Лето нашей осени

6 АВГУСТА

ЗАВЕТЫ ДОСТОЕВСКОГО – В ЖИЗНЬ!

Гуляли с Данелем в коляске по поселку АМЗ[6]; он от щербатых, неровных дорожек впал в медоточивый, со слюнкой, транс; прямо среди поселковой травы в человеческий рост, дурной крапивы, дурящей конопли, полыни, совсем уже очеловечившегося репейника.

Я смотрю, как постоянно съеживается в поселке деревенская зона зеленого запустения с лопухами и железной дорогой, пущенной когда-то по краю; ничейная земля, год от года подъедаемая со всех сторон то одними, то другими, то третьими. Скоро от частнособственнической самобытности, куском застрявшей в черте города («промышленного, научного и культурного центра»), ничего не останется. Даже на наш век не хватит. Уже теперь не хватает.

Некогда брошенный всеми заповедник советской запущенности оболванивается, съедаемый едва ли не до кочерыжки – до нашего частнособственнического партера, состоящего из трех параллельных и двух перпендикулярных улиц одноэтажных домохозяйств («частников»), которые вросли сюда навечно низкорослыми табуретами, тогда как амфитеатр каждый год вырастает вокруг все выше, и выше, и выше.

Ну и, теснее, конечно.

И разумеется, стандартизированнее, то есть, иным словом, бесчеловечнее: Достоевский говорил о том, что, мол, хорошо бы сузить русского человека.

Кажется, его мечта осуществилась или продолжает осуществляться самыми что ни на есть семимильными, из-за чего наш весьма скромный участок все больше и больше начинает напоминать оазис. Мираж. Вот как в фильме «Солярис».

22 АВГУСТА

ТАК ЖЕ, КАК И ВСЕГДА

Проводили до аэропорта Лену, Тиги и детей, Полину и Данельку; каждый год, каждое лето повторяется один и тот же ритуал – сначала встречи, затем расставания; аэропорты каждый раз разные, мизансцены и глаза одни и те же, хотя внутренне мы себя уговариваем (ну, я, по крайней мере), что постепенно ритуал створаживается до привычки. Ан нет, в доме после гостевой кучи малы тихо и пусто, а легко лишь оттого, что ночью никто не спал, все готовились и собирались; но когда мы выспимся, разлука обнажит десны; как-то это очень неправильно, что мы не вместе, как это принято было всегда раньше.

Впрочем, привыкание к отвыканию действительно есть, так как порознь мы гораздо больше, чем вместе. «Две хозяйки под одной крышей», – хмыкал папа Вова, реагируя на всеобщую усталость и пляски вокруг Данельки. Однако все же прекрасно знают, что это возраст у него сейчас такой «сложный», ручной, требующий вложения постоянного внимания, а дальше будет попроще, значит, и усталость пройдет. Дети, конечно, вносят в наше заштатное штатное расписание долю здоровой непредсказуемости; и если раньше смотрел на то, как старишься сам, то теперь видишь, как взрослеют они, так как на себя можно вроде как законно махнуть рукой и вывести за скобки. Главное – не так часто смотреться в зеркало и делать селфи.

25 АВГУСТА

БУРАННЫЙ ПОЛУСТАНОК

Сегодня сажали с отцом березы перед домом, чтобы хоть как-то отгородиться от стройки; папа Вова копал лунки, я носил воду и удобрения.

Выглядело это грустным обрядом с запахом влаги и дерна, ну да, сырой земли, еще и оттого, что за день до отъезда Лена с Тиги пошли в ближайшую рощицу (туда, где улица заканчивается, упираясь в зону отчуждения) и накопали там самых разных саженцев.

До этого мы всем миром высаживали боярку, хотя мама и говорила, что сейчас не время для высадки, но очень уж трубы горели, горят: вчера рабочие перекрыли первый этаж и «многоуровневая стоянка по ул. Блюхера»[7] начала расти дальше – до солнца, правда, она не дотянется, но хотя бы от федеральной трассы отгородит.

Для того и деревья.

Детские голоса, суета на кухне, общая динамика жизни большой семьи не сужает, но оказывается, что расширяет пространство; делает его разомкнутым и едва ли не бесконечным – так как поддерживается многими волями и разнозарядными устремлениями в какое-то бесконечное число вариаций.

Мне-то хорошо, я на подхвате, а каково это быть там внутри Лаокоона?!

Сегодня дом распирало от пустоты, безродного неба, сцеженных облаков, давивших так, что пришлось лечь и уснуть. Снилось мне умозрительное Переделкино и почему-то Арсений Тарковский с яблочным вареньем – точно стихи его, сваренные в тазу и превращенные в жидкое золото, светились изнутри.

Встал ближе к вечеру с больной головой.

Вчера ходил в гости к старому товарищу Сергею Сергеевичу, которого не видел лет десять; раньше было некогда – целиком семье принадлежал. Товарищ, впрочем, совсем не изменился – накрыло странное ощущение машины времени: когда ты окончательно забываешь некое ощущение (от человека, общения с ним, его пространства), а потом, когда возвращаешься туда, где давно не был, точно возвращаешься в назад. В то, как оно было «на новенького».

После возвращался домой по темному городу, и центр Чердачинска, скрытый затяжным августовским зевком, был прекрасен, как стилизованная шестидесятническая открытка.

Центральный наш проспект Ленина почти пуст, огни реклам отражаются в дождевой влаге, пасмурно и низко, из-за чего пространство одновременно съеживается до размеров рождественского вертепа и тут же отчуждается – ветром, пасмурной дымчатой мглой, случайными попутчиками, отсутствием нужной маршрутки, долгим стоянием на остановке возле «Детского мира».

Через пару лет наступит эра такси и сайтов-агрегаторов, до них еще дожить надо, ну а пока буранный полустанок не создан для жизни вечером; как-то по умолчанию подразумевается, что после того, как стемнело, общая жизнь заканчивается, просыпается мафия; горожане сидят по своим углам, кому какой где выпал.

Этим, собственно, наши углы и отличаются от столичных; впрочем, проблемы с общественным транспортом у меня возникают и днем, причем чуть ли не каждый день – а это по капле, по капле, но растит волну, когда тебя внезапно озаряет: быт тогда оказывается налажен, когда его не замечаешь, когда он ненавязчив и не требует хотя бы и малейшего приложения усилий.

Чем проще дается действие – тем выше уровень организации; конечно, такси ходит круглосуточно, в конце концов, можно и частника свистнуть, но все это, во-первых, не для всех, а во-вторых, стоит сил.

При дневном свете ты еще как бы в социуме обитаешь, но когда свет выключается, Чердачинск превращается то ли в степь, то ли в монастырь сосредоточенности на своем, с непонятым со стороны уставом.

Хотя устав этот и сами местные не очень-то понимают, просто делают осмысленный вид, когда мысль заходит о том, где ты живешь (разговор о том, где ты живешь, находится под запретом, так как он на самом деле о смысле жизни и ее качестве), ибо понять это место невозможно – оно умело (успешно, постоянно) ускользает от определения. Об этом отдельную книгу нужно писать.

А вот возьму и напишу[8].

Лето 2013

Полине 12 лет

Данелю чуть больше полутора лет

6 АВГУСТА

УСКОРЕННЫЕ КУРСЫ МОЛОДОГО БОЙЦА ПО СИНХРОНИИ И ДИАХРОНИИ РОССИЙСКОЙ БЮРОКРАТИИ

Тигран, достойный муж, гражданин и налогоплательщик Израиля, отец двоих детей и талантливейший айтишник, постепенно знакомится с чердачинской бюрократией.

Не скажу, что получает от этого большое удовольствие.

Дело в том, что, как лояльный российским законам человек, он решил встать на мигрантский учет, что делается «в одно окно» на чердачинском главпочтамте, внутри некогда роскошного конструктивистского памятника архитектуры, ныне бессмысленно обезображенного во имя освоения бюджетов.

Тетенька в окошке продала мне за десять рублей бланк, но принимать его отказалась, так как во время пересечения им границы 1 августа московские погранцы не перевели в своих штемпелях дату. И по всем показаниям Тигран приехал в РФ больше чем семь дней назад, как это необходимо по закону.

Тиграна определили по месту прописки принимающей стороны – то есть его законной супруги Елены, которая имеет РФ-гражданство и прописана на АМЗ, хотя и живет вместе с Тиграном в Израиле. Просто жена Тиграна имеет российское гражданство (как и двое его детей), а Тигран его не имеет.

Вместе с женой Тигран идет в областной ОВИР, а там сто тысяч других мигрантов, понаехавших в «опорный край» для заработка, занимают очередь с шести утра, блокируют своими разгоряченными телами все коридоры, а главное – вырабатывают к себе такое отношение начальства, с которым не подойти даже к больным животным.

И вот в эту струю попадает потомственный интеллигент Тигран и его не менее интеллигентная жена Лена. Время от времени они исчезают в недрах чердачинских бюрократических заведений, чтобы затем вернуться с новой порцией вопросов и удивлений.

Да, параллельно ведь развивается еще и история с попытками получения материнского капитала в Пенсионном фонде России.

Больше всех, разумеется, удивляется Тигран, который по наивности своей до сих пор считает, что слуги народа существуют для того, чтобы за зарплату помогать людям решать вопросы насущного существования.

Не зыркать, хамить и проявлять начальственные инстинкты, а входить в понимание, при этом не разделяя людей по расам и национальностям, гражданствам и разрезу глаз.

Лена так просто, приходя домой, выговаривает: «Мне бы сейчас водки» – и идет принимать душ. Тигран же, светлая душа, задает своим думающим родственникам вопросы, более подходящие подростку в трудной ситуации, – что такое добро и что такое зло?

Зачем существует государство и как оно должно фунциклировать? Есть ли жизнь на Марсе?

Интеллигентные родственники собирают волю в кулак и начинают объяснять, что удивление Тиграново не продуктивно. Более того, оно угрожает строю психики, поскольку ни к чему не приведет. Будет только накапливаться, но не разрешаться.

Вот раньше, при СССР, в таких случаях помогал анекдот про красный флаг, символизирующий опасность. Мол, вы когда границу пересекали, красный флаг видели? Вас об опасности предупреждали?

Но теперь у нас триколор, и чтобы объяснить Тиграну про страну, одним устаревшим анекдотом не обойдешься – не та степень наглядности.

Приходится симулировать аналитику, хотя какая аналитика может описать или объяснить повседневный и оттого практически не замечаемый нами абсурд?

Тем более что большую часть своих лучших интеллектуальных усилий мы тратим именно на то, чтобы отгородиться от нашей общественной ситуации, пережить ее за высоким забором в компании добрых и прекрасных людей.

Ну, или же с книжками по истории итальянского Возрождения.

Притом что по «ту сторону» и стену живут и портят нам кровь не какие-то там злокозненные монстры, но наши же переверутые отражения: границы между нами никакой нет – они это мы, а мы – это они, я очень даже хорошо это понимаю.

Впрочем, как, должно быть, любой из моих мыслящих соседей.

Какие уж тут флажки, какая уж тут война – кусая свой хвост, с самим собой особенно не забалуешь.

Тиграна же продолжает разрывать от когнитивного диссонанса, которому хорошо за высоким забором – здесь мама развела цветники и сад-огород с экологически чистыми ягодами и овощами (о, великий, императорский Август, работающий не только над собой!), здесь, внутри, царят спокойные и дружелюбные нравы.

Но. Стоит. Выйти. Из-за. Забора. Наружу… все равно по какой надобе, большой или хотя бы маленькой, начинаются проблемы, на решение которых следует наваливаться всей грудью.

Не щадя своих сил и своего времени.

Такова уж экзистенция невеликого (нивелирующего) российского существования: покой нам только снится, а упоение есть только в битве и у бездны на краю. А парни-то и не знают, что, оказывается, можно просто жить.

Жить, а не выживать и не бороться с обстоятельствами, перепрыгивая через громадные лужи, перекрывающие после каждого летнего ливня нашу родную улицу П.

А ведь скоро снова придет, застав врасплох коммунальные службы, матушка-зима. Занесет все снегом на семь-девять месяцев, то-то покатаемся с горы!

Роль dues ex machina[9] и на этот раз исполнил батяня, полвечера и полушепотом созванивавшийся с таинственными людьми для того, чтобы записать измотанных нарзаном супругов на прием в обход многочисленных гостей с юга.

Просто иного пути решения этого «вопроса» в нашем Советском районе, кажется, не существует. Хотя вопросы остаются.

Разрешаются, но не снимаются.

Очередной раз призывая похерить неконструктивное удивление, я сказал Тиграну: «Через две недели ты отсюда уедешь и весь этот абсурдистан для тебя закончится…»

– Какая у вас непредсказуемая и непонятная погода, – говорит он каждый новый день незаконного пребывания в РФ, выходя на улицу, – то холодно, то жарко, то дождь, то снег. Вот у нас в Израиле все время жарко и жарко. И ты всегда можешь по погоде одеться. А мы вчера с Леной взяли в наши походы по инстанциям зонты, а они не пригодились. Зря, получается, таскали?

– Если бы только погода, Тигран, – говорю, – у нас все и всегда непредсказуемо и непонятно. Все. И всегда.

– Тебе же Тютчев сказал, – вмешивается Лена, – в Россию можно только верить.

– Или не верить, – добавляю я.

В том, что мы здесь остаемся, нет никакой доблести. У России нет никакого особого пути. Никакой специальной «русской духовности» не существует. Есть овраг, в котором гниет трава.

8 АВГУСТА

В ЧАС, КОГДА ПОКРЫВАЛОСЬ НЕБО ОСЕННЕЮ ТУЧЕЙ

Последние новости с курсов молодого бойца, вынужденно соприкасающегося с чердачинской бюрократией: вчера Тиги и Лена ходили к очередному начальству, которое им объяснило, что буквально неделю назад все руководство районного ОВИРа (или как он там) сменилось – кого-то поймали на взятке. Поэтому теперь документы можно оформить только «правильно» и только «по процедуре». Чиновники на местах боятся «проверки из Москвы», в которой заподозрили моих ребят, вот и не ведутся ни на какие послабления. Однако вместе со всей прогрессивной общественностью они возмущены ошибкой московских погранцов. И если та подтвердится, они будут вынуждены написать «на Москву» жалобу.

Но это были вчерашние новости. Сегодня, несмотря на дождь и порывы ветра, сломавшие в руках Тиги и Лены старый зонт, который выдерживал натиски непогоды уже не первое десятилетие (!), супруги утром поехали в контору. Где им сказали, что стихия снесла антенну на крыше, из-за чего все казенные компьютеры оказались отключенными от «большой земли» и до Москвы было не дотянуться.

Так что продолжаем вести наблюдения, более похожие на квест, требующий постоянного понимания чужой ситуации. Простые люди постоянно должны входить в сочувствие конторам, ошибающимся в деятельности, отключенным от связи или боящимся за свою бюрократическую будущность.

Очень по-советски. Плавали, знаем.

Пока Тиги и Лена носятся по инстанциям, в домике на АМЗ идет обычная жизнь, завязанная на танцы вокруг двухлетнего (впрочем, день рождения у него будет еще только через два неполных месяца) Данеля, который, разумеется, поднимается раньше всех.

Его рабочий день начинается примерно в семь, поэтому первым на вахту выходит деда Вова. Ему не привыкать к ранним вставаниям – обычно будильник у отца заведен на 5:45. И хотя сейчас дед находится в отпуске, Данеля это не очень-то и волнует.

Хотя эмпатия его поразительна: ребенок, не имеющий пока собственного четко артикулированного бытия, привлекает внимание к себе громкими криками и постоянной преувеличенной возней (ни минуты покоя) с тем, чтобы его заметили и наделили полномочиями – чтобы позволили разделить свои собственные занятия с его детской гиперреактивностью.

Наш непуганый Данелька любит людей, поскольку они делают его существование осмысленным, заполненным делами (пустоты он не выдерживает, впрочем, как и любой из нас, фундаментальных инфантилов).

Во-первых, по обслуживанию его детских физиологических потребностей (еда, сон, прогулки, туалет); во-вторых, возможностью разделить время с народом, занятым бытовыми заботами.

Данель постоянно тянется помогать всем – в приготовлении еды и сидении у компьютера, рвется гладить с Полиной одежду и требует помаду у мамы, приводящей себя в порядок у зеркала.

Единственное, чего Данелька не переносит, так это массового смотрения телевизора, когда внимание людей переключается с него на непонятное и абстрактное времяпрепровождение, из которого невозможно извлечь со-бытия.

С другой стороны, двухлетний ребенок (и это кажется мне абсолютно новым явлением) давным-давно освоил компьютерные догонялки в телефоне своего отца, поэтому водит по монитору крохотным мизинцем и играет. Мама дорогая, кудрявый кроха играет в андроиде.

Второй встает мама Нина, ибо дом наполняется голосами, которые невозможно игнорировать. И слышно, разумеется, отнюдь не деда Вову.

Голос Данеля проникает в сны и выносит всю структурную атмосферу сна наружу, поэтому уже и мне приходится выползать из заточения в своей комнате. Потихоньку скапливаемся на кухне.

Баба Нина кормит Данеля, который согласен есть только вместе с коробкой, в которой лежат часы («тики-так»), скопившиеся за всю историю нашего рода. Он разбирается с ними, подносит по очереди к уху, швыряет на пол, перебирает, точно сокровища.

Дима готовит траву для салатов, деда Вова, пользуясь небольшой передышкой, выскальзывает к себе в кабинет, где его ждет черновик третьей уже по счету монографии (после того как баба Нина накормит ребенка и сделает с ним «по-маленькому» и «по-большому», дед впрягается в ритуал под названием «прогулка» – укладывает Данеля в каталку и убаюкивает в «бункере» цокольного этажа, так что времени на научную работу у него не очень много), когда появляется Тигран, а за ним спускается со второго этажа Полина – сестра Данеля, у которой сейчас протекает сложный жизненно-физиологический период.

Именно поэтому она не вылезает из ютьюба, где строит виртуальный город, а затем и живет в нем под маской какого-нибудь персонажа вместе с такими же, как она, ровесниками в трудной ситуации.

Полина (Данель радостно зовет ее Пося) меланхолична и бледна в стиле «что воля, что неволя – все равно», хотя и откликается на помощь по кухне (вчера пекла с бабой Ниной булочки и по собственной инициативе вызвалась лепить суши с малосоленым лососем), по дому (любит гладить), успевает постить фоточки в Инстаграме[10] и делать домашнее задание – дабы двенадцатилетняя девочка не отставала по учебе, ее требовательная мамаша требует ежедневных занятий (!) по английскому, ивриту, читает с ней книги по-русски и не по-русски тоже.

Пося ложится и встает позже всех. За исключением, может быть, мамы Лены – сестре присылают из компании, где она работает, очередные заказы, поэтому между воспитанием детей и гонками по бюрократическим конторам Лена успевает делать что-то удаленно, отсылая результаты в незримый с уральских широт Израиль.

Завтракает Лена в тишине, так как дед уже укачал Данельку и на всех этажах воцаряется тишина, обманчивая (напротив нас уже который год идет адская стройка), но тем не менее плотная.

Пользуясь случаем, баба Нина спит, притулившись на диванчике в прихожей. Смотрю, что уже через какое-то время на диванчике перед телевизором посапывает и Тигран. И только Полина неизменна в позе с андроидом в руках и ютьюбом в голове.

Так мы добредаем до обеда, хотя мне начинает казаться: произошло уже такое количество событий, что дню пора закончиться.

Ан нет, он, несмотря на сонную, дождливую погоду, еще только в самом разгаре. Все еще впереди – длинный-длинный вечер и не менее длинная ночь, когда, разойдясь по своим комнатам, мы остаемся один на один с тишиной.

Наши дни вытягиваются до полного резинового беспамятства, длятся едва ли не по неделе каждый.

Так почти всегда мы и проводим август – самое счастливое время нашей семейной жизни.

19 АВГУСТА

И БУДИТ ЛАЙ СОБАК УСНУВШИЕ ДУБРАВЫ

Лена удивляется: «Но те мужики, что пришли отцу помогать, они же совсем, совсем смуглые!»

Я не сразу понимаю (бреюсь), тогда Лена изображает руками овал [лица], чтоб я врубился.

Я вижу ее в зеркале, говорю: «Так это ж, Лена, таджики. Они выглядят так».

Правильнее было бы сказать: «Так это и есть таджики. Вот так, Лена, они и выглядят. Теперь ты знаешь».

Вольтеровский простодушный в нынешние времена мог бы проживать в Израиле – стране, из наших палестин кажущейся заповедником здравого смысла.

Мама, вернувшись из банка, удивляется необычной плотности в нашем поселке заметно выделяющихся приезжих. Между делом говорит об этом. Через запятую. Так сообщают о погоде. О грозовых тучах на горизонте.

Концентрация незнакомых тел в поселке повысилась с началом августа во много-много раз. Сообща, всей семьей, решили, что наплыв связан с предвыборными гонениями на «гостей столицы» в Москве.

Лена не унимается: «Но зачем тогда отец понес им водочные рюмки, ведь они же мусульмане!»

Лена живет в Израиле больше десяти лет и знает про ислам много. Пока муж ее Тигран забирает многострадальные мигрантские документы, мы всем скопом возимся с двухлетним Данелем. Данькой.

Вот сейчас, в данную минуту он кричит: «Огонь!» – точно командует артиллерией.

Да, бумаги, наконец, готовы. Многоступенчатая интрига с въездными документами закончилась нашей безоговорочной победой – ровно за два дня до их отъезда.

Казалось, что это было вчера – радость встречи, первый семейный ужин и традиционный поход на главпочтамт, где есть «одно окно» регистрации приехавших, геморрой присутственных мест, куда Лена с Тигой ходили как на службу, а вот уже и Яблочный Спас, после которого как-то сразу у сионистов начинаются занятия в школах.

Дохнул осенний хлад… Сосед мой поспешает в отъезжие поля с охотою своей… Теперь моя пора.

Мы с Леной все время спорим. Я говорю, что можно было бы остаться и на подольше, игнорируя Полинкину школу.

Я-то считаю, что школа мало кому помогает, а нужна (вместе с другими «общественными институтами»), только чтобы делать из людей удобные государству кирпичики. Гораздо важнее, если человек растет неотформатированный – он тогда индивидуальнее и оригинальнее, что ли, интереснее.

Хотя, с другой стороны, на эту интересность смотреть можно с разных сторон: она ведь дико неудобная и создает массу проблем. Может быть, и правда лучше, чтобы «как все и не высовываться».

Лена со мной не согласна. Разумеется, это здорово, если Поля (Данель зовет ее Пося) поживет у бабушки с дедушкой и увидит, наконец, настоящий снег (в Израиле за привозной снег нужно деньги платить, это эксклюзивный аттракцион), но Лена считает, что если Полину (со следующего года она учит в школе арабский) не контролировать, как это делает местное «учебное заведение», она совсем уйдет в астрал.

И то правда: двенадцатилетняя девочка с пробуждающимися формами всеми днями сидит то с андроидом, то с планшетом, не вылезая из ютьюба, в котором есть игра, позволяющая совместными усилиями строить светлое будущее.

– Я не хочу, чтобы она потом мыла пол, – говорит Лена, которая по приезду в Израиль именно с этого начинала, – или загружала посуду в машину…

Именно поэтому вечерами, когда на СТС и ТНТ идут самые сладкие для Полины ситкомы, которых нет на ее родине, она сидит и учит времена английских глаголов или пытается читать «Маленького принца» по-русски.

– Ее главная задача стать интересным человеком и удачно выйти замуж, – говорю я.

– Ее главная задача, Дима, получить знания, чтобы быть независимым от милостей мужа, – говорит Лена, одним глазом наблюдая, как Данель шаманит в бабушкиных лекарствах, затем в бумажных кукольных нарядах сестры, затем снова в бабушкиных лекарствах. И добавляет: – Тем более еще неизвестно, какой ей муж достанется…

– Тебе же достался хороший. И нашей маме тоже, – говорю я.

Спорить бесполезно: матери всегда виднее.

Она лучше всех знает, что нужно ее ребенку.

Тем более что Пося и правда слишком рассеянна и безропотна (молча делает все, что не попросят), как человек с предельно насыщенной внутренней жизнью, которой нет никакого дела до того, что происходит снаружи батискафа.

Вчера ее опять, «по просьбам учащихся», возили в цирк, точно без него панорама современного российского существования окажется не совсем полной; некрасивая точка поездки (совсем недавно в Париже, в ее нынешнем июле, был Диснейленд), Поля вернулась в еще большей задумчивости.

Пока ребят не было, мы управлялись с Данелькой втроем. Мама пела, папа рассказывал стихотворения, я был на подхвате.

Впрочем, справедливости ради нужно сказать, что «мама Нина» (так, к большому удивлению соседских участков, зовет ее малолетний Даня, оглашая округу постоянными призывами «мама Нина», «мама Нина») поет не только, когда кормит Данеля, но и почти весь день.