Рождение линкора. 1600 — 1630 годы

Нам нечего строить. В 1600 году на шведских верфях не заложено ни одного нового крупного корабля. Деньги, отпущенные адмиралтейству, уходят на ремонт старых корпусов и закупку снаряжения для экспедиции в Ливонию. Корабли, которые мы имеем, строены по голландским и немецким образцам, часто с клинкерной обшивкой (старый, «викингский» способ, когда доски накладываются внахлёст), в то время как англичане и голландцы уже давно перешли на более прогрессивную гладкую обшивку. Мы отстали на двадцать лет, и догнать этот разрыв будет стоить огромных денег. Если бы я мог начать программу строительства сегодня, через десять лет мы имели бы флот, способный соперничать с датским. Но у нас нет десяти лет, у нас есть война здесь и сейчас.

В секретном письме королю я предложил закупить несколько кораблей в Голландии, они строят быстро, дёшево и хорошо, и через полгода мы могли бы получить 4—5 боевых единиц, которые временно закрыли бы наши потребности. Король ответил, что денег на закупку нет, и что я должен использовать то, что есть. Что же, я буду использовать. Буду выводить в море «Gripen», который при каждом шторме даёт течь. Буду ставить на рейд «Fortuna», чьи пушки стреляют хуже, чем у любого датского фрегата, и буду молиться, чтобы Бог даровал нам победу не за счёт мастерства и огневой мощи, а за счёт отчаяния и упорства, которых у шведов, слава Господу, не отнять.

Мы воюем с Речью Посполитой с начала года. Формально это война за шведскую корону, которую оспаривает Сигизмунд III Ваза, наш бывший король, ныне король польский. На деле — это борьба за господство на Балтике, за контроль над Ливонией, за право собирать пошлины с торговых судов, за каждый клочок побережья от Кальмара до Риги. Мой флот блокирует Ригу, высаживает десанты шведской армии, которая действует в Лифляндии. В 1600 и 1601 годах, например, адмирал Карл Карлссон Гюлленхиельм (побочный сын нашего короля, способный офицер) с успехом командовал шведскими войсками в Лифляндии, хотя потом попал в плен к полякам и пробыл там до 1613 года. Это показывает: на суше мы сильны, и наши офицеры храбры. На море нас ждут поражения, если мы не соберёмся с силами.

Я не знаю, сколько продлится война. Знаю только, что каждый день, когда в порту стоит тишина, а стапели пустуют, это день, приближающий наше поражение. Мой долг, как адмирала шведского флота, говорить правду королю, даже когда эта правда горька. Правда же в 1600 году такова: у нас нет флота, достойного великой державы. У нас есть дюжина старых кораблей, горстка моряков и надежда на лучшее. Но надежда плохой такелаж, на ней далеко не уйдёшь.

В 1600 году Швеция замерла в ожидании. Наш король Карл IX берётся за ум, и я слышал разговоры о том, что он готовит большую кораблестроительную программу. Если это правда, то быть может, уже через десять лет мы спустим на воду корабли, которые назовём «Ваза» и «Эпплет», и они станут грозой Балтики. Если нет, то мы останемся береговой державой, зажатой между Данией и Польшей, вечно жалующейся на своё положение. Я, Иоаким Шель, старый адмирал, сделаю всё, что в моих силах, но я не вечен, и мои руки не могут построить флот в одиночку. Проснитесь, господа советники! Проснись, король Швеции! Ибо море не ждёт.

Дания-Норвегия глазами адмирала

Я, Йорген Брак, адмирал Его Величества Кристиана IV, короля Дании и Норвегии, пишу эти строки в Копенгагене, в каменном каземате флотского адмиралтейства, откуда видна гладь пролива Эресунн. В 1600 году наше объединённое королевство, связанное личной унией 1536 года, которую иностранцы называют «королевством-близнецом», находится в зените своей морской мощи, хотя, если быть честным до конца, наша слава уже начала давать трещины. Король Кристиан IV, которому сейчас двадцать три года (он взошёл на престол одиннадцатилетним мальчишкой в 1588 году, но самолично правит с 1596-го), одержим идеей сделать Данию-Норвегию владыкой Балтийского моря, и я, старый адмирал, служивший ещё при его отце Фредерике II, не могу не восхищаться энергией молодого монарха. Другой на его месте украшал бы дворцы и устраивал охоты, но Кристиан проводит дни в портах и на верфях, споря с кораблестроителями о высоте мачт и толщине обшивки, — такого короля моряки не видели со времён Ханзы, и всё же королевство наше невелико: общая численность населения Дании и Норвегии в эти годы составляет около миллиона душ — шестьсот пятьдесят тысяч на датских островах и полуострове Ютландии и четыреста тысяч в суровой, покрытой горами и фиордами Норвегии, где каждый второй смотрит на море, как на кормильца. Соотношение сил на Балтике благоприятствует нам — по крайней мере, пока, ибо шведы, наши вечные соперники, только начинают строить свой флот, а немцы и поляки полагаются на сухопутные армии. Но я знаю, что это затишье перед бурей, и готовлю флот к худшему.

Наш флот, который называют «Общим флотом» королевств, базируется на Хольмене в Копенгагене — лучшей военной гавани на Балтике, где сухие доки, склады и казармы раскинулись на искусственных островах. В 1600 году в составе флота числится от пятидесяти до шестидесяти крупных боевых кораблей, и хотя не все они находятся в море одновременно (содержать столько судов в боевой готовности слишком дорого), каждый из них способен выйти в плавание по первому королевскому приказу. Король Кристиан, воспитанный на идеях величия, задумал создать новый тип корабля — «сторскип», или «большой корабль», который превосходил бы по мощи старые ганзейские когги и даже испанские галеоны. Первым таким сторскипом стала «Argo», построенная шотландским мастером Дэвидом Бальфуром в 1599—1601 годах, — водоизмещением 1200 тонн, с 54 пушками тяжёлого калибра и двумя закрытыми пушечными палубами, что было новшеством для скандинавского кораблестроения. «Argo» стала образцом для всего флота, и её конструкция, разработанная Бальфуром, сделала датско-норвежские корабли самыми прочными и мореходными на Балтике.

Но главная наша гордость и, осмелюсь сказать, гордость всего христианского мира ещё только строится. В 1601 году король заключил контракт с тем же Дэвидом Бальфуром на постройку нового сторскипа, который должен был превзойти «Арго» по всем параметрам. Строительство началось во Фленсбурге, и, хотя по первоначальному плану корабль должен был повторить размеры «Арго», в ходе работ было решено увеличить водоизмещение до 1500—2100 тонн по разным оценкам, и я склоняюсь к большему числу, ибо король не терпит полумер. Новое судно, которое получит имя «Tre Kroner» («Три короны») в честь государственного герба Дании-Норвегии, будет нести до восьмидесяти пушек, а его экипаж составит от пятисот до шестисот человек, что сделает его одним из крупнейших кораблей в мире на момент спуска. Бальфур, этот гениальный шотландец, которого современники называют одним из искуснейших кораблестроителей мира, запроектировал «Три короны» как трёхпалубник с двумя закрытыми канон-деками и частично открытым третьим деком; корма с полудеком и шканцами будет низкой, что уменьшит парусность и улучшит управляемость. Я каждую неделю езжу во Фленсбург, чтобы лично наблюдать за работами, и должен признать: никогда ещё я не видел корабля, который сочетал бы такую мощь и такое изящество линий. Спуск на воду назначен на 1604 год, и я уже сейчас предвкушаю день, когда «Три короны» под королевским штандартом пройдут проливом Эресунн, заставив трепетать купцов и чужеземных адмиралов.

Главный источник нашего богатства и могущества это Зундский пролив, узкая горловина между Скандинавией и датскими островами, через которую проходят все корабли, идущие из Северного моря в Балтику и обратно. Каждое судно, желающее пройти проливом, обязано заплатить пошлину датской короне, и это приносит в казну такие деньги, каких не дают иные королевства со всех своих налогов. Король Кристиан не стесняется взимать пошлину даже с голландцев, чей флот в пять раз больше нашего, ибо пролив, это наша территория, и кто не платит, тот не плывёт. В 1600 году мы собираем с иностранных купцов сотни тысяч далеров в год, и на эти деньги строим новые корабли, содержим адмиралтейство и платим жалованье матросам. Но у этого источника есть обратная сторона: каждая балтийская держава: Швеция, Польша, Бранденбург — мечтает освободиться от нашей пошлины, и голландцы, которые платят больше всех, точат на нас зуб за зуб. Именно поэтому Кристиан IV тратит такие средства на флот: Зунд это наше всё, и кто посмеет посягнуть на него, тот получит залп из восьмидесяти орудий «Трёх корон».

Война, которую мы ведём в 1600 году, — это не столько явные столкновения, сколько постоянное напряжение, патрулирование, демонстрация силы. Мы не воюем открыто с Голландией (хотя торговое соперничество накалено до предела), но мы блокируем их купцам путь в Балтику, если они слишком наглеют. Мы не воюем со Швецией (пока), но держим эскадру в Гётеборгском заливе, чтобы шведы не вздумали строить свои корабли быстрее нас. В 1600 году угрозы извне кажутся туманными и отдалёнными, но я, как адмирал, знаю: мир — это всего лишь перерыв между войнами, и этот перерыв нужно использовать, чтобы подготовиться к следующей битве.

Говоря о кораблях, я не могу не упомянуть человека, который больше любого другого способствовал нашей морской мощи — шотландского мастера Дэвида Бальфура. Бальфур прибыл в Данию в 1590-х годах и с тех пор построил для короны 20 кораблей, став самым плодовитым кораблестроителем королевства, хотя его отношения с Кристианом IV порой были натянуты до предела. Именно Бальфур первым в Скандинавии начал оставлять чертежи (к счастью для будущих историков, часть его чертежей 1602 года сохранилась, и морской историк Нильс Пробст сможет их изучить через триста лет), что позволило нам стандартизировать постройку и ремонт. Его «Argo» стала прообразом всех наших кораблей, включая строящуюся «Три короны», и когда я смотрю на её стройный корпус в копенгагенской гавани, я вижу руку мастера, знающего о корабельной науке больше, чем все голландские судостроители, вместе взятые. За 1597—1634 годы этот шотландец создаст весь костяк флота, и хотя его имя скорее забыто на родине, в Дании-Норвегии мы помним, кому обязаны нашим морским величием.

В отличие от Испании или Португалии, у нас нет далёких колоний с пряностями и золотом — наше богатство гораздо ближе, но оно требует не меньшей защиты. Норвегия, с её протяжённым и изрезанным фьордами побережьем, даёт нам лес для постройки кораблей, рыбу для пропитания экипажей и матросов, привычных к суровому северному морю. Исландия и Гренландия, хоть и далёкие, формально также подвластны короне, и Кристиан время от времени посылает галеры к их берегам, чтобы показать: хозяин здесь — датчанин. Балтийские владения — остров Эзель (Сааремаа) и северогерманские территории Шлезвига и Гольштейна — требуют постоянного внимания, ибо шведы и бранденбуржцы не упускают случая расширить свои границы за наш счёт.

В 1600 году наша политика проста: защищать Зунд, защищать Норвегию и защищать господство на Балтике любой ценой. Король Кристиан объявил о датском суверенитете над Балтийским морем — Dominium Maris Baltici — и хотя голландцы и англичане посмеиваются за спиной, они предпочитают платить пошлину, а не проверять, насколько серьёзны наши намерения. Войны, которые грядут — с Голландией и в особенности со Швецией в 1643—1645 годах, — покажут, чего стоит наша мощь. Но я, Йорген Брак, адмирал, умеющий смотреть вперёд, говорю молодым офицерам одно: пока «Три короны» плавает, пока Бальфур строит новые корабли, пока Кристиан IV остаётся на троне, Дания-Норвегия будет владычицей Балтики, а что будет после нас, знает только Господь и, быть может, шведский король, который уже сейчас смотрит на наши владения голодными глазами.

Русское царство в 7108 году. Глазами кормчего

Я, Иван Холмогоров, старый кормщик из Архангельска, написавший на берегу Белого моря не один десяток лет, в этот 7108 год, от сотворения мира служу государеву делу на Северном Ледовитом океане, но звания адмирала у нас, московитов, покамест нет, ибо флот не военный, а промысловый.

Кормчим на Руси называют того, кто правит кормой и знает ветры и звёзды, а я, как выживший из ума помор, отвечаю и за путь, и за судно, и за души людей, которых вёл через Карское море к устью Оби. Нас, таких кормщиков, на всём побережье от Колы до Печоры — не более двух десятков, остальные же мужики ходят «на глаз», ибо грамоте не обучены, а компас, что немцы называют «бусоль», у нас редкость и чудо. Государь наш Борис Фёдорович Годунов, венчанный на царство в 1598 году, сидит на Москве и думает больше об урожае да о боярских крамолах, а до моря ему дела нет, потому что и границ морских у нас почти нет, кроме Белого, да и там каждый свои промыслы ведёт, а не казну царскую.

Звание наше, кормчего, приравнивать к адмиральскому нельзя, но без нас на промысел не выходят: я не только руль верчу, но и судно веду через льды, и путь выбираю по солнцу и по приметам, и за исправность такелажа отвечаю, и команду учу, когда шторм застанет в море. На промысловом коче моя власть — выше купеческой, ибо купец сидит в трюме и меха считает, а я смотрю вперёд на лёд, который может раздавить судно в щепки. Адмиралов, как у англичан или голландцев, у нас нет, но если бы нашёлся такой человек, что взялся бы объединить поморские кочи в эскадру, то звали бы его, поди, «корабельным воеводой», как встарь, когда новгородцы ходили на Югру морским путём. В 7108 году о таком чине никто не думает, страна не до флота: голод, Смута на пороге, а Балтийское море и вовсе для нас закрыто шведами, так что вся надежда на северный путь, где мы, русские, хозяева, а не немцы.

Однако, дорогой читатель, если ты хочешь понять мою страну, запомни: у нас нет военного флота, зато есть коч — судно, которого не знают ни голландцы, ни англичане, и оно, быть может, лучше всех их кораблей приспособлено к морю, которое даже летом дышит льдом. В 1600 году по указу царя Бориса снарядили отряд князя Мирона Шаховского из Тобольска на реку Таз, и пошли они не на ладьях, не на стругах, а на кочах, потому что только коч способен пройти сквозь льды Карского моря и не разбиться. Корабль наш — это чудо: у него яйцеобразный корпус, и если лёд сжимает его с бортов, то не ломает, а выжимает на поверхность, как скорлупу ореха — целиком. Днище плоское, осадка малая, грузу берёт от 6 до 10 тонн, а иногда и все 90, если коч большой, и на волоке его можно перетащить по брёвнам, не разгружая.

В 7108 году царь Борис, прослышав про соболиные богатства за Уралом, где самоедские племена торгуют мехами, приказал поставить на реке Таз острог и церковь, и я хорошо помню, как наш отряд из сотни стрельцов и казаков под воеводством князя Мирона Шаховского и Данилы Хрипунова вышел из Тобольска в море. Суда наши, кочи с крепкими мачтами и двойной обшивкой в районе ватерлинии, выдержали переход через Обскую губу, но у входа в Тазовскую губу нас встретил шторм, и несколько кочей разбило о скалы, а уцелевших людей на берегу перебили остяки и самоеды, потеряв тридцать человек убитыми. Будь у нас военный корабль с пушками, мы бы отогнали туземцев, но на промысловых кочах орудий почти нет — только пищали у стрельцов, и те на берегу быстро вымокли под дождём.

Мы только пробиваем дорогу через море, которое поморы называют Мангазейским ходом, от Белого моря через Югорский Шар на Карскую губу и далее на волок через Ямал. В устье Мутной реки мы оставляли кочи, перетаскивали их на руках через перешеек, и спускали в Зелёную реку, откуда уже по воде доходили до Оби. Мангазейский ход, это путь через три моря, и никто, кроме нас, поморов, не знает всех его извилин и мелей, а мы не карты чертим — в голове держим, как прадеды учили: если пройдёшь, вернёшься с соболями, не пройдёшь, то ляжешь на дно, и кости твои перемоют белухи.

Пока я размышляю о морском деле, на юге, в Москве, царь Борис ведёт переговоры с польским послом Львом Сапегой о том, чтобы отвоевать у шведов Нарву и построить на Балтике совместный флот с поляками, и мне, старому кормчему, эта затея кажется безумной, ибо наши люди не обучены воевать на парусных кораблях, а для каторг и галер нужно не дерево, а железо, которого у нас в 7108 году почти нет. У нас добрый лес, смола, пенька и канаты, которые даже в Англии считаются лучшими, но нет мастеров, которые построили бы большой корабль с двумя пушечными палубами, как датский король Кристиан строит свой «Tre Kroner» во Фленсбурге. Пока наши цари, будь то Годунов или будущие Романовы, не увидят моря своими глазами, не захотят строить военный флот, и мы, поморы, так и останемся вольными охотниками за мехами, а не воинами.

Речь Посполитая в 1600 году. Глазами королевского комиссара

Я, Эльбрус Хмелевский, королевский комиссар по морским делам при дворе Сигизмунда III, короля польского и великого князя литовского из династии Ваза, пишу этот отчёт в Гданьске, и перо моё то и дело засыхает от отсутствия чернил, не потому, что они кончились, а потому что мне не о чем писать. Речь Посполитая, объединённая Люблинской унией 1569 года, в 1600 году представляет собой гигантскую державу, простирающуюся от Балтики до Чёрного моря, но на море у этой державы нет ни единой настоящей ноги. Казна пуста, шляхта не желает платить на флот, а Гданьск, этот богатейший торговый город, ревниво оберегает свои привилегии и не пускает королевские корабли в свою гавань, предпочитая иметь собственную флотилию каперов, подчинённую городскому магистрату, а не короне. Король Сигизмунд, сам из шведской династии Ваза, два года назад изгнанный из Швеции своим дядей Карлом IX, одержим идеей вернуть себе шведский престол, но для этого ему нужен флот, а для флота — деньги, которых сейм не даёт, считая морские затеи прихотью короля, а не необходимостью, и всё же, как королевский комиссар, я обязан разобраться в том, что мы имеем, и доложить, что флот Речи Посполитой, это данность, которую мы не заслужили, но и отказываться от которой было бы преступлением.

Наш флот, если его можно назвать флотом, существует на базе Гданьского каперского флота, основанного ещё в XV веке, когда польские короли выдавали свидетельства на грабёж вражеских кораблей. Наивысшей точки развития он достигнет позже — при Владиславе IV, когда мы спустим на воду несколько галеонов, купленных в Голландии, но в 1600 году наш флот — это жалкое зрелище по сравнению с датским или голландским. Корабли наши строятся по канонам торговых судов — это переоборудованные флейты и пинки, на которые наскоро ставят пушки, ибо строить военные корабли с нуля и дорого, и долго. Вооружение тоже оставляет желать лучшего: когда в инвентарных описях указано «32 орудия», это значит, что 32 железные трубы любого калибра засчитаны как пушки, включая те, из которых можно выстрелить только камнем, ибо пушечных ядер не хватает. Многие наши корабли — это вооружённые транспорты, не способные выдержать бортовой залп настоящего линейного корабля, и я, зная это, не смею смотреть в глаза голландским адмиралам, когда они спрашивают меня о нашей морской мощи.

Базируется вся эта немногочисленная флотилия в Гданьске — или Данциге, как называют его немцы, — который является не только нашим главным портом, но и главным препятствием на пути к созданию королевского флота. Гданьск, будучи членом Ганзейского союза, традиционно противится любым попыткам Варшавы установить контроль над его верфями и складами, и городской магистрат скорее позволит утопить свои корабли, чем передаст их в королевское подчинение. Король Сигизмунд мечтает построить постоянную морскую базу в Пуцке, небольшом городке к северу от Гданьска, но на это нужны средства, которых сейм выделять не желает, предпочитая воевать на суше с Москвой и турками. В 1600 году этот конфликт между королём и городом только начинается, и ни одна из сторон не готова уступать, а флот тем временем гниёт в гавани, лишённый единого командования и чёткой боевой задачи.

Единственная истинная проблема, которую я, как комиссар, вижу, — это полное отсутствие морских традиций у польской шляхты. Шляхтич из Мазовии или Подляшья никогда в жизни не видел моря и считает его стихией богооставленной, где не место христианскому воину. Матросов мы нанимаем из голландцев, немцев и кашубов, ибо своих моряков у нас почти нет, а офицеров из поляков и литвинов — единицы, и те больше похожи на сухопутных ротмистров, чем на капитанов. Флот Речи Посполитой — это государство в государстве, где командуют иностранцы, платят горожане, а король лишь ставит печати на каперских свидетельствах, и я, как честный комиссар, не могу скрыть этой правды от его величества.

Но к чему все эти печальные вступления, спросите вы, когда надлежит говорить о кораблях? Да к тому, что в 1600 году у нас почти нет кораблей, достойных имени, и те, что есть, перечислены в нескольких ветхих описях, которые я держу в руках, и всё же давайте переберём их, эти суда, составляющие гордость и позор нашего флота, — ибо помнить их имена — наш долг перед историей.

«Król Dawid» («Царь Давид»), 31-пушечный галеон, был построен на гданьской верфи в 1590-х годах по голландскому образцу и считается одним из лучших кораблей нашего скромного флота. Его водоизмещение составляло около 400 тонн, он нёс двадцать четыре тяжёлых орудия на нижней палубе и семь лёгких — на надстройках, и его корпус, обшитый дубом из Беловежской пущи, был прочнее, чем у многих голландских флейтов. «Król Dawid» участвовал в патрулировании Балтийского побережья, но в открытые конфликты вступал редко, ибо наш флот избегал встреч со шведскими и датскими эскадрами, которые имели численное превосходство. Имя корабля было выбрано не случайно: библейский царь Давид, который был и пастырем, и воином, и поэтом, олицетворял для поляков ту универсальность, которую они видели в лучших представителях своей шляхты.

«Ritter Sankt Georg» («Рыцарь Святой Георгий»), 32-пушечный галеон, был построен несколько позже — уже в правление Сигизмунда III, и его название напоминает о том, что покровителем Польского королевства был святой Георгий, сражающий дракона. Корабль этот водоизмещением около 420 тонн нёс двадцать восемь кулеврин калибром 12 и 18 фунтов на двух пушечных палубах (хотя вторая палуба была скорее полупалубой, открытой для волн и ветров) и имел экипаж до 150 человек при полной боевой загрузке. В 1627 году, в битве при Оливе, этот корабль под командованием адмирала Якоба Мюррея сыграет ключевую роль в разгроме шведской эскадры, прорвав блокаду Гданьска и доказав, что польский флот всё же способен на великое дело, но в 1600 году «Ritter Sankt Georg» ещё только проектировался на бумаге и не был спущен на воду.

«Wodnik» («Водяной») был кораблём иного класса — небольшим, водоизмещением около 150 тонн, с 12—16 лёгкими пушками, предназначенным для разведки и борьбы с вражескими каперами у берегов Пруссии. Это судно, построенное в 1580-х годах, было типичным пинком — быстрым, манёвренным, но совершенно непригодным для линейного боя, поскольку его бортовая обшивка не выдерживала прямого попадания тяжёлого ядра. «Wodnik» использовали скорее для демонстрации флага и патрулирования, чем для реальных боевых действий, и его экипаж составлял не более 50 человек, большинство из которых были наёмники из Голландии и Шлезвига. Судьба его неизвестна, но, как и многие корабли Речи Посполитой, он, вероятно, сгнил в гавани Гданьска, не дождавшись, пока корона обратит наконец своё благосклонное око на дела морские.

Таковы наши корабли в 1600 году — не более чем игрушки на фоне датских сторскипов и английских галионов. Но я, Эльбрус Хмелевский, не теряю надежды: когда Владислав IV, сын Сигизмунда, взойдёт на престол, он построит для нас десять настоящих кораблей и провозгласит Польшу морской державой, и тогда мы скажем своё слово на Балтике, а пока пусть этот отчёт ляжет в архив, вместе с чертежами, которые я с таким трудом собирал по гданьским складам, в надежде, что будущие поколения не забудут о том, что у Речи Посполитой был свой флот, пусть небольшой, пусть слабый, но свой и корабли его имели имена, достойные памяти.

Сражение у острова Фортуна. 14 декабря 1600 года

В 1600 году на другом конце света, в далёких Филиппинах, разыгралась морская драма, в которой сошлись испанские колониальные силы и голландские корсары, совершавшие первое кругосветное плавание. Голландская эскадра под командованием Оливье ван Ноорта, вышедшая из Роттердама в 1598 году с четырьмя кораблями и 248 человеками экипажа, к декабрю 1600 года потеряла два судна и теперь состояла всего из двух кораблей — «Mauritius» и «Eendracht» (также упоминается как «Hendracht») — с 90 измождёнными моряками на борту. Голландцы, уже успевшие разорить побережье Чили и Перу, грабя и сжигая испанские поселения, вышли к Манильской бухте, где их появление вызвало панику у местных властей, ибо никто не ожидал увидеть европейских врагов в этих водах. Губернатор Филиппин Франсиско Тельо де Гусман, понимая, что голландцы перехватят китайские джонки с товарами и парализуют торговлю с Акапулько, приказал срочно вооружить всё, что могло плавать, и поставил во главе флотилии дона Антонио де Моргу, исполнявшего должность вице-губернатора и главного судьи колонии. Морга, несмотря на полное отсутствие морского опыта (современники называли его книжным червём, а не капитаном), рвался в бой, ибо видел в этом возможность снискать расположение короля Филиппа III и поправить свои дела. Так началась история, которая для одних стала символом отваги, а для других — уроком самонадеянности и глупости.