Лето нашей осени

Эта привычка у нее появилась, когда родители переехали в отдельный дом: в панельной квартире особенно не запоешь; а тут раздолье, стены не давят и никто не услышит.

Тем более что доктор посоветовал ей больше петь – помогает работе легких. Тем более дома она почти все время одна – отец с работы приходит только вечером.

Вот она и поет – и когда одна, и сейчас, видимо, по привычке.

Сейчас она поет слова, знакомые нам по голосу Толкуновой: «Еще до встречи вышла нам разлука…»

Это, если что, из хита семидесятых «Мой милый, если б не было войны…».

21 АВГУСТА

ВИШНЕВЫЙ ЛАД

Очередь в аптеке обслуживал парень. Обычно тут две изящные девушки порхают, а сегодня, значит, он. Тетка передо мной спрашивает про пластырь – оставляет ли он следы. Парень отмахивается скороговоркой:

– Не знаю, не пробовал.

Точно все рекомендации здесь, в аптеке (!), выдаются на основе личного, а не профессионального опыта. Из-за невозмутимости скороговорки тетка даже не поняла, что ее обхамили.

Меня, честно говоря, удивили обе реакции.

Завтра наши израильтяне уезжают с правильно оформленными документами. С чистого листа.

Последние два дня они ездят в парк Гагарина на встречи с одноклассницами и однокурсницами, которые, в свою очередь, привозят своих детей (поэтому Данеля они забирают с собой).

Это стало почти традицией и повторяется из года в год: встречи с детьми, которые становятся больше и которых становится все больше.

Олеся со своими. Таня со своими. Янка со своими. Инна Фридман с дочкой. В прошлом году приезжала Требенкова.

Или в позапрошлом?

Нет, я уже болел, следовательно, год назад.

Каждый раз вернувшись, Лена говорит одно и то же – что общаться на таких встречах невозможно, так как дети («свой груз» и своя особость, настороженная отгороженность, отгороженная настороженность) берут свое – каждый тянет в свою сторону, поэтому.

Главным бенефициантом этих митингов тоже каждый раз оказывается Поля, которой вместе со сверстницами позволяют заниматься «экстримом». Вчера она испытала картинг. Сегодня говорит, что у нее болит попа.

После аптеки полез собирать вишню: Лена захотела увезти гастрономическим сувениром.

Проблема в том, что сезон давно прошел и то, что висит, во-первых, сложно достать (низы объели, остались только верхушки), а во-вторых, она не очень хорошая.

То, что называется «вяленая». Зимняя.

Пришлось ставить стремянку, залезть на самую верхотуру, откуда слышно и видно неубранный двор соседей. Потом пришел отец и стремянку у меня отобрал, так как она предназначена для книг, а не для вишни. Выдал другую.

Другая стала проваливаться в землю помидорного поля и конструкцию пришлось укреплять досками. После чего все-таки я залез на самую верхнюю ступень и стал выискивать цельные ягоды. Их немного, но они есть.

Сбор вишни – не тупая, механическая работа, поэтому тут особо мыслями не займешься, нужно разворачивать ветки, которые растут, подобно капустным листьям, заворачиваясь внутрь и образуя структуру, стремящуюся к замкнутости.

Так вот, прежде всего ты разворачиваешь эту спираль, раскрывая нутрянку дерева и только после испытываешь его на гибкость. Сухие ягоды осыпаются под ноги, точно мушки, переспелые висят на расстоянии, налитые соком, и снимать их следует крайне внимательно – чтобы не взорвались.

Мимо забора только что прошли два узбека.

Остановились, молча посмотрели, пошли дальше.

Пока собирал, израильтяне вернулись из парка. Бабушка усадила кормить Данеля, Лена начала накрывать на стол для всего остального семейства.

Заметил, что в последние дни перед отъездом к ней возвращается тель-авивский акцент. Усиливается плавность растянутых окончаний, восходящая линия интонаций.

Баба Нина кормит Данеля, заговаривая ему зубы. Говорит все, что в голову придет, лишь бы он слушал, широко открывая рот.

Она так же и меня кормила, помню еще: слова расширяют глаза, становясь самодостаточными образами. Это завораживает. Не может не завораживать. Рот раскрывается сам. Возможно, просто от удивления.

Мама лепит присказки со скоростью завзятого рэпера. Лишь бы слушал.

Лишь бы ел да слушал, держась маленькими руками за слюнявчик.

Подсознание опережает речь: свободной от ложки с кашей рукой мама перебирает крошечные кукольные игрушки, формируя команду, «которая поедет на море».

– Вот и волк поедет, и волшебник поедет. А медведь не поедет, не возьмем медведя. И медведицу тоже не возьмем.

Ну да, для меня Тель-Авив – это тоже прежде всего море и пляжи. Небо, конечно же.

Ложка летает над столиком для кормления, точно самолет, идущий то на взлет, то на посадку.

Новые привычки и умения Лены, приобретенные за десять израильских лет, раскрываются неожиданно – например, когда они с Тиграном начинают укладывать чемоданы.

Еще в прошлый раз заметил, как это у них ловко и аккуратно получается. Тютелька в тютельку. Место в чемоданах заканчивается ровно тогда, когда заканчиваются пожитки, сувениры и подарки малой родины.

Мама перебирает на кухне вишню. Лучшее Лене, остальное на пирог или в компот. Напевает себе что-то. Потом спрашивает у меня, зачем Лене вишня.

– Никак не пойму, угостить, что ли, кого? Она еще с собой картошку завернуть попросила, говорит, что вырастит в горшке. Так у них один знакомый сделал…

– Ну да, у них же в магазинах один батат, вероятно, – говорю. – А вишня ей и самой нужна.

– Компот варить? – с надеждой спрашивает папа (он сегодня животом болеет), так как некондиционной вишни больше, чем «хорошей».

– Зачем компот? Сырой есть. Я и сам собираюсь от вас с чемоданом зеленых помидор вернуться, так как в Москве нормальных помидор не найдешь никогда.

Про картошку мне Лена в самые первые дни приезда рассказывала: кто-то из их новых израильских друзей, съездив на родину в Шостку, привез оттуда картофелину, которую посадил у себя на балконе. А потом с удовольствием, как говорят свидетели, поедал плоды совместного украинско-израильского сотрудничества.

Ну, раз так, мама Нина посылает меня собирать смородину. Черную я еще до тропических ливней убрал, осталась черная, «у самого забора».

Собирать смородину оказывается еще более ювелирным делом, чем вишню.

Она, как следует не успев созреть, начала съеживаться: одновременно на одной веточке висит пара полноценных планет, пара зеленых, да большинство сдувшихся.

Стой да отбирай.

Плюс крапива, куда тут же залез по горло. Вчера, задумавшись, обжег пальцы о кастрюлю. Сегодня, вот, крапива, запутавшаяся в ветках смородиновых кустов, сплетенная возле «самого забора» с соседскими вьюнами.

От ожогов лучше всего помогает зубная паста. Так помогает, что я даже смог печатать. От крапивы ничего не помогает, но она так приятно жжет, что не страшно.

И даже говорят, полезно. Задарма-то, лишний раз почувствовать себя живым да здоровым.

Так что сначала воевал с сорняками, расчищая делянку для работы, затем «выпиливал» форматные ягоды, слушая чириканье соседок под развесистой грушей, лай собак (они в поселке, кажется, не перестают брехать ни днем ни ночью), и думал о Топорове…

«…еще когда в аптеку шел, Ханифе прислала мне из Стамбула сообщение в ФБ[11] о том, что Топоров умер».

Текст этот мне все никак не дадут закончить. Сначала Полина привела Данельку на второй этаж шуметь в соседней комнате. Теперь вот мама Нина посылает нарвать Лене рукколы в дорогу – в прошлом году ей этого букета на две недели хватило.

Я тоже, возвращаясь осенью в столицу, стараюсь собрать с собой побольше даров природы, точно они – посольство родины на чужбине, та самая пуповина, которая… ну, понятно.

Никакой прагматики, хотя наша руккола и тем более наши помидоры, выросшие под южноуральским небом, южноуральским солнцем (как будто всюду солнце разное!) и южноуральскими осадками, отличаются от московских, как травы и овощи совершенно других видов.

Конечно же, не с родиной таким образом поддерживаешь связь, но с самим этим состоянием, которое все еще длится, пока ты здесь – на земле.

Буквально: на земле огорода, окружающего конкретное родительское поместье, а не какой-нибудь там многоквартирник, безучастный к судьбам своих жителей.

Взяв ножницы, спускаюсь в палисад.

Небо сегодня изумительно чистое, ветра нет, и с этой стороны дома очень тихо.

Солнце теперь совсем уже осеннее: спину еще греет, а лицо уже нет.

Да я и не подставляю.

23 АВГУСТА

ПОСЛЕДНИЙ ЧАС ВИГИЛИЙ ГОРОДСКИХ

Олеся приехала за Леной и Тиги с детьми в пять утра, значит, встали все в четыре. Мама попросила поднять ее без пяти, но уже без десяти через закрытые двери моей комнаты (я так и не спал) слышу, как она подымает Полинку. Тоже ни минуты не спала.

И папа не спал: он, как всегда, переживает больше всех – больше всех боится всего, что связано с авиацией, а тут внукам и их родителям предстоит не один, но целых два перелета.

За окнами тьма, точно какой-нибудь декабрь, и мир окутывают непреодолимые покровы тайны. В ранних отъездах есть что-то архетипическое. Манящее и пугающее.

Дело даже не в воронках, память о которых бегает в крови каждого, но уже в собственном детском опыте: пока был мал и еще помещался в сумке, родители-студенты постоянно куда-то летали.

Почему-то именно ночью – на Украину через Москву или на Черное море: ночь советского застоя страшной уже не была, была романтичной, чреватой легкими, легкомысленными приключениями в духе черно-белых комедий…

Тьма обнимает. Делает общностью. Единым телом. Сама пластилин, всех делает пластилином.

Поэтому и говорим в полголоса. Как с самим собой.

Завтракаем ускоренными темпами. Передаем друг другу спящего Данельку, вынося его из нагретой постельки к машине, точно Спасителя из яслей.

А он сегодня и есть Спаситель, главный охранитель межгалактических перелетов.

Накануне вечером жарили на гриле цыплят и овощи, мельтешили с вещами и продуктами – на всем лежал металлический отсвет разлуки, постоянно сжимающегося временного пространства, который некстати можно было бы легко выдать за более универсальную, всеобъемлющую метафору.

Суета скрывает, но и раскрывает. Помогает раскрыть, увидеть.

Каждый год так.

Собирая еду в дорогу (Лена не перестает удивляться дороговизне московских аэропортов, делает большие глаза), мама напевает «Без меня тебе, любимый мой, лететь одним крылом…»

А Данелька, вернувшись с прогулки, уверенным шагом и криками «Мама Нина, мама Нина» направляется именно на кухню – он знает, что проще всего найти бабушку можно именно в этой части дома.

Чтобы искать ее в других комнатах… у него даже движения такого не возникает…

Тигран сматывает кабели, которые подавали вайфай в гостевой домик, Лена хлопочет над сумками (папа в последний момент вытащил пузырек самого своего дорогого коньяка и теперь, а это уже вопрос политический, нужно отыскать ему место в переполненном багаже – и место для «ХО» находится в детском рюкзачке), Полина – над планшетом.

Ей придется труднее всех: по дороге не случится вайфая, поэтому все это время в аэропортах и перелетах Чердачинск – Москва (Домодедово), Москва – Тель-Авив она не сможет прятаться в ютьюб. Девочку ожидает ломка.

Вечером, когда уже все разошлись по комнатам, мы втроем, с мамой и Леной, остались в зале: Лена тянула предпоследнее расставание, никак не могла уйти в гостевую резиденцию к Тиграну и Данельке.

Сначала занимаясь мамиными ногами, затем давая все новые и новые ценные указания по работе на новых телефонах, которые они привезли родителям.

Решились, наконец, сменить затрапезные нокии на более современные андроиды с встроенным интернетом. Вот Лена и объясняла, что и как – сначала маме, а потом, когда мама ушла спать, мне.

Раньше, в хлопотах и беготне, времени на объяснения почти не было; зато теперь, когда его практически не осталось…

У нас всегда так.

Принялись проверять разные функции, перезагрузили телефон, увидев код допуска. За ним, собственно, Лена и отправилась в свой домик (Тиги же всегда и все знает), чтобы затем скинуть пароль в Вайбер. Ну или в аську. Или в фейсбучный* чат.

Иначе бы, кажется, не ушла. Не смогла б оторваться.

Странное ощущение: заходишь к себе в комнату, закрываешь за собой дверь, возвращаясь к оставленным накануне сайтам и книгам, словно возвращаешься откуда-то из далека – не то чтобы к себе, но в свой персональный тоннельчик. К границам собственной карты.

Стендаль ждет, ФБ* жжет. Правильно ли я понимаю, что, судя по уровню и тону некрологов и большинства реакций на смерть Виктора Леонидовича[12], он долгие годы рубился с пошлостью едва ли не напрасно?

Странное ощущение: они еще не уехали (Полинка спит в соседней комнате, Лена пишет в аську), а пустота тюлем уже повисла в комнатах, которые теперь, без людей, кажутся такими же, как и прежде.

Точно ничего и не было. К ребенку, его всепоглощающему и все заполняющему присутствию привыкаешь с лету – уже через пару часов «общения» начинает казаться, что так было всегда.

Было, есть и будет. Но это именно что блажь. Dreams.

– Да, и скажи маме, что аська в ноутбуке сама, автоматически, не включается; ее каждый раз нужно включать вручную…

Хорошо, Лен, хорошо, обязательно скажу. Ты себя-то побереги: тебе спать осталось меньше двух часов – Олеся приедет к пяти, значит, подъем около четырех. Я-то не буду спать, мне можно, а вот тебе… ты только представь, какая долгая, длительная дорога предстоит…

24 АВГУСТА

ЯБЛОЧНЫЕ ДНИ

В первую очередь опустел холодильник: не надо больше готовить на прорву больших и маленьких людей, заготавливать продукты. Хранить недоеденное.

Во вторую, занятий требуют подзапущенные дела.

Папа озаботился Пани Броней, моет ее, выносит во двор, где она, кутаясь в облезлые меха, точно графиня в эмиграции, щурится на солнце. Мама вспомнила про сад, в котором пропадает до позднего вечера. Покуда не стемнеет.

Слышу, как склонившись над грядками, она поет: «Я рисую, я тебя рисую, я тебя рисую, сидя у окна, я тоскую, по тебе тоскую, если бы ты это только знать могла…»

Повседневная сеть дней обволакивает пустоту, задвигает на задний план давно известный компенсаторный механизм.

После отъезда израильской фракции август резко катит с горы. Дни теперь стоят тихие и пустые, очень яблочные – по мягкости света, теплу и аромату, похожему на экологически чистый компот.

Яблочные дни – это когда закатный, слегка нарумяненный свет включают с раннего утра. С пробуждения.

Это когда в гараже стоят коробки и корзинки с яблоками, распространяя дурман: после обеда ходили с мамой к Люде Пятковой за яблоками – дочка ее позвонила, говорит: весь огород усыпан, приходите собирайте.

Сама Люда, тихий, светлый человек, умерла год назад. Мамина подруга, почти незаметная при жизни, стала ощутимо нужнее после того, как ее не стало: по крайней мере, все мы постоянно о ней вспоминаем – и мама, и даже я. И даже Лена в Израиле.

Несли яблоки мимо крапивы, вставшей в человеческий рост.

На улице Железной совсем другие запахи – бензина и крапивы, особенно там, где крапива смешивается с черной смородиной, и запахи эти, похожие друг на друга, накладываются, удваиваясь.

Живем так, словно бы осень уже наступила, День знаний давно позади, и каждое утро нужно подниматься по будильнику.

Кажется, в природе нет ничего прекрасней этой наполненной, остановившейся пустоты, зон озерного штиля, внезапно образующихся среди заветренных складок.

Пустота, начинаясь в огороде, продолжается дома – игрушки Полины и Данеля мы спустили в подвал. Все практически новые игрушки, так как Поле, кажется, все эти навары прошлогодних дней рождений более уже не нужны. Да и маленькому Даньке тоже.

Теперь, когда родные далеко, память выхватывает из общего потока наших разговоров отдельные фразы и словно бы укрупняет их, точно выводит на авансцену. Дает крупным планом.

Делаешь что-то, и внезапно всплывает какая-то случайная фраза, сказанная на бегу, ныне заставляя остановиться.

Как минимум замедлиться.

Вероятно, именно так работает механизм воспоминаний (а то, можно подумать, к сорока пяти я не знаю, как он работает!), лишенных постоянной подпитки встречами с близким человеком: плоть воспоминания постепенно истончается, уходит, оставляя возможность обгладывать кости отдельных деталей, фраз.

Конечно всё, даже память, потому что когда впечатления заканчиваются, то, что еще осталось на самом донышке, закольцовывается. Бегает по кругу, пока не окаменеет окончательно.

Поскольку ребята приехали чуть позже обычного и в самую что ни на есть дождливую пору, основной массив мясистой жары прошел мимо них.

В этом году мы даже ни разу не наполняли бассейн.

Часть вторая

Данель, или Вся правда о помогаторах

Лето 2014

Полине 13 лет

Данелю почти 3 года

24 ИЮЛЯ

ЧЕЛОВЕК С ЯЙЦОМ

Сегодня день рождения отца. Папы Вовы. Пока он на работе, Лена и мама готовят стол. Чтобы Данелька не мешался под ногами, меня отправили с ним на прогулку. Обошли с ним весь поселок. Я назвал наше предприятие «экспедицией». Правда, Данель пока это длинное слово не выговаривает.

Сначала мы пошли в магазин, так как без шоколадного яйца Данель гулять не соглашался. Мы прошли через огород вспомогательной школы и кварталы по Чачана и Толбухина, которые уже третий год (примерно столько же, сколько Данель живет на свете) сносят, но все никак снести не могут; руины домов уже давно заросли травой и новой порослью, пробивающейся сквозь разоренные оконные переплеты и разрушенные крыши.

Весьма живописное в своем запустении место, одичалое и окончательно отбившееся от рук. Как тот «Титаник», которому уже все равно. Как наша сегодняшняя погода, постепенно возвращающаяся в разум летней нормы.

Правда, еще рано говорить о ее полном и безоговорочном восстановлении: гуляли мы в куртках и кофтах, под сильный ветер (рябь и гусиная кожа на лужах). Земля после недельного запоя еще не просохла, трава резко ускорилась в росте, подымаясь из прели с похмельной головой. Репей и крапива выше Данельки раза в два. Лебеда сравнялась ростом со мной. Все крепко запущено, и это радует, поскольку скрадывает одичалость окраин и летаргию поселка.

От которой, правда, остается все меньше и меньше метафизического мяса, похожего на простыни лопуха; все больше дыр – как в пространстве, так и в воздухе. Точно реальность начала расползаться в разные стороны, лопаться и исчезать на глазах, несмотря на строительство многоэтажек и прокладку новых маршрутов. А может быть, как раз и благодаря им.

С погодой интересно: возвращаясь из беспамятства, она же ничего о себе не помнит, поэтому восстанавливается медленно, шаг за шагом пробираясь к собственному дому. Обычно июль жарится в собственной пересохшей истоме, а сейчас все еще влажно и сыро – как в преждевременно пришедшей старости. В параличе с пролежнями.

Там, где Данелька обычно живет, говорят на другом языке, который он вспоминает, когда заиграется или распереживается больше обычного. По-русски с ним в основном говорят только женщины, из-за чего от них к Дане и перешла особенность говорить о себе в женском роде.

Бытие его пока настолько спаяно с материнским, что вне ее обитания и языка человек пока себя не мыслит. Может быть, именно поэтому и настаивает на женских окончаниях, пока мы наблюдаем за ним эту стадию и когда она пройдет. Поправляем его, но он очень упрям. Очень. По-ангельски прямо.

И мы купили ему яйцо, которое он тут же засунул в карман куртки, чтобы «оно отдохнуло». Время от времени, впрочем, Данель залезал за ним в карман, проверяя, на месте ли оно. Совсем как Карлсон, проверявший, не проросла ли персиковая косточка в горшке на подоконнике. Однако чтобы эти проверки не выглядели чем-то странным на его взгляд, Данель делал вид, что фотографирует этим яйцом окрестности и меня в том числе.

После магазина мы вернулись домой, пройдя по улице Кузнецова мимо новостроек и пустого стадиона, но торжественная трапеза не была как следует готова (даже Посины суши, как главный приз для деда, еще были развернуты на столе, подсыхая перед стадией превращения в «сноп»), поэтому меня с пацаном отправили гулять дальше.

Тогда мы пошли в другую строну. По направлению к Германтам, то есть «из области к центру», начинающемуся от перекрестка с лесным кладбищем и истуканами, фабрикой для глухонемых и психбольницей на другой стороне дороги.

Я хотел повести Даню в бор, но вместо этого мимо Глухарей (жилой квартал по соседству с фабрикой глухонемых, куда в последние брежневские годы со всего города свозили идеальных соседей, ныне сильно разбавленных блатными, незаслуженно наслаждающимся тишиной) и стройки, мы пошли и оказались возле заброшенного детского сада с неработающим фонтаном.

У крайнего глухариного подъезда сидели, как это было в каждом дворе раньше, бабки на лавочках и даже дедки, перебиравшие руками воздух, точно ткавшие из него умозрительную пряжу.

Просто у глухарей лучшая в округе спортивная площадка, которую полюбила еще Полина, в прошлом году все по-обезьяньи лазившая по трубчатым снарядам, как совсем еще маленькая девочка: перелом в восприятии у Поси случился ранней весной. Теперь она бледная и томная, больше молчит, уткнувшись в коммуникатор или переписываясь с кем-то с планшета. О том, что происходит у нее внутри, невозможно понять ни из фотографий в ее Инстаграме*, ни из ее блога в ФБ*, демонстративно отстраненного.

У Глухарей Данька больше всего заинтересовался черной кошкой, которая сначала перебежала нам дорогу, но затем, немного подумав, вернулась обратно, вновь разомкнув цепь, чтобы мы могли пройти дальше. Рядом с глухонемыми соседями на лавочке, между старичками и старушками, сидела вострая псина и слушала сотрясание воздуха.

Интересно, подумал я, как они подзывают своих собак, если им очень-очень хочется завести щенка, то они же никого не слушают и заводят.

И еще я подумал, что таким людям, скорее всего, больше подходят кошки, существа тихие и молчаливые. Хотя наш котенок (имя Люся, кажется, не прижилось, мы чаще норовим назвать ее Броней, потом спохватываемся, переназываем по правилам, короче, постоянно выходит утомительная путаница, так что, скорее всего, она по наследству будет Бронькой) молчать не любит, пищит перед закрытой дверью настойчиво и неустанно, пока не откроешь. В этом, кстати, они очень с Данелем похожи.

А еще, глядя на людей, шумящих руками, я подумал, что одиночество – это когда не использована твоя потребность в со-чувствии и в общении. У кого-то эта потребность очень серьезная, и такому человеку мало толп вокруг, а другому вполне хватило бы котенка.

Потом мы дошли до детского садика с заброшенным фонтаном на заросшей коноплей площадке и сделали круг вокруг этого посеревшего от старости дома, похожего на барак. Я часто хожу мимо него в магазин и наблюдаю, как в спортивном зале первого этажа разминаются танцоры и балерины в пачках.

С этой стороны садика, где я вполне мог бы оказаться, когда был в возрасте Данеля, есть еще выцветшее тату граффити, которое я давно хотел рассмотреть, но все стеснялся зайти внутрь огороженной территории. Тем более с фотоаппаратом: садик-то старенький, из советских времен, значит, и времена внутри него и внутри его участка тоже старые. Как на открытках из шестидесятых. Как 1937-й год.

А вроде как с ребенком за руку у меня есть алиби понятного статуса. Никто не обратит внимания на человека с ребенком. Тем более в ясельном скверике. И точно – боковым зрением вижу, что за нами наблюдает кто-то. Позвоночник чувствует чужую напряженность во взгляде.

Пока мы кирпичный корпус огибали, на ступеньки завалинки вышла пожилая женщина, очень даже подходящая к статусу этого места, – классическая нянечка, и начала нас выспрашивать. Ищем ли мы место в ясельках или мы из стареньких, то есть воспитанников. Как если Данелька мучается ностальгией по своим первым жизненным годам и пришел попроведовать скважину в хронотопе в виде неработающего фонтана, который на самом деле его восхитил своей совершеннейшей ненужностью. Бесполезностью.

Мы сказали, что ничего не ищем. Мы в гостях и знакомимся с местностью. Даня, помаши тетеньке ручкой (если Данеля называть не полным именем, он вполне может сойти за местного). Тетенька тут же закрыла за нами калитку. Накинула шнур на петельку. Конечно, мы вторглись на чужую нежилую территорию. А если бы я был без Дани?!

Напротив яслей – школа, куда мы и отправились. Очень логично – после дошкольного учебного заведения попасть в школьное. Раньше здесь была школа № 97, теперь № 105 имени некоего Савушкина (или Совочкина: мемориальная доска, ему посвященная, висит слишком высоко, мы не смогли разглядеть, кто это такой и чем матери-истории ценен).