Лето нашей осени

Дмитрий Бавильский

Лето нашей осени

Серия «Самое время!»

Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Художник

Валерий Калныньш

© Д. В. Бавильский, 2026

© «Время», 2026

Пересменка

Книги, подобные «Лету нашей осени», возникают из ничего, из воздуха времени и будто бы сами себя пишут. Помимо внешнего сюжета взросления и адаптации детей на новом месте, есть в ней и внутренняя логика развития жанра, складывающегося из подробностей и особой интонации. Интерес к детям и их родным растет постепенно, не сразу, по мере взросления маленьких личностей, из узнавания событий их обычной и со стороны вроде бы ничем не выделяющейся жизни «как у всех».

Это добрая и светлая книга, читатель.

Кто может знать при слове расставанье —Какая нам разлука предстоит?Что нам сулит петушье восклицанье,Когда огонь в акрополе горит?И на заре какой-то новой жизни,Когда в сенях лениво вол жует,Зачем петух, глашатай новой жизни,На городской стене крылами бьет?Осип Мандельштам

Игра в этой книжке выходит самая простая и безыскусная – описывать растущих, выбирающихся из пеленок племянников, приезжающих каждое лето на родительскую родину. К бабе Нине и деду Вове. Каждый год, в одном и том же месте, в одно и то же время вся семья собирается под крышей дома своего, чтобы насыщенно провести жаркое время и разъехаться по домам ровно до следующих каникул. И так начиная с 2011 года, но не каждый год подряд, раз уж события «большой истории» вмешиваются порой в личное расписание и мешают нашей семье, разбросанной по городам и странам, соединиться хотя бы на пару-другую недель.

У авторов автофикшн почему-то бытует мнение, что надо описывать экстремальные состояния и пограничные ситуации, когда река выходит из берегов или же кто-то сильно болеет. Видимо, есть особая доблесть пережить испытание, стать сильнее и поделиться опытом. Мол, мотивирует. Тем более что «простая повседневность» не имеет явных «информационных поводов», когда не понимаешь, за что цепляться и как выражать. Между тем обыденное существование тоже способно быть интересным, раз уж оно не в безвоздушном пространстве проходит – на фоне социальных и общественных изменений. Лучше всего это выразил Чехов в известной фразе о том, что пока люди на сцене пьют чай, происходит много чего важного, в том числе рушатся судьбы. Причем чаще всего чужие, раз уж чаепитие продолжается.

К нынешней идее я подбирался долго и постепенно. Начиная эту книгу больше десяти лет назад, я думал о сцене замкнутого пространства, в котором люди обречены друг на друга. Мы гостили тогда с мамой Ниной и племянницей Полей в доме отдыха «Жемчужина Урала», расположенном на озере Тургояк (самом известном водоеме Южного Урала, тем более что болид упадет в другое местное озеро парой лет позже), и каждый раз, спускаясь в столовую к завтраку, обеду и ужину, помимо перемены блюд я видел один и тот же состав действующих лиц. Кормили в «Жемчужине Урала» неинтересно, поэтому можно было наблюдать за окружающими – тем более если думаешь о новой книге, а в искусстве и тем более в литературе нет ничего занимательнее людей. В столовой или метро, в музее или редакции смотришь на попутчиков и соседей, и, когда наблюдение непрерывно на протяжении хотя бы какого-то времени, интрига, складываясь из мелких наблюдений, обязательно складывается во что-нибудь достойное ума Агаты Кристи, большой любительницы замкнутых пространств и неформальных коллективов, в которых каждый персонаж может оказаться главным героем.

Попадая в курортную столовую, я каждый раз пытался сочинить сюжет, способный соединить всех этих случайных едоков в единое целое. Возвращаясь в номер, откладывал книги, чертил схемы и графики. Жизнь, однако, показала, что лучше всего не придумывать, но писать о том, что лучше всего знаешь. О том, что ближе лежит. Фантазировать хорошо, но реальность всегда даст фору любым, даже самым изобретательным придумкам, хотя, казалось бы, ничего особенного с нами не происходит.

Это я понял еще позже падения южно-уральского болида (теперь осколки его выставлены в областном краеведческом музее, совсем недавно переименованном в Государственный исторический музей Южного Урала), когда думал о романе, где главным были бы не главные герои, но некая общность, своими действиями способная характеризовать «наше время» каким-то специальным образом. После Пруста, ставшего «певцом высшего общества», мне хотелось найти для описания харизматичную группу акторов, сквозь которых а) проходит радиация текущего времени; б) которая энергией способна заинтересовать совсем уже сторонних лиц, читателей, конечно.

Первая мысль была о киношниках и даже телевизионщиках, раз уж именно они наиболее последовательно творят «дух времени». Мне казалось, что именно накал производственных отношений этих бескомпромиссных (ирония) профессионалов способен вовлечь читающую публику в сюжетные перипетии предложенных обстоятельств, повести за собой.

Но я быстро понял, что неважно знаю эти среды, а то, что успел узнать, не особенно вдохновляет. Да, в профессиях этих слишком много специфики, которую нужно исследовать, а лавры Артура Хейли или тем более Ильи Штемлера не привлекают – у творцов профессиональных драм на кону совершенно иные акценты и внешняя сторона процесса, цепляясь к которому, можно подвесить пять пудов любви и всяческие там психологические оттенки.

Дальше мысль моя, разумеется, коснулась писательской братии, уж если они ко мне ближе, чем врачи или таксисты. Можно было бы сочинить роман о поэтической вольности, замкнутой в латы рыцарей современных рифм и верлибров, которые интересны кому-то еще, кроме посетителей чтений и творческих вечеров, куда ходят в порядке очереди, чтобы когда-нибудь все эти слушатели пришли на выступление и к тебе тоже.

В отличие от телевизионщиков, про поэтов можно, конечно, писать с лету, без всякого ресерча, но типичны ли они в выплесках своих действий и чувств? Вполне типичны и узнаваемы, да только идея писать про коллег (как тут обойтись без романа с ключом, уводящего реальность вновь в тупиковую сторону? Все равно же начнут искать прототипы) меня не увлекала. Тем более что в момент размышлений над фабулой (в Советском Союзе жили и работали десятки тысяч авторов, считавших деятельность свою сакральной – и куда они все, мы все, особая психологическая и социокультурная общность – раз и в один момент подевались?) я оказался в школе, где учился в последние годы существования СССР.

Иногда навещаю. Тянет в беззаботность. Словно здесь течет, способна пройти моя альтернативная жизнь. Если бы не переехал после выпускного на новую квартиру, то тут остался. И когда я шел по двору своей школьной поры, буквально соседствующем с территорией «среднего учебного заведения», к школьной парадной, то взглянул на свой бывший первый подъезд, где на каждом этаже жили «представители общности – советский народ», представляя, совсем как в рекламе «МММ», самые разные социальные группы, классы и прослойки блока партийных и беспартийных членов советского общества, и в одну минуту понял, о ком надо писать – тех, кто существовал все годы рядом, за стеклом соседских стен.

Тогда казалось, что ближе уже не придумать – вот он, разрез общества, высотой в пять брежневских этажей: в тот момент я физически ощутил, как готовый роман падает в карман моей коричневой куртки. Ощутил тяжесть его и плотность. Книгу «Красная точка»[1] об эпохе перехода от застоя к перестройке и дальше я писал пять лет, пережил ее, пошел дальше. В сторону теперь уже самого что ни на есть ближнего круга.

Условия новой игры слегка усложнились: с лета 2011 года я начал записывать эпизоды жизни нашей семьи, так как именно летом на два родительских дня рождения в июле моя сестра Лена, живущая в Израиле, привозит к бабушке и дедушке своих детей. Сначала старшую Полину, затем – Полину и Данеля, теперь уже чаще всего Данеля и Микаэля, так как Полина стала взрослой и ей некогда. У Полины теперь своя жизнь, работа, учеба и парень. Ну или так: парень, работа, учеба. На полтора очень коротких месяца наше семейство собирается под крышей дома моего, несмотря на сложности логистики, возрастающие в последнее время год от года.

Чем дальше – тем странней и интересней, так как дети растут и входят во все большую сознательность и индивидуальность, хотя, как кажется, осознанными и непохожими на других Поля, Даня и Мика были с самого раннего детства. Главными героями книги, безусловно, являются они, а мы, кто вокруг да около, выступаем у них на подпевках. Карл Уве Кнаусгор, точно в то же самое время затевая свой генеральный шеститомный автофикшн «Моя борьба» (2009–2011) для описания себя и семьи, влетел со своим экспериментом в суды от родственников и знакомых. Надеюсь, мой эксперимент окажется более мирным: во-первых, Кнаусгор старше меня на целый месяц, во-вторых, цели мои совсем уже просты и очевидны: очень хочется, чтобы у детей из Израиля, живущих в «другой культуре», был важный стимул выучиться читать по-русски. Если они будут знать, что о них написана книга, может быть, станут прилежней?

Когда-то, в начале 1980-х, именно Челябинск стал родиной всесоюзного движения сбора-поиска «Судьба семьи в судьбе страны» – после публикации в журнале «Пионер» документального романа Лии Симоновой «Человек приходит из детства», списанного с жизни конкретных современных школьников конкретной челябинской школы № 109[2]. Однажды в пионерском лагере я даже отдыхал в одном отряде с ребятами (конечно же, не с главными героями) из параллели, увековеченной в романе с продолжением. Для моего школьного сознания такая переплавка жизни в прозу казалась шокирующей и произвела незримую, незаметную до поры революцию. Так что у документального жанра на Южном Урале корни не только глубокие, но и оригинальные. Экспериментальные, можно сказать.

Затевая автофикшн, пытаясь протиснуться в узкую щель между «сырьем жизни» и метарефлексией, «веществом факта» и литературной обработкой «первичного материала», хотелось сохранить милые мелочи, ситуации и словечки, которые, не будучи записанными, исчезают без следа. Летом, как известно от Розанова В. В., надо варить варенье, чтобы зимой пить с этим вареньем чай.

Этим теперь и займемся.

Часть первая

Полина, принцесса помидорного царства

Лето 2011

Полине сначала 9, затем 10 лет

15 ИЮНЯ

ЖЕМЧУЖИНА УРАЛА. ЭПИЛОГ

Жаркий, томительно жаркий летний день в сосновом бору.

Паутинки, растянутые, распятые меж хвойных, блестят на солнце. Буквально вчера замечено, что паутины больше между сосен и елей, тогда как в смешанном, березовом лесу, их значительно меньше. А может быть, это особенность курортного местечка на берегу Тургояка такова…

Ближайший город Миасс – не далеко и не близко, но за кадром. Десять дней тихой, растительной жизни в пустых номерах с открытыми балконами – под самым что ни на есть свежим воздухом. Растянутое утро: томительное ожидание возвращения (путевка заканчивается сегодняшним днем, талоны проедены), мама начала собирать чемоданы, как только проснулась.

Сегодня за завтраком, поджидая Шуру Шостаковского[3], обещавшего подбросить нас до Чердачинска, спросил у девятилетней (юбилей через пару дней) Полины, хочет ли она с Тургояка вернуться поскорее домой.

Разумеется, нет, – был ответ с набитым ртом (загружаясь едой, Поля впадает в сонное оцепенение и держит еду, ничего не пережевывая, пока вдруг не очнется и не вернется откуда-то обратно на землю) – очень хочется прожить всю оставшуюся с мамой и с папой…

Она бы еще тут осталась на столько и полстолько, уже сейчас заказывая бабушке поездку сюда на следующий год, причем желательно декадой дней не обойтись.

– Что же тебе здесь понравилось? – спрашиваю.

– Игры и развлечения, – отвечает, вызывая приступ зависти: вот бы мне такую открытость и приспособляемость, безоглядность в увлечениях и мгновенную непрерывность дружб!

В этом году Полину привезли не родители, мне пришлось за ней ехать на обратном пути из Копенгагена, где выступал в Русском доме. Наблюдая за Полей на пляже в Тель-Авиве и на всех спортивных и детских площадках в Рамат-Гане, в пятичасовом перелете или вот здесь, в обездвиженности на турнике Тургояка, каждый раз поражаюсь тому, как сближение может быть просто.

И сколь простой и очевидной может быть разлука – особенно после нескольких часов или даже пары дней концентрированного общения; но ведь у легкости такой есть обратная сторона: с глаз долой – из сердца вон; прощай, любить не обязуйся, помнить тоже.

Без какой бы то ни было механистичности люди уподобляются гаджетам с определенным и непредсказуемым (у каждого свои, персональные) набором функций, что принимается по умолчанию. И с такой же легкостью навсегда удаляемых из памяти и внимания. Свойство новейшего поколения?

Мальчишки, с которыми в самолете она провозилась всю дорогу, играя то в игрушечные карты, то смакуя мультики в ноуте, потянулись было на прощание обменяться адресами в ВКонтакте, но не встретили никакого внимания и понимания – впереди у Поли новые впечатления, в аэропорту ее ждут любящие люди, которые проведут с ней какое-то количество времени, чтобы сдать на поруки другим любящим, возвернув жемчужину обратно.

2 АВГУСТА

МЕХАНИКА

Никогда не обращал внимания, что на поминках едят только ложками, никаких вилок, ритуал такой.

Сегодня моему дяде Алику – первый год посмертного существования, всем семейством выдвинулись к тетечке Лиде на улицу Краснознаменную, в квартиру, где не был четверть века, не меньше. Мама повезла с собой блины, а там накормили салатом с селедкой, борщом и картошкой с мясом.

На водке, как в прошлый раз, не настаивали, уже не удивляются, что на поминках не выпиваю, хотя то, что не курю, все еще удивляет. Нужно чему-то удивляться.

Меня же удивила двоюродная сестра Люба[4], которая давно, оказывается, хотела спросить у меня про книгу о декабристах, которую читали еще в школе, потом она пыталась вспомнить, как называется, но не смогла, еще женщина написала…

– Мария Марич, – ответил я на автомате.

– Точно! – Люба именно ее и имела в виду.

Оказывается, помню, что была такая писательница, хотя ничего про нее не знаю, не знал и, скорее всего, не буду знать.

Сколько всякого мусора у меня в голове!

А вот Полина, как и я же, ничего не знает про русские народные обычаи, поэтому громко просит вилку, а мама ей говорит, как бы смущаясь и отводя глаза:

– В этом доме нет вилок…

И все вокруг с пониманием относятся к такой маленькой неправде, мол, ребенок же, да тем более заграничный, зачем ему наши заморочки, и не поймет еще.

Меня такой подход возмущает, я считаю, что ребенку нужно говорить все как есть. И на это теперь уже удивляется мама, которая постоянно кидает мне претензии, что я говорю с Полиной как со своей ровней. Когда мы уже спускались с четвертого этажа, на лестнице, я объяснил Польке, почему все за столом ели ложками, и она поняла. Ну, или, по-крайней мере, не переспрашивала.

Когда утром мама выковыривала меня из дома, я мучился, настраиваясь на долгую, изматывающую процедуру сидения за столом, но ничего этого не произошло – вышли из-за стола быстрее, чем ожидал. И даже не по моей инициативе.

Поскольку квартира (правильнее назвать ее квартирка) маленькая, а людей (народу) много, то поминки превратили в бесконечный конвейерный процесс, обслуживая приехавших и пришедших в несколько заездов-заходов, и тут уже нужно быть сволочью последней, чтобы растягивать удовольствие от общения. В такой ситуации главным оказывается быстро и четко всех обслужить. Важно всех накормить автоматическим удовлетворителем – совсем как в советской столовке (порции, порции, порции). Словно от качества гостеприимства зависит кармически нечто крайне важное.

Когда в доме масса женщин зрелого и пожилого возраста, все это превращается в процесс бесконечного и преувеличенного ухаживания, а также слежки друг за другом, каких не сыщешь в самом дорогом ресторане – так, что буквально ведь приходится изобретать проблемы, дабы родственники с честью их разрешили…

– А можно ли мне хлеба, – говоришь ты, а по цепочке несется на кухню эхом: хлеба, хлеба, Диме нужно хлеба…

– …а можно не белого, но черного…

– …ну конечно, можно… – Тут же дают черного, и запить предлагают, политкорректно учитывая все возможные предпочтения.

– Водку, красное вино или компот? Компот из вишни. Из дикой.

Словосочетание «компот из вишни» таит вызов. Отказаться невозможно. Спросить «компот из доминтозы» тоже. Хотя очевидно, что все играют заранее предписанные роли. Стоят в коридоре, между комнат, ждут очереди на самообслуживание. Кровные мои.

Тетечка, присев на минуту, рассказывает, что накануне Алик пришел к ней во сне, где они строили дом и почти довели стройку до крыши, теперь он отказался доделывать крышу («…деньги закончились…»), собрал чемодан и ушел.

– Хороший сон, – констатирует Люба.

– Хороший сон, – поддакивают Ольга и Валентина.

– Но главное-то, что попрощался, – добавляет существенной информации Вадим, муж Любы, как и я отказавшийся от водки – ему тоже неловко, он за рулем, заскочил на полчаса, пару раз выпрыгивал из-за стола в коридор, когда в мобильный звонили по работе.

А сестра Алика, приехавшая с семьей из Перми, в ответ рассказывает свой сон, в котором умерший муж, как она его не оставляла, так и не остался («…нельзя мне…»).

– Давайте помянем, – говорит Люба, раз уж тетка села за стол.

Все повторяют на разные лады, вздыхая:

– Давайте помянем…

– Давайте помянем…

И замирают, кто с рюмкой, кто со стопочкой, чокаться-то нельзя, а без чокаться один сплошной разнобой получается – любит наш человек за коллективную спину спрятаться и в ней раствориться, отдавшись коллективизму до полной бессознательности.

Выпив, родственники отмирают, и хоровод смены тарелок, напитков и блюд возобновляется.

– Сейчас, принесу, – говорит тетечка, переливая компот из трехлитровой банки, стоящей на подоконнике, в графин, хотя большинство пришедших уже поели и перешли к чаю, переливает и идет за ложками-тарелками-хлебом на кухню.

Этот компот точно уже не будет выпит, ибо все потихонечку расползаются по углам и начинают отползать на улицу.

Ну, то есть это даже уже не обряд, но ритуал, смысл которого понятен в дни обострений, когда необходимо спрятаться за завал заботами и делами, когда, де, и разогнуться некогда, валишься от усталости и тут же засыпаешь, какая уж тут депрессия…

…Но сегодня? Прошел год, все сидят и обсуждают виды на урожай, операцию на пятке (Виталик, муж Ольги упал на днях и сломал пятку), Федькину ветрянку, Полину прическу, досточки на могилке и рецепты засолки огурцов.

Оно и понятно, что жизнь берет свое, в том ее мудрость, высшая, несокрушимая и легендарная, но очень не хочется участвовать в театре с заранее определенным набором слов и масок…

…чтобы тетечка могла удивленно развести руками, мол, и не звали, а сколько народа пришло…

И то – правда. Пришло. Пришли. Помянули. Поговорили. Не виделись давно (некоторых не видел много лет), вот и поговорили. Повод нужен?

Нужен повод, иначе не самоорганизуешься, дни рождения такой объединительной силой более не обладают, нужны дни смерти, тризна чтобы.

15 АВГУСТА

БРАТЬЯ ЗИНГАРО

Деда Вова водил сегодня Полину в челябинский цирк. Чего ему это стоило, станет понятным, если сказать, что дед был в цирке первый раз в жизни. И отнюдь не потому, что забубенный эстет, просто оно ему не нужно.

Но ради любимой внучки… и любимой дочки… и любимой жены… которым вздумалось подарить деду и внучке общие воспоминания на всю оставшуюся деда, сжав искусственные зубы, отправился на набережную улицы Кирова.

Вернувшись, дед категорически отказался комментировать культпоход; сказал, что говорить на эту тему отказывается. Полина тактично, но твердо констатировала, что, скорее всего, деду цирк не понравился.

Решающим аргументом, убедившим отца пойти вместе с Полей, была моя история, которую, оказывается, никто не помнит.

В первом или во втором классе (конец семидесятых, еще до московской олимпиады), мой деда Фима (то есть папин отец[5]) вот точно так же, как папа Вова Полину, повел меня на цирковое представление во дворец спорта «Юность». Никулин и Шуйдин.

В фойе шепотом осведомленными людьми передавалось из уст в уста, что на днях у Никулина умерла мама, он улетел ее хоронить, поэтому неизвестно, будет он в этот раз выступать или не будет. Оказалось, что Никулин уже вернулся, и весь зал всматривался в его затаенную грусть и не находил ее. Клоун есть клоун.

Манеж ставили прямо на хоккейный лед, закрываемый деревянными щитами, мы с дедом сидели в партере, в одном из первых рядов, все было видно замечательно.

В начале антракта я побежал в туалет, потом вернулся на место, а деда Фимы нигде нет.

Вот уже и представление началось, а я все кручу головой. Вот первый номер показали, второй, третий…

Половина второго отделения прошла, три четверти… А мне все не в радость, поскольку и вот этот номер дед пропустил, и этот, «самый смешной».

Дома мы встретились. Деда Фима, который никогда до этого не был в цирке, не знал, что в представлении бывают антракты. Когда публика встала и пошла, он решил, что все закончилось, внук потерялся, нужно его искать и поехал домой.

Конечно, фронтовик, 42 км не дошедший до Берлина, провинциальный еврейский дедушка, пару лет до этого переехавший в большой город после смерти бабы Дони, он был в тот момент старше своего сына в нынешней ситуации, то есть моего отца сегодня. Но мой отец, который сегодня символическим образом прошел по дороге своего отца, понятно, почему сопротивлялся: не очень хотелось признавать себя стариком, который идет с внучкой в цирк.

Все только поэтому, да?

Я ничего не помню из того представления, ни-че-го. Кажется, носили бревно, ага.

Деда тоже плохо помню. Только глаза его помню – два живых, тлеющих уголька на неживом уже почти лице.

Он умер в апреле 1984 года… Или 1987-го?

Мои первые в жизни похороны…

Блин, и в Гугле не посмотришь когда…

Лето 2012

Полине 11 лет

Данелю 9 месяцев

30 июля

ИМЕНА СТРАН: ДАНЕЛЬКА

Дане девять месяцев, его сознание медленно и плавно – для того чтобы он заметил мяч, размером больше, чем он сам, этот мяч должен не катиться мимо него, а плыть.

Даня живет только в соединении с другими людьми, пользуясь их умом, – обязательно глядя в глаза, так как именно так происходит встреча двух сознаний и перетекание одного сознания в другое.

Иногда, конечно, он заигрывается с игрушками, но чаще всего ищет взглядом других, делит бытие с мамкой – даже не эхо, но, скорее, омут, в котором еще ничего не водится.

Он все время несется (ползет, но так шустро, что кажется, будто несется), все время в сторону, в углы, к телевизору, то есть туда, куда нельзя, куда не надо, так как развивается за счет новой, еще не усвоенной информации, которую ему поставляет еще не освоенная территория.

Накапливает ее, как зубы (сейчас четыре, лезет пятый), дабы количество перешло в качество.

Пока его реакции хочется назвать не человеческими, но животными, хотя, с другой стороны, если задуматься, щенки или котята так не играют и так не реагируют – в реакциях Данельки присутствует личное начало и личное отношение к происходящему; то что Лотман в «Культура и взрыв» (глава «Мир собственных имен») называет главным отличием человеческого детеныша.

Хотя пока Данелька знает мало слов (причем понятия, которыми он овладел, не слишком конкретны и включают в себя большие смысловые поля, куда, как в кисель, входит много даже не синонимических понятий, но, скажем, «слов», относящихся к одному пространству) и в основном реагирует на интонацию и тембр, хотя проявлений его личности, требующей к себе неусыпного внимания, постоянного присутствия, уже сейчас слишком много.

Крайне чутко спит, а самая большая экстравагантность – крик в красное пластмассовое ведерко, надетое на лицо; проба акустических возможностей случайного пространства, в которой хочется видеть то ли пробуждение музыкальности, то ли стихийного, художественного авангардизма.