Рождение линкора. 1600 — 1630 годы

Revenge — ещё одна легенда Армады, 46-пушечный галион, построенный в 1577 году и прославившийся своей ожесточённой последней битвой у Флорес в 1591 году против целой испанской эскадры. К 1600 году этого корабля уже не было в английских списках: после героического сопротивления он был захвачен испанцами в 1591 году и затонул при буксировке в Испанию вместе с пленным экипажем. Однако его имя было настолько весомым в английской морской культуре, что Revenge продолжал числиться в флотском фольклоре как образец доблести. Его потеря стала тяжёлым ударом для английского флота и одним из немногих крупных успехов испанцев после 1588 года.

Vanguard, построенный в 1586 году в Вулвиче как 32-пушечный галион водоизмещением 500 тонн, был первым кораблём в истории английского флота, носившим это легендарное имя. Он сыграл ключевую роль в сражении с Армадой, затем под командованием Мартина Фробишера в 1594 году и сэра Роберта Мэнселла в 1596-м патрулировал испанские воды. В 1599 году, как раз перед 1600 годом, Vanguard был разобран на части для первой перестройки, так что в 1600 году он фактически находился на стапелях, а не в море. Тем не менее его корпус был сохранён, и в 1615 году он будет вновь спущен на воду уже как «большой корабль» (great ship) водоизмещением 665 тонн, прослужив до 1630 года.

Я, Джон Харрисон, мастер-плотник королевской верфи в Дептфорде, сижу на стапеле, который не видел нового корабля уже три года, и смотрю на паутину, оплетающую чертежи, которые никто не заказывал и никто не будет заказывать. Мой отец строил корабли для королевы Елизаветы, и я помню, как в 1588 году, когда испанская Армада шла к нашим берегам, стапели гудели от топоров, а ночью работали при свете факелов, и каждый плотник знал, что его труд спасает Англию. Теперь, в 1600 году, я сижу без дела, а мои ученики, мальчишки, которых я учил гнуть шпангоуты, разбежались кто куда: кто ушёл в голландский флот, где платят серебром, кто нанялся к купцам, кто вообще подался в пираты. Я не виню их. Человек не может жить без хлеба, а хлеб без работы не даётся. Даже старые мастера, которые помнят «Great Harry», корабль Генриха VIII, разводят руками и говорят, что такого затишья не было со времён короля Стефана, когда Англия лежала в руинах.

Я подхожу к чертежам, которые лежат на столе уже два года, покрытые пылью и паутиной, и провожу пальцем по линиям, которые когда-то рисовал сам. Это проект 60-пушечного корабля, который должен был стать флагманом английского флота, но король Яков, этот шотландец, не любящий море, сказал: «Денег нет. Ремонтируйте старьё».

Я смотрю на чертёж и представляю, как этот корабль, с тремя мачтами и двумя палубами, разрезает волны, как чайка, а его пушки, 24-фунтовки, громят испанские галеоны. Потом я сжимаю чертёж в комок и швыряю его в угол.

«Всё равно никто не построит», — шепчу я. Мои коллеги, плотники, которые пришли на верфь проверить запасы леса (лес, кстати, гниёт на складах, потому что его некому использовать), смотрят на меня с сочувствием. Один из них, старый Томас, который строил «Ark Royal», кладёт руку мне на плечо и говорит: «Джон, не горюй. Всё когда-нибудь кончается, и это затишье кончится».

Я киваю, но в душе не верю. Англия, которая когда-то была владычицей морей, теперь смотрит, как голландцы строят флейты, датчане — сторскипы, а испанцы галеоны. Мы, англичане, латаем дыры на старых корпусах и ждём чуда. Чуда не будет, его нужно заслужить, а делать это некому.

Ночью, в таверне «Три короны», я пью портер и слушаю разговоры матросов. Они рассказывают, что в Голландии каждый день спускают на воду по новому кораблю, что датский король Кристиан строит флот, которому нет равных на Балтике, что даже французы, которые всегда были сухопутной нацией, задумываются о верфях. Я пью, и каждый глоток отдаёт горечью.

«Почему мы, — спрашиваю я, — не можем построить ни одного нового корабля?»

Собеседники пожимают плечами.

«Потому что король, — говорит один из них, — считает, что море не приносит денег».

Я усмехаюсь. Море не приносит денег? Да Испания без моря была бы нищей страной, а Голландия без моря не просуществовала бы и года. Но Яков, этот учёный муж, написавший книгу о королевской власти, не понимает элементарных вещей. Он думает, что Англия может быть великой без флота. Я, Джон Харрисон, знаю, что это не так. Но кто я такой, чтобы спорить с королём? Я всего лишь плотник, а людям подобным мне, как известно, не дано рассуждать о политике. Ему дано стучать топором. Но когда нечем стучать, плотник пьёт портер и ждёт.

Через 34 года, в 1634 году, когда король Карл I, сын Якова, введёт корабельную подать (Ship Money), я буду уже стариком. Мои руки, покрытые мозолями и артритом, не смогут держать топор, но я приду на верфь, чтобы посмотреть, как закладывают киль нового корабля. «Sovereign of the Seas», 102 пушки, первый трёхпалубник английского флота, будет спущен на воду в 1637 году. Я доживу до этого дня и, стоя на пирсе, буду смотреть, как он, сверкая позолотой, входит в гавань, и плакать от счастья. Но до этого ещё 37 лет, а пока, в 1600 году, я сижу в таверне, пью портер и гадаю, когда же Англия очнётся от своей спячки, и когда очнётся, будет ли у неё ещё шанс стать великой державой. Я, Джон Харрисон, мастер-плотник, не знаю ответа. Я знаю только, что паутина на чертежах, это символ упущенного времени, а его, как известно, не вернуть. Даже портером его не зальёшь.

Историческое наблюдение

Внимательное изучение истории показывает, что периоды смены власти на рубеже веков часто демонстрируют удивительные совпадения. Передача короны от Елизаветы Тюдор к Якову Стюарту в Англии (1603) и от Екатерины Великой к её сыну Павлу в России (1796) — один из самых ярких примеров такого исторического параллелизма. Оба случая связаны с фигурой «долгоправящего» монарха, который десятилетиями не допускал наследника к реальной власти, создав атмосферу взаимного недоверия и обиды, которая едва не привела к катастрофе. По сути, и Англия начала XVII века, и Россия конца XVIII столетия столкнулись с одной и той же проблемой: передача власти становилась психологической травмой для всего государства.

Исторические обстоятельства прихода к власти Якова I и Павла I пугающе похожи, хотя их разделяют почти два столетия, и Елизавета, и Екатерина, занявшие престол в результате дворцового переворота, всеми силами отстраняли законных наследников от управления страной, не имея морального права их казнить, но и не желая делиться властью. Яков, воспитанный в далёкой Шотландии, годами ждал смерти своей кузины и тёзки, а Павел, запертый в собственной резиденции в Гатчине, 34 года провёл в унизительном положении «наследника, которого не любят и боятся». В обоих случаях престарелые королевы за закрытыми дверями обсуждали возможность передачи престола внукам (Анна Якова? Александр Павла?), минуя прямого наследника, что создавало в обществе атмосферу неуверенности и интриг.

Кардинальные перемены, которые принесли с собой новые монархи, также демонстрируют поразительное сходство между этими двумя эпохами. Обойдённые и оскорблённые, Яков и Павёл были одержимы идеей доказать, что они будут править иначе, чем их предшественницы. Яков, «мудрый король Севера», едва успев короноваться, начал тотальную ломку елизаветинских порядков: приблизил шотландцев, перекроил гардероб и ритуалы двора, а также попытался ввести единые законы для Англии и Шотландии, чем вызвал глухое раздражение парламента. Павёл, сын убитого мужа Екатерины, ненавидевший всё её правление, совершил ещё более радикальный разворот: он издал указ о престолонаследии по мужской линии (отменяя «женский след» Екатерины), одел армию в неудобную прусскую форму в пику екатерининской моде и запретил ввоз иностранных книг.

Однако самое главное сходство этих двух «революций сверху» заключается в их трагическом финале. Фигура короля-чужака, который не вписывался в культуру и традиции новой столицы, стала фатальной для обоих монархов. Шотландец Яков, грубоватый и «грязный» (по воспоминаниям современников), никогда не был по-настоящему принят английской аристократией, которая привыкла к мифу о «Великой Королеве Бесс». Его правление ознаменовалось заговором пороховым (1605) и постоянными попытками сместить «чужака». Павел, которого в его время и современные историки, и даже потомки называли «сумасбродным тираном» и «русским Гамлетом», своей непредсказуемостью и «гатчинскими замашками» восстановил против себя гвардию и высший свет Петербурга, что в итоге привело к его убийству в собственной спальне в ночь на 12 марта 1801 года.

Таким образом, история этих двух передач власти, это классический пример того, как попытка «удержать трон любой ценой» оборачивается против самой династии. Долгое правление создаёт инерцию системы, которую наследник пытается сломать слишком резко и болезненно для элит. Яков, и Павел пришли к власти с благими намерениями навести порядок или дать стране «новый курс», но комплекс «непризнанного наследника» и агрессивное неприятие традиций предшественницы стоили им либо политической репутации, либо жизни. Лишь спустя поколения историки стали замечать, что многие их реформы были разумны, но время для них было выбрано неудачно, а форма подачи оскорбительна для тех, кто привык к другому.

Франция в 1600 году. Король Генрих IV и два флота, которых почти не было

Я, Генрих IV, король Франции и Наварры, останавливаю лошадь на окраине Бреста и смотрю на море, которое воняет тухлой рыбой и отчаянием. Мои сапоги, стоившие триста ливров у парижского сапожника, сейчас утопают в прибрежной грязи, и я, чертыхаясь, иду к причалу, где, по донесениям министров, должен стоять «Флот Запада». Вместо грозных галеонов я вижу три старых корыта: «Croissant» с ободранными бортами, «Saint Philippe» с заклиненным рулём и «Espérance», которая настолько прогнила, что её команда, кажется, живёт на берегу, а не на борту. Я моргаю, тру глаза — нет, не привиделось. Это и есть флот, на который я потратил годовой бюджет Прованса. «Croissant», 250 тонн, двадцать пушек, построен в Гавре в 1597 году; «Saint Philippe», бывший испанский приз, триста тонн, тридцать четыре пушки; «Espérance», старый галеон, четыреста тонн, двадцать шесть пушек. Все они выглядят так, будто их не ремонтировали со времён Религиозных войн.

Я подхожу к пирсу, и до меня доносится говор матросов — они играют в кости на палубе и даже не смотрят в мою сторону, хотя перед ними сам король. Моя свита, человек двадцать в расшитых камзолах, топчется сзади, не зная, что делать. Я приказываю: «Позвать ко мне капитана». Капитан «Croissant» — толстый человек в грязной рубахе — подходит, путаясь в ногах, и докладывает, что порох отсырел, а команда не получала жалования четыре месяца.

«Почему?» — спрашиваю я, зная ответ заранее. «Потому что казна, сир, пуста», — пожимает он плечами. Я смотрю на него, потом на корабли, потом на небо, где кружат чайки, и думаю: «Господи, за что Ты наказал меня этим флотом?» Но вслух не говорю ничего. Я, Генрих IV, делаю вид, что всё в порядке, и иду дальше по мосткам, стараясь не смотреть на гнилые доски под ногами. Чавканье грязи — единственное, что нарушает тишину. Я иду, и каждый шаг напоминает мне, что Париж стоит мессы, а флот, видимо, стоит ещё дороже.

В портовой таверне Тулоне, куда я добираюсь через месяц после Бреста, потея под прованским солнцем и проклиная мошкару, я натыкаюсь на каперов. Они сидят за дубовым столом, пьют дешёвое вино и орут песни. Я подхожу, сажусь на свободную скамью, и они, не узнав меня, продолжают свою беседу. Я слышу слова: «Le Provençal», «тридцать шесть футов», «четырнадцать орудий», «скорость», «генуэзские купцы». Я представляю себе это судно — узкое, как игла, с косыми парусами, которые позволяют ему идти круто к ветру. Один из каперов, старый Марко Соларо, замечает, что я слушаю, и, приняв меня за торговца, протягивает мне кружку.

«Выпей, друг, — говорит он, — это лучшее вино в порту».

Я пью, делая вид, что мне это в новинку, и спрашиваю: «А что, король не строит для вас корабли?»

Марко смеётся, обнажая жёлтые зубы.

«Король? — переспрашивает он. — Да он в Лувре прохлаждается, пока мы тут гнием». Я делаю вид, что не слышу оскорбления, и продолжаю расспрашивать. Марко рассказывает, что каперы сами строят себе суда, на свои деньги, рискуя жизнью, а король только подписывает каперские свидетельства и забирает себе треть добычи.

«А если бы король построил нам фрегаты, — говорит Марко, понижая голос, — мы бы не только генуэзцев грабили, мы бы самого дьявола в аду нашли». Я, Генрих IV, слушаю его, и во мне борются два чувства: гордость за то, что мои подданные не боятся моря, и стыд от того, что я, король, не могу им помочь. Я допиваю вино, бросаю на стол монету и ухожу. На душе у меня скребут кошки, но я знаю: казна пуста, и если я начну строить фрегаты, то у меня не останется денег на курицу для крестьянина. Я выбираю курицу. В третий раз за эту поездку я выбираю курицу.

В королевской резиденции в Марселе, куда я приезжаю через два дня после Тулона, я ложусь спать, но сон не идёт. За окном шумит море, и каждый его вздох напоминает мне о «Croissant», «Espérance», «Saint Philippe» и о каперах с их чёрными флагами. Я встаю, подхожу к окну и смотрю в темноту, пытаясь разглядеть хоть один французский корабль, но вижу только испанские и английские суда, которые стоят в порту, нагло развевая флагами. Дилемма, которая терзает меня уже несколько лет, сегодня становится невыносимой. Если я потрачу деньги на флот, то крестьяне, которые только начали вставать с колен, снова взвоют от налогов, и тогда не избежать мятежа. Если я не потрачу деньги на флот, то через десять лет у Франции не будет ни колоний, ни торговли, ни уважения среди держав. Я, Генрих IV, понимаю, что не могу выбрать ни то, ни другое, и это понимание — как острый нож, который вонзается в сердце и поворачивается.

Я решаюсь на компромисс. Я не буду строить корабли за свой счёт, но я облегчу жизнь тем, кто строит их за свой. Я отдам приказ: освободить каперов от уплаты налогов на строительство судов. Я дам им право заходить в любые французские порты беспошлинно. Я расширю перечень товаров, которые они могут ввозить, не платя пошлину. Я знаю, что это не решит проблему, но это хоть что-то, и когда каперы, как муравьи, начнут строить свои фрегаты, я буду смотреть на них с балкона Лувра и думать: «Вот он, мой флот. Пусть не королевский, но мой». В эту ночь я не смыкаю глаз, и когда первые лучи солнца касаются моего лица, я уже знаю, что делать. Я пишу указ, скрепляю его печатью и посылаю гонца в Париж. Дилемма решена. Я проиграл флот, но выиграл каперов.

Я, Генрих IV, возвращаюсь в Париж через три недели после отъезда, грязный, уставший и злой. Моя карета въезжает в ворота Лувра, и я, не переодевшись, иду в кабинет, где меня ждут министры. Они спрашивают: «Как флот, сир?» Я смотрю на них и отвечаю: «Флота нет. Есть три старых корыта, которые скоро рассыплются в щепки, и несколько сотен каперов, которые грабят испанцев за свой счёт». Министры переглядываются, не зная, что сказать. Я продолжаю: «С этого дня я запрещаю тратить деньги из казны на строительство больших кораблей. Всё, что мы можем, — это нанимать каперов и давать им свидетельства». Министры шепчутся, что это безумие, что без флота Франция не сможет конкурировать с Англией и Испанией. Но я, Генрих IV, непреклонен. Я помню, как каперы в Тулонской таверне говорили о фрегатах и о скорости, и я знаю: если я не могу построить флот, я хотя бы не буду мешать тем, кто его строит.

В моём кабинете висит карта, на которой отмечены французские порты. Я смотрю на Брест, на Тулон, на Гавр и вижу пустоту. Там, где должны быть корабли, — только точки, обозначающие каперские стоянки. Я, Генрих IV, не могу изменить эту картину, но могу добавить к ней надпись: «Каперы — наша надежда». Я знаю, что это слабое утешение, но другого у меня нет. Я откладываю решение о флоте до лучших времён. До тех пор, пока Франция не станет богаче. До тех пор, пока я не увижу курицу в горшке у каждого крестьянина. До тех пор, пока… Годы идут, а лучшие времена всё не наступают. В 1610 году, когда меня убьёт Равальяк, французский флот будет таким же, каким я его оставил, — призраком на бумаге и в головах. Но каперы, те самые, с которыми я пил в Тулонской таверне, будут бороздить моря ещё долго и когда я, умирая, закрою глаза, я увижу не Бога, а «Le Provençal», разрезающий волны, и Марко Солару, который кричит: «Сир, мы всё-таки построили фрегаты». Я улыбнусь и умру.

Испания в 1600 году

Я, дон Алонсо де Гусман, адмирал океанского флота его католического величества короля Филиппа III, пишу эти строки в своём кабинете в Кадисе, и рука моя дрожит не от старости, а от горечи. Двадцать лет назад я командовал одним из галеонов в Непобедимой Армаде, помню тот ужас, когда наши корабли разметало штормом у берегов Ирландии, и тогда, среди обломков и трупов, я поклялся восстановить испанское господство на море. Сегодня, в 1600 году от Рождества Христова, я вынужден признать, что от былого величия осталась лишь тень, и эта тень называется Armada del Mar Océano — флот, который всё ещё числится в списках, но уже не способен к великим делам. Король, да сохранит его Господь, предпочитает охоту на кабанов и театральные представления в Эскориале, а герцог Лерма, этот выскочка из Валенсии, разворовывает казну так быстро, как английские каперы наши галеоны, и всё же, пока я жив, я буду бороться, ибо за моими плечами, великая империя, простирающаяся от Мадрида до Мехико и от Севильи до Манилы, и эта империя держится на море.

Если вы спросите меня, из чего состоит наш флот в 1600 году, я отвечу прямо: из старых боевых галеонов, переживших и Армаду 1588 года, и английские атаки, и шторма, которые разбросали наши корабли по всему Атлантическому океану. В Armada del Mar Océano по спискам числится порядка сорока-пятидесяти галеонов водоизмещением от трёхсот до тысячи тонн, но добрую половину из них нельзя отправлять в море без капитального ремонта, на который у казны нет денег. Флагманом нашего флота всё ещё остаётся «San Martin», построенный в 1580 году и несущий 48 пушек, тот самый корабль, на котором герцог Медина-Сидония вышел против англичан в 1588 году. Многие говорят, что его давно пора списать на дрова, но я возражаю: этот старый воин ещё может послужить Испании, если мы дадим ему новую оснастку и свежий экипаж.

Вторым по значению я назвал бы «San Felipe», спущенный на воду в 1591 году, водоизмещением полторы тысячи тонн и с пятьюдесятью пушками на борту, это настоящая плавучая крепость, и когда я поднимаюсь на его квартердек, я чувствую себя хозяином океана. Рядом с ним несут службу его систершипы, «San Bernades» и «San Pablo», те же полторы тысячи тонн, те же пятьдесят орудий, построенные в те же годы по одному чертежу. Эти три гиганта составляют костяк нашего океанского флота, именно они сопровождают «серебряные флотилии» из Веракруса и Портобелло, именно их боятся голландские и английские пираты, рыщущие у Азорских островов. Но, клянусь Сантьяго, даже эти громадины нуждаются в ремонте: их дерево гниёт в трюмах, такелаж изнашивается после каждого перехода, а новые мачты стоят таких денег, что лучше купить на них десять пушек малого калибра.

Из более старых кораблей я выделю «Nuestra Señora del Rosario» с 41 пушкой, который в 1588 году был флагманом адмирала, прости Господи, дона Педро де Вальдеса. Этот галеон видел столько сражений, сколько мои молодые лейтенанты не видели и выстрелов, и он жив до сих пор, хотя осадка у него стала глубже, чем хотелось бы, а корпус требует конопатки почти после каждого шторма. Мы используем его для ближних патрулей между Кадисом и Канарскими островами, но в океанскую экспедицию я его не возьму, не дойдёт.

Наш главный порт, конечно, Севилья, где с 1503 года заседает Casa de Contratación, Дом торговли, который контролирует всё сообщение с Новым Светом. Отсюда уходят «серебряные флоты», сюда же они возвращаются, гружёные золотом и индиго, и здесь, на складах вдоль Гвадалквивира, я часто прогуливаюсь среди бочек с порохом и штабелей пушечных ядер. Но, между нами говоря, Гвадалквивир мелеет, и крупные галеоны, такие как мой любимый «San Felipe», уже с трудом заходят в реку, поэтому всё больше кораблей базируется в Кадисе, на открытом атлантическом побережье. Кадис — это наша ворота в океан, здесь лучшая бухта во всей Иберии, здесь стоят наши военные эскадры, и отсюда мы выходим на перехват голландских купцов, которые осмеливаются нарушать монополию Испании на торговлю с Америкой.

Картахена на Средиземном море служит базой для галер, которые воюют с берберскими пиратами, а заодно и с французами, когда те слишком наглеют у берегов Италии. Но это не моя стихия, я человек океана, и моё сердце принадлежит солёным ветрам Атлантики, а не штилевым водам Средиземноморья. В Бильбао, на севере, тоже есть верфи, и там строят небольшие, но крепкие корабли для охраны побережья от английских корсаров, которые промышляют у берегов Галисии. Однако, правду сказать, все эти порты — лишь тень того величия, каким Испания обладала при моём покойном государе Филиппе II. Мы устали, мы состарились, а молодые офицеры предпочитают искать лёгкой славы в Милане или Фландрии, а не гнить в Кадисе в ожидании приказа.

Вы спросите меня, что же строится на наших верфях в 1600 году, и я отвечу со вздохом, что почти ничего. Крупных кораблей, подобных тем, что мы спускали на воду в 1590-х, в этом году не закладывали, так как слишком дорого, слишком долго, да и королевская казна, честно говоря, пуста, как кошелёк солдата после ночи в таверне. Мы готовим Четвёртую Армаду — экспедицию в Ирландию, которая должна помочь ирландским мятежникам и ударить по англичанам с тыла, и для этого мы снаряжаем 36 военных кораблей, но это, по большей части, те же старые суда, которые мы ремонтируем и переоснащаем. Нового леса почти нет, смолу везут из Балтики через голландских купцов (какая ирония!), а пушки отливают на старых заводах в Льеже, которые работают с перебоями из-за войны в Нидерландах.

Лично я добиваюсь от герцога Лермы закладки десяти новых галеонов, но он тянет время, ссылаясь на необходимость построить сначала новый дворец для королевы. Я, старый вояка, служу Испании сорок лет, и я помню времена, когда флот получал всё, что просил: лес, и пеньку, и деньги на жалованье матросам. Сейчас же мы едва сводим концы с концами: ядра экономят так, что учения проводятся раз в месяц, порох выдают только перед выходом в море, а матросы бегут с кораблей при первой же возможности, предпочитая грабить на суше, чем мерзнуть в океанском плавании и всё же я верю, что Испания воспрянет, что мы снова построим флот, перед которым содрогнётся Англия и Голландия. Но для этого нужно, чтобы король очнулся от своей апатии и вспомнил, что он — владыка половины мира, а для того, чтобы удержать эту половину, нужны корабли, корабли и ещё раз корабли.

Когда я смотрю на карту из окон своего кабинета, я вижу земли, которые мы потеряли, и сердце моё наполняется гневом. Нидерланды, нашу жемчужину, отняли у нас мятежные голландцы, которых поддерживает Англия, эта проклятая островная гидра, оплот ереси и пиратства. В 1600 году мы всё ещё воюем с Голландией (война эта тянется уже тридцать два года, с 1568-го), и я хорошо помню, как наши галеоны не смогли разбить флот «морских гёзов», тех выродков, которые не уважают ни Бога, ни короля. Мы хотим вернуть Фландрию, Брабант, Антверпен, мы хотим снова открыть Шельду для торговли и утопить в крови голландское мятежное воровство. Мы хотим заставить Англию вернуть Кале, который мы потеряли ещё при Марии Тюдор, и наказать их за поддержку наших врагов.

Но выше всего, выше Фландрии и выше Англии, я хочу вернуть уважение к испанскому флагу на морях. Пусть голландские купцы кланяются нашим галеоном, пусть английские каперы дрожат при одном упоминании о Armada del Mar Océano, пусть французы (да простит меня король Генрих) не смеют поднимать паруса в водах, которые мы считаем своими. В 1601—1602 годах мы отправим Четвёртую Армаду в Ирландию, и, быть может, этот удар станет началом возвращения нашей славы. Но пока, в 1600 году, я, дон Алонсо де Гусман, сижу в своём кабинете, перебираю доклады, подсчитываю пушки и молюсь Богородице, чтобы она вразумила нашего молодого короля и его фаворитов. Потому что если мы не построим новые корабли сейчас, через десять лет у нас не останется флота вообще, и тогда кто защитит серебро, которое везут из Америки? Кто остановит еретиков у наших берегов? Только Господь, но Он помогает тем, кто помогает себе сам.