Баба с возу – и волки сыты

Именно эта свежая, бело-зеленая отметина мгновенно превратилась в смысловой центр всей ее модной концепции. Натали шла по центральной улице с гордо поднятой головой, чувствуя себя избранной шаманкой. Прохожие брезгливо косились на ее плечо, где на фоне благородного льна растекалась свежая птичья неожиданность. Но в глазах Натали это был не говно-апокалипсис, а эксклюзивный природный эполет, живой погон свободы. Она принципиально отказалась идти в туалет кофейни, решив, что этот пахучий росчерк природы на самом видном месте – лучший манифест ее дикой сущности, который должен увидеть весь этот пластиковый мир.

Поздним вечером, вернувшись в свою квартиру, Натали наконец приступила к процессу разоблачения. Она бережно снимала с себя килограммы звенящего серебра, аккуратно выуживала из запутавшихся волос сорок невидимок и устало, но абсолютно счастливо улыбалась своему отражению.

Да, дикая и естественная красота требовала немалых физических усилий и регулярных жертв. Ее льняной плащ теперь отчетливо пах уличной птицей, подол юбки украшала живописная дыра от куста сирени, а пальцы ног отчаянно сводили капризные этнические кольца.

Главный артефакт дня – плащ-кимоно со священной голубиной отметиной – она небрежно, но с почтением повесила на самое видное место, решив никогда ее не стирать ради сохранения первозданной энергетики. Натали забралась в постель, укрылась тяжелым лоскутным одеялом и сладко заснула под монотонное футуристическое журчание ультразвукового увлажнителя воздуха, мысленно улетая в бескрайние, свободные прерии.

В гостях у мамы, Ирины Эдуардовны – женщины со строгой стрижкой каре и тридцатилетним стажем работы в бухгалтерии, – концепция тотального единения с фауной дала трещину.

Натали впорхнула в прихожую, звеня браслетами, как шаманский бубен, и победно развевая подолом. Ирина Эдуардовна, только что закончившая стерильную влажную уборку, замерла с половником в руке. Ее наметанный глаз мгновенно зафиксировал цель: прямо на плече дорогого дизайнерского плаща-кимоно из дикого льна красовался тот самый сочный, подсохший бело-зеленый росчерк.

– Наташа, – ровным, пугающим голосом произнесла мать, – на тебе птичьи экскременты.

– Мама, это органика! – Натали величественно вскинула подбородок, отчего ловцы снов в ее ушах бешено заплясали. – Это манифест. Настоящий, дикий перформанс. Городской Вестник Природы выбрал меня в кофейне, чтобы оставить свой сакральный след. Мы слишком отдалились от истоков в своих бетонных коробках, а это – живой принт свободы!

Ирина Эдуардовна медленно положила половник. Бухгалтерский ум, привыкший к четким дебетам и кредитам, наотрез отказался заносить голубиный помет в графу «высокое искусство».

– Сакральный след, говоришь? – Ирина Эдуардовна скрестила руки на груди. – В мое время это называлось «на тебя насрала птица, Наташа, быстро иди в ванную и застирай это с мылом, пока окончательно не въелось в ткань».

– Ты не понимаешь, это разрушает коммерческий глянец! – Натали попыталась отступить назад, защищая плечо руками, словно средневековый рыцарь щитом. – Это эксклюзив. Одежда должна жить, меняться, впитывать энергию мира!

– Твоя одежда сейчас впитает энергию отбеливателя, если ты не снимешь это добровольно, – отрезала мать, уже потянувшись к шкафчику с бытовой химией. – У меня сегодня запеченный поросенок с яблоками, и присутствие на ужине посторонней птичьей жизнедеятельности в мои планы не входит. Либо ты идешь мыться, либо этот твой «вестник свободы» будет ужинать на лестничной клетке.

Противостояние дикой природы и советской дезинфекции длилось недолго. Поняв, что перед лицом Ирины Эдуардовны бессильны и шаманы, и кочевники, и даже розовый кварц на шее, Натали тяжело вздохнула. Обреченно звеня серебром, она поплелась в ванную, на ходу отстегивая кольца с пальцев ног. Единение с природой пришлось временно отложить ради поросенка с яблоками.

Шоу дрессированных единомышленников

Останкинская студия № 4 пахла лаком для волос, валидолом и застарелым цинизмом. Над съемочной площадкой горело гигантское неоновое табло: «ВЕЧЕРНИЙ ЦУГЦВАНГ с Владимиром Рупором».

Сам Рупор – мэтр отечественного промывания мозгов, мужчина с лицом породистого бульдога и голосом библейского пророка – стоял перед зеркалом. Гримерша густо замазывала ему мешки под глазами. Владимир Моисеевич хмуро листал сценарий. Опять генеральная линия партии совершила крутой вираж. Еще вчера мы дружили с Уганда-Бананией и хвалили их суверенитет, а сегодня у них сменился вектор, и они стали «рассадником неолиберального хаоса».

В студию покорно потянулись эксперты. Состав не менялся последние семь лет. Измениться он мог только в двух случаях: инфаркт или неосторожный твит.

Справа встал академик Костомаров – политолог с мировым именем, которое он сам себе и придумал. Слева расположился бывший депутат Зюзин, чья главная заслуга заключалась в умении вовремя и громко кричать «Позор!».

Чуть поодаль встал карикатурный «иностранный гость» – Майкл, экс-журналист из Айовы, о котором в самих США никто даже слышал. Его держали на шоу исключительно для того, чтобы в него плевали фактами. Майкл исправно получал в кассе триста тысяч рублей за эфир и не обижался. Остальные трое экспертов были штатными перебежчиками из Украины, чьи имена зрители все равно никогда не запоминали.

Все они прекрасно знали правила игры. Главный догмат – генеральная линия – священен и неприкосновенен. Но если просто стоять и кивать два часа, зритель у экрана уснет, переключит канал на кулинарное шоу, и тогда – прощай, рейтинги, прощай, гонорары, здравствуй, забвение и лекции в провинциальных библиотеках. Нужна была драма. Нужен был накал.

Владимир Рупор вышел в центр студии. Режиссер взмахнул рукой. Загорелись камеры.

– Добрый вечер, великая страна! – загрохотал Рупор, хищно вглядываясь в объектив. – Сегодня мы поговорим о вероломном акте уганда-бананийской хунты. Они подняли пошлины на ввоз наших скрепок на целых ноль целых две десятых процента! Это удар в спину! Это цивилизационный вызов!

Эксперты дружно закивали, на лицах отразилась скорбь всего незападного мира.

«Господи, ну какой же идиот… – привычно подумал академик Костомаров, глядя на патетически раздувающиеся ноздри Рупора. – Скрепки мы у них же и закупаем, дубина ты стоеросовая. Ладно, надо отрабатывать контракт».

– Но главный вопрос, который расколол наше общество, – Рупор сделал зловещую паузу, и свет в студии стал багровым. – Как именно мы должны ответить на этот плевок? Нам нужно немедленно выразить глубокую озабоченность или... заявить об озабоченности крайней степени?!

В студии повисла грозовая тишина. Эксперты поняли: фас. Начался санкционированный бойцовский клуб.

– Только крайняя степень! – взвился депутат Зюзин, брызгая слюной и наливаясь пунцовым цветом. – Костомаров предлагает проявить слабость! Просто глубокая озабоченность – это путь к капитуляции! Наш избиратель не простит нам мягкотелости! Мы должны ударить по ним всей мощью нашего дипломатического лексикона!

– Побойтесь бога, Зюзин! – Костомаров артистично схватился за сердце, его голос сорвался на благородный тенор. – Крайняя степень озабоченности – это объявление дипломатической войны! Вы хотите третьей мировой из-за канцелярских товаров?! Просто глубокая озабоченность – вот наш щит и меч! Это мудро, это взвешенно!

– Ах ты, соглашатель! Пятая колонна! – заорал Зюзин, наступая на академика и театрально засучивая рукава пиджака. – Ты на чью мельницу воду льешь, старый пень?!

Рупор в экстазе ударил кулаком по трибуне:

– А наш Центробанк? Он своими действиями подыгрывает врагам! Я не боюсь говорить об этом прямо!

«Боже, какой кретин… – думал в этот момент Майкл, глядя на багровеющего Рупора, который отбил себе кулак, в экстазе колотя по трибуне. – Опять на Центробанк лает. Да любой выпускник с дипломом финансиста поймет, что он несет чушь. Но зато каков посыл для плебса: смотрите, Рупор у нас оппозиционер, саму верхушку костерит, за народ радеет! Смелый, аж поджилки трясутся».

В Центробанке понимали эти правила игры и не обижались.

Зюзин и Костомаров вновь сцепились, на этот раз из-за цвета брошки и жакета, в которых Председатель ЦБ выходила на брифинги. Зюзин кричал, что глубокий зеленый – это скрытый сигнал ФРС о готовности сдать наши позиции перед долларом. Костомаров, ссаживая локти о трибуну, уверял, что это цвет огурца, символизирующий импортозамещение, и называл Зюзина «политическим слепцом» и «цветовым экстремистом».

– Тихо! – рявкнул Рупор, вставая между ними. Камера взяла его крупным планом. По лбу ведущего катился пот, глаза горели праведным гневом. – Мы не позволим расколоть наше единство! Майкл, а вы что улыбаетесь?! Вам смешно, когда рушится мировой порядок?!

Майкл послушно состроил испуганную гримасу и замямлил с наигранным акцентом:

– Но ведь пошлины... это просто бизнес... А огурец… иногда это просто огурец…

– Молчать! – хором рявкнули Костомаров и Зюзин, на секунду объединившись в священном порыве.

«Господи, какой же клинический идиот… – меланхолично размышлял Майкл, глядя, как Рупор начинает расхаживать по студии, цитируя Ивана Грозного и Канта вперемешку. – Но платит этот идиот исправно. Куплю жене вторую шубу, пускай думают, что в России дикари».

Два часа пролетели как один миг. Эксперты до хрипоты спорили, в какой цвет красить папку с протестной нотой – в темно-бордовый или официально-красный. Зюзин трижды назвал Костомарова предателем Родины, Костомаров дважды пообещал вызвать Зюзина на дуэль на толковых словарях. Рупор то воздевал руки к небу, то зловеще шептал, доводя зрителей у экранов до предынфарктного состояния. Судя по датчикам, рейтинг шоу пробил потолок.

– ...И помните! – чеканил Рупор в финальном монологе под торжественную музыку. – Правда на нашей стороне. И пусть враги захлебнутся своей озабоченностью! До встречи завтра!

Камеры погасли. Экранное табло потухло.

В ту же секунду ярость испарилась с лиц присутствующих, словно смытая дождем. Зюзин аккуратно поправил галстук и повернулся к Костомарову.

– Петр Сергеевич, ну вы сегодня высказались про цвет папки – до мурашек! Чистый МХАТ!

– Спасибо, Толенька. Ты тоже про «пятую колонну» мощно задвинул, у меня аж куртка замшевая вспотела. Подвезешь до дома? У тебя же министерская с мигалкой.

– Конечно, Сергеич, прыгай.

Рупор, тяжело отдуваясь, подошел к ним, вытирая шею салфеткой.

– Ну что, орлы? Хорошо подержали градус. Завтра по плану – спор о том, с какой ноги наш министр должен выходить из самолета на саммите: с правой, в знак незыблемости, или с левой, чтобы запутать западные спецслужбы. Готовьте аргументы.

– Будет сделано, Моисеич! Тонкая тема, развернем дискуссию! – подобострастно закивали эксперты.

Шагая по длинному коридору Останкино, Костомаров и Зюзин молчали, но думали об одном и том же. Они думали о Рупоре, который остался в студии раздувать щеки от собственной значимости. «Боже, ну какой же идиот, какую порой ахинею несет…» – мысленно резюмировал Зюзин.

Аналитики на ходу доставали смартфоны, чтобы проверить просмотры в своих интернет-каналах. Живые деньги за эфир в кассе получали далеко не все. Те же украинцы даром работать принципиально отказывались. Несмотря на побег с «Неньки», с собой они захватили хуторянский менталитет, который требовал немедленной оплаты прямо у кассы. Впрочем, башляли им как бедным родственникам. Больше всех, конечно, получал Майкл – за амплуа главного «мальчика для битья» ему отсыпали щедрее всего.

Костомаров и Зюзин работали тоньше: телевизионная узнаваемость кормила их через миллионные госконтракты, закрытый консалтинг для губернаторов и дорогую рекламу в соцсетях. Вылететь из обоймы Рупора означало мгновенную медийную смерть и потерю всех бюджетов.

Эксперты прекрасно понимали: с этим павлином нельзя спорить всерьез, по-взрослому. Мэтр моментально влетал в амбицию, принимал любое несогласие за измену Родине и заносил в черный список. А остаться без главного ток-шоу страны означало политическую смерть и отлучение от сытного партийного бюджета. Поэтому завтра они снова придут и снова будут истошно орать друг на друга из-за полной ерунды.

Бестселлер эпохи перемен

В 1993 году на прилавках книжных магазинов России появилось невзрачное издание в мягкой обложке под названием «Гурия в Седьмом Б». Главным автором на обложке значился Пафнутий Кривоногов – отставной инструктор горкома по наглядной агитации. Писать Пафнутий не умел от слова «совсем», но очень хотел гонорар, поэтому его первоначальная рукопись представляла собой бессвязный набор канцелярских штампов и циркуляров.

Потенциал в этом коммерческом мусоре разглядел опытный редактор издательства Виктор Анатольевич Ш. – тихий пожилой человек, выращивавший огурцы на даче и бывший полным тезкой известного сатирика. Виктор Анатольевич полностью переписал книгу, превратив ее в динамичный хит, но взял с Кривоногова расписку о том, что на обложке они будут указаны как соавторы.

Сюжет повествовал о том, как обычный московский семиклассник Коля Соловьев нашел на свалке заброшенного завода старый персидский ковер. Решив выбить из него пыль, Коля случайно призвал прекрасную восточную волшебницу – пери по имени Гурия. Гурия тут же попыталась одарить спасителя караваном верблюдов, груженных шелком и пахлавой, прямо посреди Кутузовского проспекта. Однако суровые реалии девяностых взяли верх. Коля быстро объяснил пери, что верблюды создадут пробку, а пахлаву без сертификата качества не примет ни один коммерческий киоск.

Вся книга была посвящена высокоидеологическому перевоспитанию магического существа. Коля и староста класса Света учили Гурию платить за проезд в трамвае вместо безбилетных полетов с помощью волшебных крыльев, сдавать наколдованное золото в госприемку и декларировать случайные доходы, а также уважать Конституцию и частную собственность.

В финале повести растроганная Гурия добровольно отказывалась от магии, под аплодисменты класса срезала свои шелковые крылья, принимала православие и устраивалась на работу младшим помощником бухгалтера в ЖЭК № 4. Это был апофеоз формирования идеального, незаметного российского гражданина. Истинное счастье – быть серым, законопослушным и не выделяющимся из толпы налогоплательщиком.

В начале двухтысячных британский «Гарри Поттер» попытался захватить умы российских детей, но «Гурия» камня на камне не оставила от западного конкурента. И в первую очередь – благодаря мощнейшему, хоть и завуалированному эротизму прекрасной восточной волшебницы. Такой козырь начисто отсутствовал как у британского очкарика, так и у бесполого советского Хоттабыча из повести 1938 года. Пока весь мир сходил с ума по Хогвартсу, отечественный читатель голосовал рублем за импортозамещение. Наша пери уже в третьей главе ловко ставила на место обнаглевших рыночных рэкетиров с помощью заклинания невидимости и честно платила с полученных доходов НДФЛ.

Книга стала абсолютным бестселлером и была признана властями идеологически эталонной. Повесть зажила собственной, совершенно безумной жизнью. Поскольку она являлась главной скрепой детской литературы, ее сюжет был обязан чутко отражать актуальную геополитическую повестку. Сам Пафнутий писать новые варианты уже не мог в силу преклонного возраста и полной литературной профнепригодности. Поэтому Министерство образования наняло специальный штат анонимных авторов для планового редактирования текста прямо в типографии.

В издании 2008 года, на фоне обострения международных отношений, рыночные рэкетиры из третьей главы внезапно обрели выраженный грузинский акцент, а Гурия учила Колю, что кавказская магия должна строго подчиняться федеральному законодательству.

Чуть позже, в период короткой «Перезагрузки» на рубеже двухтысячных и десятых годов, Гурия охотно наколдовывала Коле новейшие айфоны и билеты в Диснейленд, а мальчик весело кричал о дружбе между народами.

К 2014 году американские гаджеты и одежда из сюжета полностью исчезли. Им на смену пришли косоворотка, вологодское масло и тульский пряник ради идей импортозамещения. Заодно выяснилось, что персидский ковер, из которого вылетела пери, был не персидским, а исконно крымским, ручной работы херсонесских мастеров. Была добавлена сцена, как красавица Гурия автоматически приобретала гражданство РФ по праву постоянного проживания на Крымском полуострове.

Во время похолодания отношений с Турцией в 2015 году сюжет совершил еще более резкий поворот. Гурия внезапно оказалась засланным агентом османской разведки. Она пыталась сорвать поставки газа, заколдовав плиту в Колиной квартире, из-за чего бдительный школьник незамедлительно сдавал ее в органы. Спустя пару лет конфликт был улажен, и в издании 2019 года главу снова переписали, заявив, что Гурию цинично подставили американцы, а сама она является символом многополярного мира и нашего стратегического партнерства на Востоке.

Но вскоре случилась финальная незадача. Пафнутий Кривоногов пришел переиздавать книгу как раз в тот момент, когда в стране активно заработал реестр иностранных агентов Минюста. Чиновники открыли титульный лист, увидели в соавторах Виктора Анатольевича Ш. и впали в ступор от мысли, что главная детская книга страны написана иноагентом. Пафнутий тщетно оправдывался, что его соавтор – мирный дачник, просто имеющий несчастливое совпадение личных данных. Разбираться никто не стал. Имя честного редактора намертво стерли с обложки ради сохранения политической линии, оставив Кривоногова гордым единоличным творцом. Пафнутий благоговейно поехал по стране с творческими вечерами, рассуждая о «муках писательского ремесла».

В 2022 году книга претерпела самую жесткую партийную чистку. Коля Соловьев из обычного школьника превратился в кадета и теперь возглавлял волонтерский отряд по сборке гуманитарных грузов. Персидские верблюды, которых Гурия когда-то наколдовывала на Кутузовском, превратились в «биолабораторных гусей, засланных с Запада». А сама Гурия в финале больше не шла в ЖЭК – она вязала маскировочные сети из своих волшебных волос, полностью раскаявшись в несознательном мифологическом прошлом.

Сегодня на дворе 2026 год, и в книжные магазины поступило юбилейное переиздание повести. Книга раздобрела, налилась патриотическим свинцом и стала обязательной к прочтению в детских садах. На обложке по-прежнему гордо сияет имя престарелого Пафнутия Кривоногова. Сам старик уже плохо понимает, где находится, но исправно получает огромные роялти.

Пафнутий даже не догадывается, что за свою жизнь он умудрился написать и капиталистическую либеральную утопию, и антитеррористический триллер, и производственный роман о пользе жилищно-коммунального хозяйства. Когда на очередной презентации первоклассник спросил его, почему в первой главе Гурия дословно цитирует строчки из актуального Указа Президента о духовно-нравственных ценностях, Кривоногов лишь загадочно улыбнулся и ответил: «Это, мальчик мой, и есть настоящая магия предвидения».

Огненная женственность из хрущевки

Карты Таро на кухонном столе лежали с таким грозным видом, будто собирались потребовать у Рады объяснительную.

Рада поправила левое плечо трикотажного топа, которое упрямо сползало, обнажая татуировку в виде фаз луны, и сделала глоток остывшего латте на кокосовом. В ее жилах текла кровь истинной кочевницы – по крайней мере, так утверждал ее внутренний голос, когда она в очередной раз скупала в винтажных лавках ярусные юбки, способные вместить в себя небольшую цыганскую семью вместе с медведем.

Сегодня на ней были три юбки одновременно. Нижняя – из плотного льна цвета переспелой вишни, средняя – летящий шифон с огурцами «пейсли», и верхняя – черное кружево, которое Рада лично художественно порвала в двух местах для пущего «духа абсолютной свободы». При каждом ее шаге раздавался оглушительный звон: на запястьях Рады бились в экстазе двенадцать латунных браслетов, купленных на Удельном рынке.

– Твой пронзительный взгляд сегодня пугает даже кота, – заметила ее подруга Катя, осторожно пробираясь вглубь хрущевки мимо связок сушеной лаванды и ловцов снов. – Что происходит?

Рада медленно подняла глаза. В ее зрачках, густо подведенных кайалом, отражалась вековая мудрость и легкий недосып.

– Я чувствую зов, Катя, – хрипло произнесла она, драматично взмахнув рукой. Браслеты грохнули, как упавший поднос в столовой. – Огненная женственность внутри меня требует выхода. Я не могу больше сидеть в этих четырех стенах. Моя душа жаждет костра, ветра в волосах и…

– И нормального мужика? – подсказала Катя, присаживаясь на край стула и брезгливо отодвигая пальцем пучок полыни.

– ...и тотального освобождения от оков патриархального урбанизма! – строго закончила Рада. – Сегодня полнолуние. Я выйду на улицу и позволю року вести меня.

Рок в лице тридцать третьего автобуса везти Раду отказался: кондукторша заявила, что «женщина в карнавальном костюме с таким количеством звенящего железа нарушает общественный покой». Пришлось Раде пробуждать дух абсолютной свободы пешком.

Она шла по вечернему спальному району, и это было величественно. Юбки взметали пыль с асфальта, крупные серьги-кольца колотили ее по щекам при каждом порыве ветра, а в кармане зловеще перекатывался кусок необработанного аметиста для защиты от сглаза. Мужчины оборачивались. Рада знала, что их привлекает эта дикая, первозданная красота с капелькой мистики.

Один парень на самокате засмотрелся на ее летящий подол так сильно, что едва не снес урну. Рада проводила его пронзительным взглядом роковой гадалки. Парень перекрестился и прибавил скорость. «Слабак, испугался ведьмы», – удовлетворенно подумала она.

Возле местного супермаркета Рада уловила Тот Самый Знак. Навстречу ей шел ОН. Настоящий барон местной лесопилки или как минимум рок-музыкант в душе: кожаная куртка, небрежные кудри и взгляд человека, который тоже познал вкус свободы (или просто забыл дома кошелек).

Рада затормозила. Юбки по инерции облепили ее ноги, создавая идеальный силуэт огненной богини. Она вскинула подбородок, звякнула монистами на шее и посмотрела на него так, словно видела всю его карму до седьмого колена.

– Остановись, путник, – прошептала она, добавив в голос немного хрипотцы и магии. – Твои дороги запутаны, но я вижу твой путь.

Путник остановился. Он посмотрел на Раду, потом на ее три юбки, потом на серьги размером с чайное блюдце.

– Девушка, – тихо сказал он, оглядываясь по сторонам. – Вы из табора отбились? Или у вас тут съемки?

– Это – зов крови! – гордо ответила Рада. – Я – ветер, который нельзя поймать. Я – огонь, который обожжет любого, кто посмеет…

В этот момент дух абсолютной свободы сыграл с Радой злую шутку. Резкий порыв ветра подхватил верхнюю кружевную юбку и намотал ее на ручку стоявшей рядом магазинной тележки. Рада попыталась сделать грациозный шаг назад, но латунный браслет намертво зацепился за бахрому ее же собственной шали.

Раздался металлический треск. Тележка покатилась. Рада, скованная собственным великолепием, зашаталась как Пизанская башня.

– Осторожно! – крикнул «барон».

Вместо того чтобы взлететь птицей, Рада с глухим звоном браслетов и шуршанием ста метров шифона рухнула прямо в кусты декоративного шиповника у входа.

Мистика испарилась за долю секунды. На поверхности куста остались торчать только массивные замшевые сапоги с бахромой и три слоя юбок, из-под которых доносилось глухое, но очень отчетливое цыганское проклятие на чистом русском языке.

«Барон» оказался парнем отзывчивым. Пять минут он молча и сосредоточенно распутывал кружева, латунные кольца и ветки шиповника. Наконец, он вытащил Раду на свет божий. Ее волосы, украшенные перьями, теперь обогатились еще и сухими листьями, а на носу красовалась царапина.

– Ну что, огонь-женщина, – улыбнулся спаситель, протягивая ей отвалившуюся крупную серьгу. – Карма говорит, что нам пора выпить по кофе. Тут за углом варят отличный, на песке. Почти как у костра.

Рада поправила съехавшие браслеты, гордо откинула волосы назад и посмотрела на него своим фирменным пронзительным взглядом. Огненную женственность и каплю мистики хрен сломаешь какими-то кустами.

– Ладно, – согласилась она, стараясь не звенеть слишком сильно. – Но гадать я тебе буду по чеку. У меня сегодня сильные вибрации.

И они пошли в закат, под тихий, торжественный звон множества браслетов.

Не надо пакет!

Пятничный вечер в гипермаркете заиграл новыми красками, когда к кассе №4 подошел Эдуард. На его лице читалась решимость полководца, идущего на штурм. Своим бравым видом он сразу привлек внимание кассирши таджички Гули, которая до этого мирно впадала в транс под пиканье сканера.

Эдуард залез в карман куртки, извлек оттуда пятитысячную купюру, а затем с грохотом вывалил на ленту... тридцать три пачки презервативов. Ровно. Тридцать три. Как богатыри в сказке.