Рождение линкора. 1600 — 1630 годы

Португалия глазами адмирала

Я, дон Лоренсу Пиреш де Таввора, капитан-мор Индийских армад его католического величества короля Филиппа III, пишу эти строки в Лиссабоне, у самого устья Тежу, откуда вот уже сто лет уходят корабли к мысу Доброй Надежды и далее — в Индию. В 1600 году Португалия находится в тягостном положении: уже два десятилетия мы соединены с Испанией под одним скипетром, и наш король, которым когда-то был дон Антониу (да упокоит Господь его душу), теперь король испанский, заседающий в Мадриде, а не в Лиссабоне. Иберийская уния, как её называют при дворе, дала нам мир с бывшими врагами, но она же связала нас по рукам и ногам: испанские войны, это теперь наши войны, испанские долги — наши долги, испанские враги — наши враги, и самое горькое из всех — коварные голландцы, которых мы сами когда-то учили торговать пряностями, теперь рыщут по Индийскому океану, охотясь на наши корабли, а в Лиссабоне пустеют склады, и казна не находит денег даже на ремонт старых каракк, и всё же, пока я жив и пока мой флаг развевается на грот-мачте, Португалия не отдаст море.

В отличие от других стран европейских, у Португалии нет нужды в большом океанском флоте для защиты собственных берегов, ибо наше могущество — не здесь, в метрополии, а там, за экватором, в Гоа, Кочине и Малакке. Главное детище моё и моих предшественников — это Индийские армады, ежегодные флоты, отправляющиеся из Лиссабона в марте-апреле и следующие по маршруту, открытому великим Васко да Гамой сто лет назад. Каждый такой поход — это не просто плавание, а целое предприятие, в котором задействованы от четырёх до двенадцати кораблей водоизмещением от четырёхсот до девятисот тонн, и каждый из них — настоящий плавучий замок, способный нести двадцать-тридцать пушек и экипаж до двухсот человек. В 1600 году мы собираем в Лиссабоне очередную армаду: четыре корабля под командованием капитан-мора Айреша де Салданьи отплыли четвёртого апреля, и я лично провожал их на рейде, крестя каждое судно и моля Деву Марию о попутном муссоне. В те же дни вышли в море и другие капитаны — Фернан Родригеш де Са, Гонсалу Родригеш Кальдейра, Гашпар Палья Лобу, и хотя я говорю о них как о подчинённых, каждый из них — опытный моряк, прошедший путь до Индии дважды, а то и трижды.

Главная наша надежда — это каракки, эти грузные, но выносливые суда, которые португальские корабелы научились строить ещё при короле Мануэле I. Типичная каракка Индийской армады водоизмещением 400 тонн несёт три мачты с прямыми парусами и бизань с латинским, а в трюме её умещается до двухсот тонн груза — перца, корицы, имбиря и других специй, которые в Европе продаются на вес серебра. Вооружение такого корабля, как правило, составляют двадцать-тридцать пушек разного калибра: от тяжёлых полупушек на нижней палубе до лёгких фальконетов на надстройках. По правде говоря, в открытом бою с английским или голландским военным кораблём наша каракка уступает в манёвренности и скорости, но что она выигрывает — так это в надёжности; построенная из прочного дуба, с тройной обшивкой в подводной части, она выдерживает и шторма у мыса Доброй Надежды, и ядра вражеских батарей. В 1600 году в составе наших армад числятся такие ветераны, как «Сан-Габриэл», построенный ещё в 1580-м, но до сих пор ходкий, и «Сан-Филипе», на котором я сам ходил в Индию в 1592-м.

Когда я иду на своём флагмане по коридору совета в Белене и вижу карту плавания, сердце моё наполняется гордостью за тех, кто проложил этот путь. Путь в Индию из Лиссабона занимает примерно шесть месяцев, и каждый месяц таит в себе угрозу: сначала дрейф вдоль берегов Африки до Островов Зелёного Мыса, затем переход через штилевую полосу у экватора, где паруса обвисают и судно может стоять без движения неделями. Дальше знаменитая «вольта ду мар» (volta do mar), поворот в море, когда мы уходим далеко на запад, к берегам Бразилии, чтобы подхватить попутные ветры Южной Атлантики и обогнуть мыс Доброй Надежды, эту проклятую скалу, где волны достигают небес и где разбилось уже не одно португальское судно. Если мы огибаем мыс до середины июля, то идём «внутренним путём», через Мозамбикский пролив, между Африкой и Мадагаскаром; если позже — берём «внешний путь», восточнее Мадагаскара, чтобы не бороться против встречного муссона, и там, у восточного берега Африки, у острова Мозамбик, мы делаем последнюю остановку — запасаемся водой, чиним такелаж и ждём летнего муссона, который донесёт нас до Гоа в сентябре.

Обратный путь начинается в январе-феврале, когда в Индийском океане дует северо-восточный муссон. Мы везём в трюмах пряности, для рыночной цены которых в Лиссабоне убивают, но для нас это всего лишь груз, который делает каравеллу тяжёлой и неповоротливой. Опять переход через океан до Мозамбика, опять опасный пролив (с 1525 года возвращающиеся флоты обязаны пользоваться только «внешним путём», восточнее Мадагаскара, чтобы не рисковать драгоценным грузом), опять мыс и долгое плавание вдоль Африки. Если всё идёт по плану — а кто из моряков видел, чтобы всё шло по плану? — мы прибываем в устье Тежу в июне-августе, где нас встречают колокола всех лиссабонских церквей и слёзы жён, не веривших, что увидят мужей живыми.

В 1600 году случилось то, чего я боялся последние десять лет: голландцы и англичане, эти выскочки, которые полвека назад и карты-то сносить не умели, теперь посылают собственные армады в Индийский океан. Голландская Ост-Индская компания, основанная всего два года назад, уже вооружает корабли, и я своими глазами видел в Лиссабоне донесение о том, что голландская эскадра захватила португальское судно у берегов Явы. Англичане не отстают: в том же году они получили хартию на свою Ост-Индскую компанию, и хотя пока они больше торгуют, чем воюют, я знаю, что за ними стоит королева Елизавета (впрочем, кто в 1600 году правит в Англии? Кажется, уже Яков, но мне всё едино — англичане остаются англичанами). Раньше, до того как монополия Португалии на капский путь была нарушена, наши армады ходили в Индию без военного сопровождения, ибо на всём пути от Лиссабона до Гоа не было ни одного вражеского корабля. Теперь же мы вынуждены снаряжать конвои, ставить пушки на каждом торговом судне и держать в штате больше солдат, чем матросов. Говорят, что в 1604 году англичане и испанцы (а вместе с ними и мы, португальцы) заключат мир, и это немного прикроет нашу атлантическую дорогу; но что делать с голландцами, с этими упрямыми еретиками, которые не признают ни папы римского, ни короля испанского — я не знаю.

Португальская колониальная империя, ради которой и существуют наши армады, раскинулась от Бразилии до Мозамбика и от Индии до Макао, и удерживать эту империю можно только силой моря. Главная наша база на востоке — Гоа, на западном побережье Индии, где стоит вице-король и куда сходятся все нити управления; отсюда мы контролируем торговлю перцем и пряностями, отсюда же снаряжаем флоты для защиты Малакки от ачехцев и Ормуза от персов. Крепости на африканском побережье — Мозамбик, Момбаса, Килоа, Софала, служат для нас этапами на пути в Индию; там мы запасаемся водой, лечим больных и ремонтируем корабли после штормов у мыса. Остров Святой Елены, затерянный в Атлантике, был нашей традиционной стоянкой на обратном пути, но в 1600 году мы уже знаем, что голландцы и англичане облюбовали его для себя, и я приказываю своим капитанам проходить мимо, пусть лучше рискнут остаться без воды, чем попасть в лапы к еретикам.

Между 1497 и 1650 годами из Лиссабона в Индию отправилось 1033 корабля, и почти каждый второй из них никогда не вернулся, одни затонули в штормах, другие сгорели в сражениях, третьи, захваченные голландцами, закончили свои дни под чужим флагом. В 1600 году мы теряем в год в среднем три-четыре судна, и это, как ни цинично звучит, считается приемлемой потерей, ибо перец, доставленный в Лиссабон, окупает и новые корабли, и новые экипажи. Но я, старый адмирал, считаю иначе: за каждым потерянным кораблём стоят вдовы и сироты, стоящие на причале и вглядывающиеся вдаль, и с каждым годом вдов и сирот становится всё больше.

В 1600 году наш король Филипп III, который в Португалии именуется Филиппом II, правит объединённой империей из Мадрида, и я должен признать со всей горечью: португальские интересы для него — на втором плане после испанских. Война с Англией (1585—1604) и война с Голландией (начавшаяся в 1568-м и не закончившаяся до сих пор) ведётся испанскими армиями во Фландрии и Италии, а португальский флот используется лишь как вспомогательная сила, которую испанцы не стесняются бросать в бой вдали от наших торговых путей. Я помню, как в 1590-х годах, во время англо-испанской войны, английские каперы захватили семь португальских индийцев, и король в Мадриде даже не прислал нам соболезнований. Более того, с 1598 года испанцы начали взимать с португальских купцов дополнительные налоги на снаряжение армад, и многие маниу (так называют мелких судовладельцев) разорились, не выдержав поборов. Если так пойдёт дальше, через двадцать лет у Португалии не останется собственного флота — останутся только испанские галеоны, построенные на португальской верфи, но под чужим флагом. Я пишу об этом в своих донесениях королю, но мои письма тонут в ворохе бумаг мадридского двора, и я уже не надеюсь, что меня услышат.

В 1600 году на лиссабонской верфи, в Рибейра-дас-Науш, строятся три новых корабля для Индийской армады. Я каждое утро прихожу на стапели, проверяю дубовые шпангоуты (лес везут из Алёнтежу, и он лучший в Европе) и смолят днища — наши мастера знают толк в деле, и новый корабль водоизмещением 600 тонн я рассчитываю спустить на воду уже к весне 1601 года. Но в то же время я вынужден списать два старых судна, которые не выдержали прошлого плавания: «Носса-Сеньора-да-Консейсан», пробоина которой оказалась смертельной, и «Сан-Жуан», сгнивший в тропиках до такой степени, что даже конопатка не помогает. Мы теряем корабли быстрее, чем строим, и это самая большая моя печаль — ведь с каждым списанным кораблём уходит и часть нашего опыта, и часть нашего присутствия на океанских просторах. Если голландцы продолжат теснить нас в Индийском океане, нам придётся отказаться от многих позиций — и тогда чем мы, португальцы, будем отличаться от всех прочих народов, кроме как памятью о прошлом величии?

Сто лет назад, когда Васко да Гама впервые ступил на землю Каликута, португальцы были королями Индийского океана. Наши армады не знали соперников, наши форты стояли от Африки до Индонезии, и имя «Франсишку де Алмейда», первого вице-короля Индии, произносили с трепетом и страхом. Теперь, в 1600 году, я вижу, как наша империя трещит по швам. Голландцы блокируют подходы к Гоа, англичане строят свои фактории на Суматре и Яве, а испанские налоги и испанские войны разоряют метрополию. Но пока я, дон Лоренсу Пиреш де Таввора, командую армадой — я не сдамся. В апреле 1600 года я отправляю Айреша де Салданьи с четырьмя кораблями, и я знаю, что этот капитан-мор храбр и опытен; в 1601-м мы снарядим ещё пять или шесть, и пусть говорят, что дни португальского владычества на востоке сочтены, я видел слишком много рассветов над мысом Доброй Надежды, чтобы бояться темноты. Да поможет нам Бог, и да сгинут еретики.

Нидерланды Глазами адмирала

Я, вице-адмирал Себальд де Веерт из Фландрии, служащий ныне Голландской Ост-Индской компании, пишу эти строки по возвращении из долгого плавания вокруг Южной Америки, и перо дрожит в моей руке от усталости и горечи. В 1600 году Республика Соединённых провинций, которую простолюдины называют Голландией, находится в состоянии войны с Испанией уже тридцать второй год, и эта война, которую историки назовут Восьмидесятилетней, ведётся не на суше — на море, не армиями — флотами, не рыцарями — купцами. Мы, нидерландцы, народ торговый и бережливый, не привыкли тратить золото на дворцы и празднества; но на корабли мы тратим охотно, ибо корабль для нас — что для испанца церковь, что для француза — виноградник. В Амстердаме, Роттердаме и Зеландии строятся сотни судов ежегодно, и наш флот, если считать все вооружённые купеческие корабли, насчитывает до полутора тысяч вымпелов — почти в пять раз больше, чем у англичан, и в десять раз больше, чем у испанцев.

Наш флот устроен не так, как у других держав, потому что и сама наша страна устроена иначе. Нет у нас единого адмирала, подобного испанскому дону Алонсо, и нет единого порта, подобного лиссабонской Рибейре. Вместо этого существуют пять адмиралтейств — Роттердамское (Маасское), Зеландское, Амстердамское, Нордерквартирское (Западно-Фрисландское) и Фрисландское (Восточно-Фрисландское), и каждое из них управляется коллегией при провинциальных штатах. Я служу в Зеландском адмиралтействе в Мидделбурге, где моим капитаном был покойный отец, командир «Чёрной галеры», павший в 1617 году у Ла-Рошели (я упоминаю об этом здесь, хотя это событие ещё впереди, ибо пишу из 1600 года, но знаю, что судьба моя будет тяжка). Координацию между адмиралтействами осуществляет совет по флоту при Генеральных штатах в Гааге, но на деле каждый порт строит свои корабли, обучает свои команды и воюет с врагами по своему усмотрению, что иногда приводит к путанице, но чаще — к здоровому соперничеству и бережливости.

Корабли наши, в отличие от испанских галеонов, которые похожи на плавучие крепости с тройной обшивкой и пятиэтажными кормовыми надстройками, строятся лёгкими и манёвренными. Голландский купеческий корабль — пинк или флейт — имеет узкое дно, малую осадку и округлую корму, что позволяет ему проходить по мелководью Зейдерзее и входить в устья рек, где крупные испанские суда садятся на мель. Настоящих линейных кораблей, заложенных специально для войны, у нас почти нет — в 1600 году мы вооружаем торговые суда, когда возникает угроза, а после боя снова разоружаем их и используем по назначению. Это дёшево и практично, но цена такой бережливости — в том, что наши корабли уступают английским в пушечном залпе. Англичанин строит корабль для битвы, а голландец — для перевозки перца и китового жира, и только потом ставит на него пушки. В 1652 году, когда начнётся война с Англией, эта разница станет роковой, но в 1600 году мы об этом ещё не догадываемся.

Однако есть у нас и корабли, построенные специально для войны, и лучший из них — это, пожалуй, флагман Зеландского адмиралтейства, на котором я хожу в крейсерство к берегам Испании. Голландские военные корабли «караквел» (как мы их называем) водоизмещением от 300 до 600 тонн несут от двадцати до сорока орудий, преимущественно малого калибра — 12- и 24-фунтовые кулеврины, которые стреляют дальше, чем тяжелые испанские пушки, но не пробивают столь толстую обшивку. Управляются такие корабли экипажем от восьмидесяти до ста пятидесяти матросов, но к ним добавляются ещё и солдаты из гарнизонов прибрежных городов, если предстоит абордажный бой. После 1620-х годов наши корабли начнут строить по английским чертежам, перенимая трёхдечную компоновку и мощное вооружение, но в 1600 году мы ещё не отказываемся от старых добрых флейтов, которые в умелых руках способны на многое. Мой собственный корабль — «Гелооф» («Вера»), на котором я вернулся из экспедиции Маху в июле 1600 года, выдержал шторма Магелланова пролива, потеряв две трети экипажа, но вернулся в Гуре с тридцатью шестью живыми матросами — и это ли не доказательство голландской надёжности?

Мы в 1600 году только начинаем осознавать, что морская торговля это война, а война это торговля. Иберийская уния, объединившая Испанию и Португалию под властью Филиппа III, закрыла для нас лиссабонский порт, откуда раньше мы возили перец и пряности, и что же мы сделали? Мы решили плавать в Индию сами. В 1595 году отправилась первая голландская экспедиция, в 1598-м — вторая, и год 1600-й застаёт нас в разгаре этого великого предприятия. В июле сего года я вернулся из экспедиции Жака Маху и Симона де Кордеса, которая отправилась к Молуккским островам через Магелланов пролив — пять кораблей, четыреста девяносто четыре человека. Я командовал «Влигенд Хартом» («Летящее Сердце»), переименованным в «Блейде Бодсхап» («Благая Весть»), и мы первыми из голландцев увидели Фолклендские острова в январе 1600 года, нанеся их на карту с точностью, какой не достигал ещё никто. Из ста пяти человек экипажа моего корабля вернулось только тридцать шесть; остальные погибли от цинги, в стычках с испанцами или в штормах, но мы доказали, что голландский флаг может ходить туда, куда раньше ходил только португальский. Это наша новая война — война за пряности, за Индию, за само право голландского купца торговать там, где пожелает.

Но не думайте, что голландский капитан — это только купец в широких штанах, считающий барыши. Нет, мы умеем воевать не хуже, а может, и лучше испанцев, ибо наша война — это война за выживание. Мы взяли в оборот берега Фландрии, блокируя порты Дюнкерка и Ньюпорта, откуда выходят испанские каперы, грабящие наши торговые суда в Ла-Манше. В 1600 году армия принца Морица Оранского готовит десант во Фландрию, чтобы сокрушить пиратские гнёзда, и нас, моряков, просят прикрывать транспорты. В 1639 году, когда я уже буду стар (ибо пишу это в 1600 году, но знаю будущее — не до конца, но достаточно), адмирал Мартин Тромп, тоже уроженец этих мест, разгромит испанский флот у Даунса, и тридцать испанских галеонов уйдут на дно, а голландские купцы наконец-то вздохнут свободно. Но это всё впереди, а пока мы учимся воевать не числом, а умением, ибо числом нас всегда будет меньше.

И главное наше умение, это бережливость, возведённая в принцип. Испанский галеон «Сан-Фелипе» стои́т казне полтора миллиона дукатов, и его можно построить только за три года на королевской верфи. Голландский военный корабль той же мощности можно построить за восемь месяцев на частной верфи в Зандаме, и сто́ить он будет втрое дешевле, потому что голландский купец не будет украшать корму резными мадоннами и не поставит на баке золочёную статую короля. Он сделает корабль функциональным, как свои деревянные башмаки, и будет использовать его до тех пор, пока последняя доска не прогниёт. Даже адмиралтейства наши, несмотря на все разногласия, следуют этому правилу: деньги собираются с провинций, корабли строятся как под копирку (чтобы детали были взаимозаменяемы), пушечные порты закрываются наглухо в мирное время, и половина экипажа распускается по домам, чтобы не платить жалованье. В результате у нас самый большой флот в мире, но мы тратим на него меньше, чем Англия, и гораздо меньше, чем Испания. В этом наша сила, но в этом же и наша уязвимость, ибо в долгой войне бережливость часто оборачивается скупостью.

Я, Себальд де Веерт, много лет плававший под флагом Ост-Индской компании, видел и голландскую бережливость, и голландскую храбрость, и голландскую жестокость по отношению к португальцам и туземцам. В 1602 году я отправлюсь в новую экспедицию, уже в качестве вице-адмирала вместе с Вейбрандом ван Варвейком, к Яве и Цейлону, и там, в Батавии, сложу свою голову в 1603 году от лихорадки или пули — не знаю точно, но чутьё подсказывает, что не от старости. Но пока на дворе 1600 год, и я сижу в своём доме в Мидделбурге, разбирая потрёпанные карты Магелланова пролива. Мир меняется. Испания дышит на ладан, Англия замерла в ожидании нового короля, Франция спит, Португалия цепляется за свою империю, но никто из них не идёт вперёд с такой яростью, как мы, голландцы. У нас нет королей и дворцов, но у нас есть корабли, есть пушки и есть отчаянная готовность торговать на том конце мира, куда ещё не ступала нога белого человека. Дайте нам десять лет — и мы станем владыками морей. Дайте нам двадцать и мы заберём у португальцев Индию, а дайте нам век и англичане будут писать законы о том, как ограничить нашу торговлю, ибо мы будем слишком сильны. Так говорил я, Себальд де Веерт, голландский адмирал, и да сбудутся мои слова.

Швеция глазами адмирала

Я, Иоаким Шель, адмирал шведского флота его величества короля Карла IX, пишу эти строки в Стокгольме, и за окном моего кабинета военный порт стоит почти пустым. В 1600 году Швеция, только что оправившаяся от внутренних смут и династической борьбы с Сигизмундом III, вступила в новую войну с Польшей, и я должен со всей откровенностью признать: наш флот к этой войне не готов. Мы умеем воевать на суше, наши полки под командованием энергичного герцога Карла (который в том же году станет королём Карлом IX) прошли Финляндию и Ливонию, но на море мы всё ещё едва держимся. Люди, с которыми я говорю, не понимают, что без господства на Балтике все наши сухопутные победы будут рассыпаться, как песок. Я старый моряк, служивший ещё при Эрике XIV и Юхане III, и я помню времена, когда шведский флот внушал уважение. Но сегодня, в 1600 году, я вынужден считать каждое судно, каждую пушку и каждого матроса, ибо их так мало, что стыдно показывать иностранным послам.

Организованный флот как постоянная структура существует в Швеции немногим более тридцати лет, если считать с того момента, как король Эрик XIV впервые назначил «верховного адмирала» при дворе. До этого, во времена системы ледунг (ledungen), страна полагалась на ополчение прибрежных областей, где каждый «корабельный округ» (skeppslag) должен был выставить определённое количество судов с командой из местных крестьян и рыбаков. Но то было в Средние века, когда враг подходил к берегам на драккарах и коггах, а не на галеонах с дальнобойными пушками. К 1600 году старая система изжила себя, но новая ещё не окрепла. Моё звание адмирала, которое я получил от короля в 1596 году, даёт мне право командовать флотом, но оно не даёт мне ни достаточных денег, ни леса, ни пеньки, чтобы строить новые корабли. Я подчиняюсь напрямую его величеству Карлу IX (который лишь в этом году окончательно утвердится на престоле после изгнания Сигизмунда), но король занят войной на суше, а на море смотрит сквозь пальцы. Я прошу у него десять новых кораблей, а получаю разрешение отремонтировать два старых.

К 1534 году, как мне известно из старых записей, шведский флот насчитывал около дюжины кораблей, причём семь из каждых десяти матросов были наёмниками — датчанами и немцами, которые служили за деньги, а не за верность короне. За прошедшие шестьдесят лет ситуация почти не изменилась: мы купили несколько кораблей у Любека во время Графской войны, доведя численность до 17—19 боевых единиц, но и эти суда уже изношены и требуют замены. В 1600 году я командую примерно пятнадцатью кораблями, которые можно назвать боеспособными, и ещё десятком, которые годятся только для патрулирования шхер или перевозки припасов. Среди крупных судов я мог бы назвать «Fortuna», построенную по голландским чертежам двадцатилетней давности — около 300 тонн, 22 пушки, медленная, но надёжная. Второй — «Gripen» («Гриф»»), купленный в Любеке ещё в 1580-х, водоизмещением 280 тонн, 20 орудий, корпус которого, к моему стыду, требует конопатки после каждого плавания. Третий — «Svan» («Лебедь»), вооружённая всего 18 пушками, но зато быстроходная, я часто использую её для разведки у берегов Ливонии.

Названия наших кораблей могут показаться иностранцу непривычными: мы называем их в честь зверей и птиц, как наши предки-викинги, а не в честь святых, как испанцы, или великих людей, как англичане. В строю состоят: «Lejonet» («Лев»), «Örnen» («Орёл»), «Hjorten» («Олень») — но все эти суда едва ли достигают и половины тоннажа испанского «Сан-Фелипе». Я мечтаю о дне, когда мы спустим на воду корабль, который сможет сражаться с любым неприятелем на равных. Этот день наступит не скоро.

Главная моя беда не отсутствие кораблей, а отсутствие людей, которые умеют на них плавать. Шведы, в отличие от голландцев или англичан, не морская нация: крестьянин из Смоланда или Вестманланда всю жизнь проводит в лесу и поле, и море вызывает у него суеверный ужас. Моряки у нас, это жители прибрежных провинций (Блекинге, Бохуслен), уроженцы Аландских островов и финны из Шхерного побережья, которых я собираю по всему королевству. Я вынужден нанимать голландцев и немцев для управления кораблями, ибо своих штурманов, понимающих в навигации, можно пересчитать по пальцам. Датчане, наши вечные соперники, смеются над нами, называя шведский флот «амфибией, которая боится воды», и в этой насмешке есть доля правды, которую я, адмирал, вынужден глотать каждый день на совете.

Второй враг наша казна. Король Карл IX ведёт дорогостоящую войну с Польшей (1600—1611 годы), и все средства уходят на армию, наёмников и осаду крепостей в Ливонии. Верфи в Стокгольме и Кальмаре работают на половину силы, корабельный лес ещё можно найти в изобилии (у нас, слава Господу, есть дуб и сосна), а вот пенька для канатов, парусина, смола, порох и ядра — всё это приходится покупать за границей. Голландцы, нейтральные в нашей войне, продают нам припасы — но по таким ценам, что я иногда жалею, что не родился купцом в Амстердаме. В 1600 году я подал королю смету на постройку пяти новых кораблей. Король наложил резолюцию: «Построить два, остальное — на армию». Я, старый служака, промолчал, но сердце моё облилось кровью.