок за ночь налился тупой тяжестью, на правом предплечье расплылся синяк от древка кирки, запястье под железной пластиной зудит. Одна ячейка из тридцати светится серым, остальные черны. Срок умеет выглядеть особенно длинным, когда помещается на ладони.
Сил бросает мне свёрнутую куртку. Не мою — такую же серую, как у остальных, только без металлической пластины на ремне. На спине засохло тёмное пятно, рукав заштопан грубой нитью.
— Чья?
— Дворовая. Пока носишь — твоя. Умереть соберёшься, сначала сними.
— А если просто уйду?
Сил кивает на пластину у меня на руке. — Тогда куртка сама вернётся. С тобой или отдельно — смотря как далеко успеешь.
Лот свешивается с верхней койки, лохматый и уже полностью проснувшийся. Его ладони обмотаны чистыми полосами ткани после вчерашней решётки. Он успевает спросить, правда ли я прилетел с другой планеты, есть ли там подземные города и зачем землянам кисть, если они умеют делать такие застёжки. Сил стягивает его за лодыжку на пол и вручает два пустых ведра.
— Сначала узнаешь, есть ли у людей с другой планеты завтрак. Потом будешь мучить наукой.
Завтрак есть: серая каша, кислый хлеб и вода, пахнущая железом. Едим стоя возле лебёдочной будки. Над двором загораются янтарные полосы, из темноты проступают мостки, цепи и погребённые фасады; сначала слышны башмаки и кашель, затем скрипят клетки, и только потом появляются лица.
Тея приходит с двумя ящиками и писарем, которого Керт вчера вытащил из-под стены за ворот. Писарь поглядывает на меня без благодарности, но я его понимаю: человеку трудно чувствовать себя спасённым, если половина двора видела, как его швырнули на пол вместе с судебными плашками. За Теей несут камеру на треноге. На плече у неё висит кожаный тубус, в руке — вчерашняя книжка полевых меток.
— Боль при вдохе усилилась? — спрашивает она вместо приветствия.
— Нет. При движении усилилась, при кашле усилилась, при попытке надеть вашу куртку тоже. Вдох пока ведёт себя прилично.
Она касается двумя пальцами моего бока, не предупреждая. Я успеваю не согнуться, зато каша в миске идёт волной.
— Кость не двигается. Если станет трудно дышать, работа закончится.
— Моя или вообще?
— Ваша. Двор и без вас умеет создавать себе трудности.
Сил хмыкает в кружку. Тея замечает, но развивать успех не собирается. Она отдаёт писарю список, проверяет мою пластину и велит снять с пояса короткую цепь. Кандальный браслет остаётся на правой руке, однако свободный конец теперь защёлкивают не на кольце, а на узкой кожаной петле: работать можно, бежать — глупо. Моей кисти среди инструментов нет.
— Она в ящике, — говорит Тея, проследив за взглядом. — Получите на участке.
— Чтобы не сбежала отдельно от куртки?
— Чтобы Керт не заявил, что вы подменили щетину за ночь.
За вчерашней стеной уже снят верхний марш галереи. Кирпич разбирали сверху, как приказала Тея; от безопасной полосы остался обломок зелёной краски на крайнем блоке. Проём закрывают доски с двумя печатями: её круглой и вытянутой, перечёркнутой вертикалью. Четверо рабочих вытаскивают стойки, ещё двое укладывают красную крошку во вчерашние мешки. У двери ждёт Керт Лемм в чистом тёмном пальто. Пыль обходит его с уважением, которого к людям он, судя по всему, не испытывает.
— Первый квадрат за вами до шестого колокола, — говорит он Тее. — После этого проход передаётся бригаде «Вертикали». Нераспознанное клеймо считается отметкой частного ремонта, пока Палата не решит иначе.
— Палата уже получила акт?
— Курьер ушёл ночью. Мне нужна кладка, а не спор о бумаге. За досками — заваленный подвал. Снимаете заполнение до основания стены, металл и светящийся камень отделяете, остальное — в отвал. Десять человек, половина смены.
— Я не специалист по скорости, — отвечаю я.
— Это заметно по тому, как вы разговариваете.
Сил тем временем осматривает мешки, пробует вес совка и коротко раздаёт людей. Двое снимают доски, Лот тащит лампы, остальные разворачивают у прохода три куска плотной ткани. На один кладут железо, на второй цветной камень, третий остаётся для всего, что приёмщик сочтёт достойным отдельной цены. Порядок у них есть. Просто не тот, который мне нужен.
Когда открывается проход, из него тянет сухим холодом. За тёмной перемычкой лежит помещение шириной шагов в пять; почти до пояса оно забито красноватой землёй, кирпичной крошкой и обломками штукатурки. Дальний угол уходит под тяжёлую стену из тёмного камня. На стене повторяется вчерашнее клеймо — две вложенные дуги, вертикальная риска, разорванная нижняя линия. Выше виден нарисованный мелом знак из шести лучей.
Тея замечает, куда я смотрю. — Слой Основания. Самая нижняя подтверждённая кладка Кайра.
— Подтверждённая чем?
— Описью Палаты, составом камня, положением под остальными уровнями.
— Положение мне нравится. Остальное пока принадлежит Палате.
Она ничего не отвечает, только передаёт писарю книжку. Сил заводит внутрь двух рабочих. Один сразу всаживает лопату у стены, второй просеивает поднятую землю пальцами и отбрасывает в корзину кусок керамики. Медный обломок он кладёт на ткань. Сил следит, чтобы корзины наполнялись ровно.
Я перехватываю следующую лопату за черенок.
Рабочий отпускает её не сразу. Он старше меня, широкоплечий, с обожжённой щекой и двумя пустыми заклёпками на пластине. Смотрит на Сила: бригадир здесь решает, кто имеет право мешать человеку зарабатывать.
— Убери руку, Корин, — говорит Сил.
— Он прорезал границу слоёв.
— Он наполнил четверть корзины.
— Вместе с верхним заполнением, штукатуркой от стены и тем, что лежало ниже. Через десять минут у вас будет три ткани с ценным мусором и одна большая куча без происхождения.
— Происхождение у неё простое: чужая яма. — Сил выдёргивает черенок из моей ладони и возвращает рабочему. — Копает «Вертикаль», забирает Палата, платят нам. Железо отдельно, медь отдельно, светящийся камень не трогать руками. Остальное никому не нужно.
Лопата снова входит в землю. Я ставлю ботинок на штык.
— Вчера никому не была нужна красная крошка. Пока за ней не нашли проход.
— Вчера за крошку не заплатили.
— А сегодня заплатят за то, что вы её не смешали?
Сил приближает лицо. От него пахнет кашей и дешёвым табаком. — Сегодня людям заплатят за десять корзин и всё, что приёмщик положит на весы. Если ты захочешь чесать каждый черепок своей кистью, они получат половину. Ты уйдёшь через двадцать девять дней, а им здесь есть и после этого.
Вот причина, которую неудобно презирать. Правильная методика хорошо выглядит в отчёте, когда отчёт не отнимает ужин. Я убираю ногу с лопаты, но в сторону не отхожу.
— Дайте мне один кусок. Два шага на два. До второго колокола.
— Чтобы доказать, что медленно копать можно долго?
— Чтобы посчитать всё, за что вам не платят, потому что вы не можете показать, откуда это взяли.
Керт смеётся первым. — Госпожа Марн, ваш штрафник просит собственный раскоп.
— Не собственный. — Я смотрю на Тею. — Под её надзором. Камеру ведёт она, записи делает ваш писарь, люди остаются Сила. Если к колоколу квадрат даст меньше принятого материала, недостачу запишете на мою ячейку.
— На ячейках нет денег, — говорит Тея.
— Тогда на мою спину. Здесь это, кажется, универсальная валюта.
Обожжённый рабочий усмехается. Сил — нет. Он считает в уме время, корзины и пайки. Тея проходит внутрь, не наступая на вскрытую полосу, прикладывает рейку к основанию стены, затем измеряет ширину помещения и глубину заполнения. Керт начинает напоминать про шестой колокол, но она поднимает карандаш, заставляя его подождать.
— Один квадрат до второго колокола, — решает Тея. — Если метод не даст проверяемой описи, снимаем заполнение по правилам двора. Если даст — я определю, стоит ли продолжать. Господин Лемм получает копию снимков, но не вмешивается в порядок работ.
— «Вертикаль» оплачивает людей.
— А моя подпись отвечает за то, что они не выкопают опору вместе с металлом.
Сил сплёвывает пылинку, попавшую на язык, и кивает обожжённому рабочему выйти. — Один квадрат, Корин. И если мои люди из-за тебя останутся без смены, будешь объяснять им сам. Без Теи, суда и красивых рисунков.
— Договорились.
Мне выдают кисть. Погнутая обойма за ночь не выпрямилась, но дерево тёплое от ладони Теи. Я провожу большим пальцем по старой царапине на рукояти и впервые после падения чувствую не облегчение, а работу. Она, в отличие от надежды, не обещает ничего. Просто требует начать с края.
Начать мешает то, что у меня нет ни колышков, ни бечёвки, ни табличек, ни права писать в местном журнале. Сил приносит обрезки канатной пряжи, Тея выдаёт восемь съёмочных штырей, Лот находит рейку с насечками через ладонь.
— Два шага на два, — напоминает Сил. — Ты обещал кусок, а не новый город.
— Кусок без привязки снова станет кучей. Мне нужен постоянный угол.
Точку беру не на дверном косяке, который мог двигаться вместе со стеной, а на выбоине в тёмной перемычке. Вторую Тея переносит отвесом на пол и проверяет расстояние своей складной линейкой. Это её работа; я только объясняю, что мне нужно.
— Если перемычку разберут, ваша привязка исчезнет, — говорит она.
— Тогда перед разборкой её перенесут на две другие точки. Если забудут — квадрат снова станет чужой ямой.
Рабочие натягивают шнур вдоль стены и поперёк прохода. Один штырь качается в рыхлом шве; Сил молча переставляет его и забивает деревянный клин. Лот предлагает держать угол руками. Я показываю на его повязки.
— Твои пальцы в опись не входят.
— А если не шевелиться?
— Тогда к третьему колоколу тебя придётся зарисовать на плане.
Квадрат делим крестом на четыре части. Букв местного письма я не знаю, а мои знаки писарь не прочтёт, поэтому на обломках черепицы оставляю от одной до четырёх насечек. Тея рядом наносит кайрские числа.
— Речь вы понимаете, — замечает она. — Письмо нет.
— Каталог обещал соответствие речи. Про чтение мелким шрифтом ничего не было.
— В договоре нет мелкого шрифта.
— Потому что я всё равно не замечу разницы.
Тея просит писаря принести старую учётную книгу, наполовину занятую перечнями канатов, масла и рукавиц. На первом чистом развороте ставит печать.
— Самостоятельная запись вам запрещена, — говорит она, отдавая книгу мне.
— Я помню.
— Поэтому вы записываете наблюдения на своём языке, я проверяю положение и цифры, писарь переносит содержание на кайрский. Ничего не вырывать. Ошибку перечёркивать один раз, чтобы прежний текст читался.
— Это я тоже помню.
На первой странице я пишу дату вопросительным знаком. Земные часы умерли в пещере, местный календарь мне пока не объяснили, а придумывать число только ради красивой шапки — привычка, из которой потом растут плохие отчёты. Ниже: «Нижний двор. Помещение за заложенной стеной. Квадрат 1». Рисую перемычку, косяк, границы шнура и стрелку не на север, которого здесь никто не видел, а к подъёмной шахте. Тея проверяет стрелку, уточняет расстояние до первой стойки и велит писарю повторить схему на металлической пластине для снимка.
Тея ставит лампы так, чтобы тени от шнура не закрывали землю. На край квадрата кладём рейку, номер и стрелку к шахте. Керт смотрит на часы, Сил — на людей, которые стоят и не наполняют корзины.
— Снимок до работы, — говорю я.
— Там земля, — отвечает обожжённый рабочий. Его зовут Гир; имя я узнаю, когда писарь заносит состав бригады. — После работы тоже будет земля, только ниже.
— Если между двумя землями найдётся что-то важное, мы увидим, где оно лежало.
— Если найдётся медь, я и без снимка увижу.
— А если рядом с ней будет дерево, которое сгниёт на воздухе?
Гир пожимает плечами. — Тогда приёмщик скажет, что дерева не было.
Тея поворачивает рукоять камеры. Сухой разряд заставляет всех моргнуть. На тонкой пластине проступает серое изображение, по шнурам бегут слабые янтарные линии. Она подписывает номер квадрата и время, затем кивает начинать.
Лопаты я всё-таки разрешаю, но только в верхней рыхлой части, где вчера уже нарушили край. Гир снимает грунт тонкими горизонтальными полосами, второй рабочий подхватывает совком. Я стою рядом и каждый раз останавливаю их, когда меняется цвет или состав. Сначала идёт красная крошка с белой известью. Ниже появляется больше угля и мелких костей, затем попадаются комочки рыжей глины, обожжённые только с одной стороны. Не кладка — мусор после пожара, которым заполняли помещение.
— Всё в одну корзину, — распоряжается Сил. — Слой один.
— Цвет сменился.
— Цвет не платит.
— Зато показывает, что нижнее заполнение принесли из другого места или в другое время.
— И сколько корзин это покажет моим людям вечером?
До второго колокола остаётся меньше часа. Наш квадрат дал одну корзину, соседняя полоса, где копают по старому порядку, — уже три. Обещание начинает выглядеть хуже сетки, которую приходится поправлять после каждого неосторожного сапога.
Я достаю из верхней корзины кусок обмазки. На одной стороне отпечаталась плетёная лоза, на другой осталась копоть. Не ценность, не редкость, в музей за ней очередь не выстроится. Но она была частью лёгкой перегородки, сгорела и попала сюда вместе с домашним мусором. Красное заполнение за стеной не возникло при обвале; им намеренно забили уже ненужную комнату.
— Отдельный мешок, — говорю я.
Гир смотрит на Сила. Тот молчит, поэтому рабочий нехотя разворачивает холщовый мешок. Лот ставит на него черепицу с одной насечкой, затем тянется забрать номер, когда переходим ниже.
— Оставь. Номер квадрата тот же, меняется слой.
— Тогда как различить?
Я рисую на второй черепице полосу угля. Лот понимает, добавляет к местной единице короткую чёрную черту и закрепляет бирку шнуром. Через минуту делает третью сам — красный мазок глины и две черты. Ничего сложного. Именно поэтому особенно обидно, сколько вещей обычно теряется из-за того, что никто не потратил минуту.
На глубине в ладонь кисть задевает твёрдый круглый предмет. Из земли торчит зелёный край, рядом тянется чёрная полоса истлевшей ткани. Лот приседает прежде, чем я успеваю поднять руку.
— Не трогай.
— Я только посмотрю.
— Тогда смотри руками за спиной.
Лот сцепляет перевязанные ладони за спиной. Керт оказывается рядом раньше Сила, приседает и захватывает зелёный край щипцами. Я беру его за запястье. После вчерашнего это плохая привычка; свободная рука Керта уже ложится на кобуру.
— Уберите руку, штрафник.
— Сначала щипцы.
— Металл сдаётся немедленно.
— Рядом ткань. Вы вытащите пуговицу, ткань рассыплется, а в описи останется медный кружок неизвестно от чего.
— От одежды.
— От сумки, ремня, занавеси. Если уже знаете, зачем вам раскоп?
Керт раскрывает щипцы. Тея делает снимок, измеряет положение от двух шнуров, после чего мы подводим под комок жестяную пластинку и снимаем пуговицу вместе с тканью. В коробку она попадает через семь минут — с номером и вещью, от которой иначе остался бы только медный кружок. Гир продолжает без приказа и останавливается, когда под красной крошкой проступает тонкий серый слой с осколками раздавленного на месте сосуда.
До второго колокола мы наполняем всего две корзины. Зато на ткани возле камеры стоят шесть пронумерованных мешков и коробка. В них нет ничего, что Керт захотел бы носить в кармане: обмазка, уголь, кости мелкого животного, ржавые гвозди, разбитый горшок, пуговица с истлевшей тканью. Сил пересчитывает тару, щупает вес каждого мешка и мрачнеет. Красивой победы не получилось. Получилась обычная работа, которая пока стоит дороже добычи.
