Лето нашей осени

Зато разглядели плакат в два этажа: «Нам двадцать». Значит, школе этой (уж не знаю, что решила замена цифр – с 97 на 105) меньше, чем мне. Именно поэтому я и помню ее под другим номером. А еще оттого, что в ней учился Мишка Заварухин, мой сосед по детству, ныне ставший старшим следователем (наши мамы дружили всю жизнь, пока тетя Вера не умерла пару лет назад).

Из окна моей комнаты видны окна этой школы, чьи этажи возвышаются над низкорослым партером поселка. Особенно эффектны большие, в два (или даже три) этажа окна спортзала, которые начинают светиться в восемь часов зимнего утра, когда вокруг непролазная темень и хочется спать. Собственно, я-то и сплю, а окна горят.

Возле школы возвели новую спортплощадку с яркими и совершенно бессмысленными игровыми объектами, которых Данель испугался. Я привел его сюда, рассчитывая пощелкать на цифру среди сочных, фактурных плоскостей, но ему эта идея не понравилась сразу и категорически.

Тогда мы с ним пошли на стадион, где было совсем уже пусто. Только одинокий трактор боронил игровое поле и какая-то семья, скучковавшись у обочины, училась водить велосипед. Здесь Данелю вышло тоже как-то не очень, хотя поначалу его привлекла бороздка для слива дождевой воды, сверху зарешетчатая и в таком виде огибающая футбольное поле.

Он пошел по бороздке, как поезд ходит по рельсам, потому что в экспедиции ему был обещан поезд, но пока поезда не намечалось, а считалку про «ехал поезд из Варшавы» мы использовали еще у Глухарей.

Сделав круг почета по стадиону, вновь оказались в заброшенных, сносимых кварталах улиц Чачана и Толбухина. Я пытался заинтриговать Даню этими «волшебными строениями», зияющими ранами окон, которых он очевидно боялся. Акцентировал внимание на этих развалинах, чтобы они запомнились ему сказочной сенью, которую больше предчувствуешь, нежели помнишь.

Вот примерно так же точно я предчувствую, а не помню, как дед Фима вел меня по Тульчину (а было мне тогда примерно столько, сколько сейчас Дане), пока мы не попали на еврейскую свадьбу с настоящей хупой и невестой в парике. Помню, как дед взял меня на руки, приблизившись к жениху. Был поздний вечер, и мы как бы оказались внутри нечеткой, расплывающейся, как от слез, картины Анатолия Каплана.

Точнее уже не вспомню, но думаю, что помню, а сам, скорее всего, сочиняю свое воспоминание, от которого практически ничего не осталось, кроме слепого пятна, в котором, правда, все еще теплится жизнь. Движения позавчерашней жизни.

В моем детстве эти кварталы на Чачана и Толбухина, бесстыдные в послевоенной уродливости (кажется, пика красоты они достигли лишь сейчас, вывернув наизнанку свою трухлявую требуху с остатками комнат и обоями, шевелящимися на ветру), играли роль волшебного омута, где останавливается время. Каждое лето кварталы зарастали кустами и сорной травой по брови, по самые балконы второго этажа, сиренью, бояркой, рябиной и вишней, углубляясь внутрь самих себя и петляя внутри этой самоуглубленности не меньше какой-нибудь венецианской улочки.

Одним из самых сильных впечатлений (многократно описанных) моей жизни как раз и было удивление от схлопывания этого таинственного пространственного объема, превратившегося в плоский фанерный задник, когда однажды, на лето «после детства», я вернулся в бабушкин поселок и глянул на него иными глазами. Вся тайна в духе магического реализма, отбившегося от рук, исчезла, испарилась, уступив место кварталам обветшалых развалин.

Мы, конечно, пошли с Данелем по рельсам. Чтоб экспедиция состоялась, нужна железная дорога. Это закон. Для этого пришлось огибать руины и свалки, идти по травяному бурелому и перелазить возле школы для дураков через трубы теплоцентрали, выведенные в нашем АМЗ наружу. Но все же мы прошли с Данелем пару метров по рельсам, а еще пару метров – прыгая с одной шпалы на другую, пока не свернули в сторону родной улицы П.

Просто я решил, что, кроме меня, никто его сюда не поведет – не проведет по этой нечаянной Зоне, в которой ни Любовь, ни Сталкер уже не живут.

Дома продолжали готовить торжественный стол, тут же включив ребенка в круг мгновенных забот. Снять обувь, помыть руки. А пить хочешь? А есть? А писать? – Мы писали у аптеки. – А какать? – А какать мы будем после сна…

Разумеется, мама и бабушка расспрашивали Данеля о впечатлениях. И тогда Даня делал свои большие глаза еще больше и выборматывал, словно впадая в замедленность транса: «Поезд, мы видели поезд… он ушел далеко-далеко… поезд-поезд…»

Лена с мамой переглядываются в непонимании (поезда по этой ветке, между заводом и складами, не ходят уже давно и по самым что ни на есть принципиальным соображениям), а я подтверждаю: поезд-поезд… далеко-далеко… в никуда…

25 ИЮЛЯ

ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ПЕРВОГО ПРЕДАВГУСТА

Сегодня Данелька встал позже обычного с жалобой на ноги. Долго валялся в кровати, вместо того чтобы сорваться («…мама, я хочу кушать, дай мне печеньку…») и носиться пчелой, изображал вялость после вчерашних прогулок, из-за чего семья радовалась, что обуздала. Смогла обуздать темперамент, хотя бы на короткий промежуток, во время которого (как во время дневного или ночного сна) можно спокойно заниматься своими делами.

День сегодня подлинно похмельный, поздний. Под утро, видимо, прошелся небольшой дождь, поэтому тепло нужно начинать накапливать с самого начала. Солнце прямое и летнее, быстро прогревающее воздух, который из-за этого становится еще легче и воздушнее. То есть не соединяется с землей, но как бы отталкивается от нее, дабы замутить передвижение воздушных масс, провоцирующих ветер.

Но ветра нет, есть ощущения промежутка, очередной порции пустоты, как если поезд, на котором ехал все это время, растаял у линии горизонта.

Этот стакан наполовину пуст, на две трети бездонен и безразмерен, растянутый как старый свитер. Июль, по всей строгости и отстраненности напоминающий июнь (что еще совсем не разогнался), это на самом деле удлиненный и удвоенный август, так как он, наш июль, автоматически присобачивается к этому августу и его начальной букве «а», тянущейся по-масковски все эти мозоли недель, напоминая этой вовлеченностью друг в друга хрущевские распашонки. Когда непонятно, где заканчивается одна комната и начинается другая, а проход между ними напоминает шею, которой как бы нет.

Почему говоря о Данеле, так важно упомянуть поезд? Потому, что я еще помню, как он ходил, раз уж улица наша, в четыре (пять) домов упирается в тупичок, мимо которого идут рельсы.

На нашей стороне южного полушария, по эту сторону Уфимского тракта, находятся склады (за ними сразу элеватор, так что получается, что вагоны муку возили, хотя, думаю, что не муку все же), а на северной стороне, начинающейся после Уфимского тракта, ближе к горизонту, теряется окончание этой рельсовой скобы, забегающей в ворота неработающего ныне завода (так я предполагаю, так как никогда в северном полушарии, по ту сторону Уфимки, не был и могу только прикидывать, как оно там все устроено).

Идея в том, что Данель похож на меня как две капли воды, а в детстве я сходил с ума из-за этого паровоза, выбегая, как мама вспоминает, каждый раз на улицу, если слышались звуки приближающегося состава. Это все, разумеется, к психоаналитикам, ибо теперь и Данелька бредит поездами, хотя и не так легковозбудимо, как я.

Мама говорила об истероидной дуге, вызываемой двумя явлениями моего советского младенчества: во-первых, поездом («…мама, поезд-поезд…»), во-вторых, заставкой передачи «Музыкальный киоск», на которой крутилась виниловая пластинка.

Другая мультипликационная заставка «Карусель-карусель, это радость для нас…» и прочие движущиеся окружности случились гораздо позже, во времена, когда мозг научился справляться с безнадзорными эмоциями, из телевизора же своего бессознательного помню, кроме Элеоноры Беляевой, зачес Муслима Магомаева, на которого очень походить хотелось, и сообщение о гибели Сальвадора Альенде. Так давно живу, что помню приход Пиночета к власти!

А еще, раз уж зашла такая пьянка, помню первый показ «Семнадцати мгновений весны», летом, я жил тогда в Одессе, и все толпились у телевизоров в неповторимой ни до, ни после ажитации. Помню, как в новогоднем телеэфире впервые появились «Бременские музыканты» (какая-то уйская[13] избушка, и мы входим с мороза, после катания с пологого холма), помню постепенное развитие мультсериала «Ну, погоди!» и постепенное превращение его в большущую общественную ценность.

То есть это примерно как с образом Венеции: мы воспринимаем ее теперь законченной и немигаемой данностью, которая не спустилась с небес в однажды готовом виде, но строилась, складывалась постепенно – Тициан с Веронезе никогда не видели барочных церквей и Сан-Марко в законченном виде с Наполеоновскими прокурациями.

Так и у меня с «Ну, погоди!» или более поздними премьерами. Помню, как первый раз показывали «Мэри Поппинс, до свидания» (охотничий домик с блядьми, куда мы с родителями завернули навестить папиного сослуживца. И одна из гостей, наткнувшись на мой недетский взгляд понимания, спросила, точно равного: «Ты меня осуждаешь?») или новогодне-похмельных «Чародеев», которых всерьез воспринимать уже невозможно. Из-за того, что: а) это уже совсем недавнее какое-то прошлое – «с улицы Куйбышева»[14]; б) слабый фильм с «поверхностной» озвучкой недорогих советских телефильмов.

Всерьез воспринимается только стенка нашего дивана (ДСП, бледная полировка), любимое место возле телевизора – сидеть на полу (на паласе), упершись спиной в этот диван, точнее в ДСП его спинки-стенки, замерев в уголке с какими-нибудь советскими лакомствами. Впрочем, куда это меня снесло?

Снесло, впрочем, так далеко, что теперь уже общий строй текста не восстановишь: начинал с одного берега и не заметил, как прибило в каком-то совсем уже непредсказуемом месте. Что, конечно, хорошо для поэтики, просто из него выныриваешь, точно из омута, не узнавая местности.

Голова так легка, что тяжела, все время тянет прилечь, опустить собор на подушку, волютами в коттон, но постоянно находятся новые и новые дела, откладывающие это занятие до самого позднего вечера, когда вроде уже как и самим «сроком службы» лечь положено. Заслужено. Мимо летит самолет. Из окна веет, дует. Ушедшее безвозвратно.

Это очень напоминает сегодняшнюю погоду, как бы растворяющую в себе любые наши целеустремленности. Когда все чем-то вроде заняты и постоянно действуют, но никакого результата не добиваются. Соответственно, и в блокнот ничего не записывается: статус события не складывается ни для одного из наших занятий, постепенно день проходит, хотя все время ловишь себя на том, что он вроде бы только-только начался.

И даже еще и не начался, как следует, не встал на путь исправления конвейерным подходом, а лишь за-такт, распускает бутон, которому не помогают раскрыться прохлада и низкое давление. Из-за которого голова похожа на купол Ла Салюты, взятый изнутри, и почти невесома.

То есть как бы и не с нами вовсе. И уж точно не здесь.

Осень – зима 2014–2015

Полине 13 лет

Данелю 3 года

22 ОКТЯБРЯ

ПЕСНЕ ТЫ НЕ СКАЖЕШЬ: «ДО СВИДАНЬЯ»

Мама сейчас поет на кухне: «…я для вас была лишь тенью, но сейчас я вырвалась из плена…»

Прочь тревоги, прочь сомненья, я теперь стою на этой сцене…

По ее песням легко проследить за самочувствием и настроением: пение оказывается проводником внутрь сознания, добавочным интенциональным мосточком. Так в ренессансном портрете пейзаж в окне или маргиналии на заднем плане (ну, или же натюрморт на переднем) как бы вводят вглубь человеческой территории – в структуру конкретного личностного ландшафта.

Рема в том, что важна не мелодия, но слова, то есть нечто почти случайное, случайно цепляющееся своими фразеологическими сращениями за подсознание. Да, а мелодия, как раз тут вторична, поскольку ее «задача» – сделать слова как можно более незаметными, проскальзывающими внутрь без малейшей зацепки – как по маслом написанному.

Кстати, чуть в сторону. Примерно таким же образом воздействует и осязательная ценность живописи, сформулированная Беренсоном.

Я к тому, что исполняемые нами песни – это больше, чем проговорки, это прямой путь в пещеру с личностными особенностями. С температурой нынешнего часа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дмитрий Бавильский, «Красная точка» («Эксмо», 2020).

2

Спасибо Юле Поздеевой из Челябинской публичной библиотеки за библиографическую помощь.

3

Лучший папин ученик, замечательный врач, добрый и отзывчивый человек, гостил у мамы в соседнем горнозаводском Златоусте; маме – глубоко за девяносто.

4

В детстве она подчеркивала, что старше меня на два года, тогда как я настаивал, что на полтора. Теперь все ровно наоборот: когда я говорю, что она старше меня на два года, Люба всегда уточняет, что на полтора. Та самая ровесница-кузина, что есть в детстве у каждого достойного гражданина.

5

Бавильский Фавель Сендерович (05.11.1906 – 05.04.1987).

6

Автоматно-механический завод.

7

Как потом выяснится, тематический магазин «Мир увлечений», ради которого вырубили рощу прямо у нас под окнами, – рощу, отделявшую поселок АМЗ от федеральной трассы «Уфимский тракт».

8

Дмитрий Бавильский, «Невозможность путешествий» («Новое литературное обозрение», 2013).

9

Бог из машины (лат.).

10

Социальная сеть Instagram запрещена в России. В дальнейшем упоминания отмечены надстрочным знаком * (примеч. ред.).

11

Социальная сеть Facebook запрещена в России. В дальнейшем упоминания отмечены надстрочным знаком * (примеч. ред.).

12

Топоров Виктор Леонидович (09.08.1946 – 21.08.2013), литературный критик, публицист, переводчик, филолог.

13

В село Уйское Уйского района (по названию реки Уй) моих родителей распределили после окончания медицинского института.

14

Основное место действия моего романа «Красная точка» (2020).