Баба с возу – и волки сыты

Когда Степан Петрович выдохнул и снова стал мирным человеком, он ласково сказал вслух:

– Ну что же ты, Сидоров. Поспешность нужна только при ловле блох. Разбирай.

Сидоров послушно схватился за киянку. Арсений все еще дрожащими руками выключил прибор, посмотрел на прораба с глубочайшим уважением и тихо шепнул коллеге:

– Теперь понятно, почему у нас штукатурка со стен осыпается. Это не нарушение технологии. Это акустический удар.

С тех пор Степана Петровича берегли всей бригадой. Ведь если бы он хоть раз сматерился в обычном, звуковом диапазоне, на стройке просто рухнули бы перекрытия.

Внутренний кордебалет Марго Николаевны

Маргарита Николаевна не просто работала главным бухгалтером в автопарке №4, она несла эту службу как пожизненный бенефис на подмостках провинциального кабаре. Для нее не существовало понятия «будничный гардероб». Каждый ее визит в планово-экономический отдел превращался в грандиозный выход, где строгость производственного этикета разбивалась о безупречно затянутый атласный корсет, упрямо выпирающий из-под форменного жакета.

Марго Николаевна передвигалась по щербатому линолеуму конторы на двенадцатисантиметровых шпильках, чей победный цокот заставлял суровых слесарей ронять гаечные ключи. Ее макияж бросал вызов тусклому свету люминесцентных ламп: стрелки на веках стремились к вискам с решительностью карьерного роста, а губы пылали цветом спелой вишни, готовой к драматическому монологу.

Да ладно гардероб – само ее рабочее место было филиалом гримерной. Вместо банального настольного вентилятора Марго использовала огромный веер из страусиных перьев густого пудрового оттенка, которым она обмахивала годовые отчеты с таким видом, словно это были любовные послания от парижских герцогов, а не сметы расходов на солярку.

Каждый рабочий день Марго строился по законам классического бурлеск-шоу, где главным элементом была виртуозная игра со зрителем. Основным и самым преданным ее зрителем поневоле стал директор автопарка, Михалыч – мужчина комплекции бульдозера и с таким же прямолинейным характером.

Стоило Михалычу влететь в бухгалтерию с грозным ревом по поводу потерянной накладной на новые покрышки, как Марго включала тяжелую артиллерию театрализованной женственности. Она не бросалась судорожно перерывать бумаги. О нет, она поднималась со стула медленно, с кошачьей грацией укротительницы хищников, делая глубокий, драматический вдох, отчего ее корсет издавал едва слышный, но многообещающий треск.

Марго брала нужную папку кончиками пальцев, словно это был драгоценный артефакт, и плавно, глядя на директора из-под пушистых накладных ресниц, протягивала документ. В этот момент она, как бы невзначай, роняла на пол перьевую ручку. Ее наклон за этой ручкой был шедевром хореографии: спина оставалась безупречно прямой, бедра описывали полукруг, а на лице блуждала полуулыбка Саломеи.

Михалыч моментально забывал слова «дефицит» и «перерасход», шумно сглатывал и принимался судорожно поправлять свой видавший виды галстук, чувствуя себя посетителем закрытого парижского клуба.

Настоящий триумф Марго и ее личной философии случился во время внезапной налоговой проверки. К ним прислали молодого инспектора – бледного юношу в сером костюме-тройке, чье лицо выражало абсолютную неподкупность и легкое отвращение к миру коммерции. Он сел за свободный стол, обложился актами сверки и приготовился карать.

Марго поняла, что сухие цифры здесь не помогут, и пришло время для истинной самоиронии. Она вызвалась лично принести ревизору чай. Процесс подачи напитка превратился в изысканный гротеск: Марго снимала крышку с сахарницы с таким завлекающим придыханием, словно легким движением руки сбрасывала длинную шелковую перчатку. Юный инспектор густо покраснел и вцепился в свой карандаш.

В довершение перформанса Марго, слишком увлекшись томным взмахом своего страусиного веера, случайно задела им гигантскую стопку архивных ведомостей. Бумаги красивым веером взмыли в воздух, имитируя роскошный салют из конфетти, и засыпали ошарашенного налоговика с головой.

В любой другой бухгалтерии за такое последовал бы скандал, но Марго была рождена для бурлеска. Она не стала испуганно собирать листы. Вместо этого она картинно замерла, уморительно скосила глаза к носу, прижала ладонь в кружевной митенке к груди и драматично прошептала на весь кабинет, что сегодня она ветренее июньского сирокко, и всему виной гипнотическая магия его строгого аудита.

Парень не выдержал и прыснул со смеху. Лед был сломлен, а жесткая проверка превратилась в легкий творческий вечер, в финале которого инспектор был совершенно очарован. Он даже не понял, в какой момент подписал акт без единого замечания. Помнил только, что вокруг летали перья и пахло барбарисом!

Вечером, когда контора опустела, Марго победно взмахнула розовыми перьями, откинулась в кресле и подмигнула своему отражению в темном экране монитора. Пусть вокруг были мазут, запчасти и суровые водители автобусов – пока у нее оставались корсет, красная помада и умение смеяться над собой, этот мир послушно вращался вокруг ее импровизированной сцены.

Басня о Вороне и Лисе

В лесу хлюпало, выло и харкало гнилой водой. Осень тащилась по окрестностям, как чахоточная корова. В дупле столетнего вяза, покрытого лишаями и жидким птичьим пометом, сидел крупный старый Ворон. Кожа вокруг его глаз была серой, в пупырышках, перья торчали облезлыми пучками, как мочало на старой швабре. Звали пернатого Корвус, но из-за вечной сырости горло у него заросло склизкой мокротой, и он только сипел.

В клюве у него застрял желтый, сальный ком. Это был не благородный сыр, а кусок недоеденного кем-то, покрытого сизой плесенью бараньего сала, разивший прогорклым жиром и чужим перегаром. Сало текло, пачкало клюв, вонючие капли падали вниз, в черную грязь.

Снизу, чавкая сапогами по болотной жиже, пробиралась Лиса. Из-под рваной, куцей шубы пахло псиной, мокрой шерстью и застарелым потом. Она остановилась у вяза, шумно высморкалась в кулак, вытерла пальцы о подол и задрала морду. Глаза у нее были мутные, слезящиеся от постоянного ветра.

– Эй, – хриплым, прокуренным голосом позвала она, и изо рта у нее повалил густой пар, пахнущий тухлой рыбой. – Мужик. Ты чего там застрял, как гвоздь в гнилой доске?

Ворон дернул крылом, из-под пера вылетела жирная вошь. Он покрепче перехватил сало клювом. Сало хлюпнуло.

– Слышь, – Лиса сплюнула серой слюной в лужу, где плавал дохлый жук. – Мне бабы в овраге плели, что ты у нас теперь вроде как девка. Говорят, в переводах с эзоповского языка на русский тебя вороной прописали. Сумароков начал, а потом Крылов закрепил. Юбку, мол, на тебя натянули, бусы повесили. Шейка, глазки… Тьфу, срам-то какой.

Ворон глухо зарычал внутри зоба. Мокрота в его горле заклокотала.

– Мне самой от этого француза Лафонтена досталось, тоже пол на кобеля переписали, еле отплевалась. А про тебя я сразу сказала: брехня! – Лиса подтянула ржавую пряжку на брюхе, под которой прело грязное белье. – Какой же это бабский зад? Это же орел! Погляди на него – клюв в шрамах, когти в чешуе, перья как голенища старых сапог. Мужик! Ну-ка, рявкни по-нашему, по-древнегреческому, чтоб эти писцы в своих конторах чернилами захлебнулись. Рявкни, Корвус!

Ворон раздул зоб. Обида, копившаяся веками, подступила к самому кадыку вместе с тухлой отрыжкой. Городить из него, ветерана античных болот, глупую бабу с сыром? Из-за каких-то северных переводчиков?

Он открыл пасть, собираясь выдать утробный, страшный, мужской хрип.

Сальный ком выпал из клюва и с тяжелым шлепком рухнул прямо в придорожную жижу, обдав лапы Лисы черными брызгами. Лиса мгновенно, по-собачьи, упала на четвереньки, вгрызлась зубами в грязное сало вместе с торфяной землей и прошлогодними листьями. Шумно зашавкала, давясь и размазывая жир по усам.

Ворон сверху посмотрел на свои пустые лапы, на грязную лисью спину, покрытую репьями. Попытался каркнуть, но из горла вылетел лишь тихий, бабий, стыдный писк.

Дождь припустил сильнее, смывая остатки античной гордости в общую сточную канаву.

В Нео-Воронеже

Дождь в Нео-Воронеже лил строго по расписанию – с двух до четырех ночи, согласно купленной мэрией лицензии на атмосферные осадки.

Я стоял под дырявым козырьком лапшичной «Кибер-Славянка». Мой плащ из графеновой мембраны мемного бренда Tech-Наглец отводил воду прямо в ботинки соседа. Подсветка моих тактических ремней уныло мигала оранжевым. Батарейка садилась. Жизнь тоже.

Она появилась из неонового тумана, как системная ошибка, которую ты не хочешь исправлять.

Ее звали Аэлита. Или Сбер-Петровна по паспорту, но кто сейчас смотрит в паспорта, когда есть сканеры сетчатки? На ней был асимметричный кроп-топ с подогревом, карго-штаны с тридцатью двумя карманами (в основном для криптокошельков) и массивные ботинки на магнитной подошве, которые при каждом шаге сочно шлепали по лужам, закорачивая контакты и выбивая искры статического электричества. Матрица ее лица была идеальна. Левый глаз светился мягким ультрафиолетом, сканируя пространство на наличие скидочных купонов.

Футуристичная женственность, дерзкая, как непроверенное обновление прошивки. Она не ждала, пока ей откроют дверь. Она могла взломать эту дверь удаленно, вместе с чипом швейцара. Но в том-то и проблема: ее цифровая подпись была слишком известной в Сети. Стоило ей запустить хотя бы простенький скрипт дебаггинга в сторону бывшего, как киберполиция тут же запеленговала бы ее по GPS. Ей нужен был кто-то незаметный. Тот, кто действует по старинке – руками, ломом и чужими прокси-серверами. Кто-то вроде меня.

– Ты детектив Марлоу-Иванов? – ее голос прозвучал с легким эффектом автотюна. – Мне сказали, ты находишь потерянное.

– Смотря что потеряно, леди, – я затянул стропу на плече, симулируя крутизну. – Если это ваша девственность в цифровом пространстве, то я опоздал лет на десять.

Она не улыбнулась. Только ее смарт-татуировка на шее сменила цвет с «неонового пурпура» на «тревожный алый».

– Мой бывший взломал мой умный дом, – сказала она, присаживаясь на хромированный табурет. – Он перепрошил мой робот-пылесос. Теперь этот мерзавец не убирает, а ездит за мной по квартире и цитирует Омара Хайяма басом Михаила Шуфутинского. А еще он заблокировал мой термостат на режиме «Сауна в Отрожке».

– Жестоко, – кивнул я, заказывая нам по порции синтетического рамэна с жидким азотом. – Заявление в киберполицию писали?

– Они заняты. Ловят банду, которая майнит биткоины через чипированных голубей, – Аэлита изящным движением поправила портупею, на которой висел дебаггер. – Мне нужен профи. Тот, кто умеет действовать грязно. Напиши ему скрипт возмездия. Чтобы его собственный смарт-унитаз требовал подписку «Яндекс.Плюс» за каждый смыв.

Я посмотрел в ее ультрафиолетовый глаз. В нем отражалась вывеска «Круглосуточная шаурма и наномодификации». Это было опасно. Мой процессор Core i9 в затылке сигнализировал о перегреве, а кулеры за ушами начали тихо жужжать.

– Ладно, – сказал я, доставая из кармана тактический стилус. – Но это будет стоить дорого – ноль-ноль-ноль-пять биткоина. И чашку нормального, не синтетического кофе.

– Идет, – Аэлита протянула мне руку.

Ее пальцы, обтянутые в митенки из огнеупорного кевлара, были холодными, как серверная стойка зимой. Но в городе, где неон резал глаза, а технологии заменили душу, этот холод казался самым живым, что я встретил за всю неделю.

Мы доели рамэн. Нео-Воронеж продолжал шуметь дронами. Надвигалась ночь, полная багов и плохой оптимизации.

Modern Baroque

Эллочка перевела дух и затянула корсет на выдохе. Дышать стало необязательно. Главное – держать фасон.

С лексическим багажом в тридцать слов Эллочка-Людоедка могла легко покорить любую соцсеть. Но когда ее заклятая подруга Фима Собак выложила рилс в минималистичном сканди-беже, Эллочка поняла: нужен симметричный ответ. Минимализм мертв. Да здравствует избыточность!

Google выдал ей спасительное словосочетание: Modern Baroque. Эллочка замерла. С экрана на нее повеяло тяжелым бархатом, золотом, пудрой и абсолютной, королевской властью.

– Мрак! – восхищенно выдохнула Эллочка. – Блеск!

Ее двухкомнатная квартира в Новой Москве преобразилась за неделю. Скандинавские стеллажи отправились на помойку. Их место заняли шкафы с позолоченными вензелями и лепнина из пенопласта. Лепнина была везде, даже на вытяжке в кухне. Мастер Ашот долго пытался объяснить, что барочные ангелочки расплавятся над газовой плитой, но Эллочка лишь царственно повела бровью:

– Не учите меня жить!

Центром вселенной стала кровать с балдахином из тяжелого бордового бархата. Бархат собирал пыль со всего района, но Эллочку это не волновало. Настоящая королева выше аллергии.

Гардероб подвергся жесткой люстрации. Никаких худи. Никаких кроссовок. Только хардкор, только кринолины.

Утренний выход Эллочки в «Пятерочку» за молоком превратился в театральный перформанс. Она плыла между рядами с чипсами в парчовом платье в пол, шурша фижмами и едва протискиваясь между тележками. На голове возвышалась двухэтажная прическа, увенчанная бутафорским парусником.

– С вас четыреста рублей, – уныло сказала кассирша, даже не подняв глаз на филиал Версаля.

– Жуть, – властно ответила Эллочка, протягивая банковскую карту мужа.

Муж Эрнест, инженер на заводе, барокко не оценил. Вернувшись со смены, он обнаружил, что его любимый диван обтянут шелком с принтом из какающих амуров, а вместо ужина на золотом блюде лежат три дольки мандарина и веточка розмарина. Для композиции.

– Эля, это что за... хаос? – устало спросил Эрнест, пробираясь через канделябры.

– Хамите, парниша, – отрезала Эллочка. Она сидела на бархатном троне в глухом корсете, который поднял ее грудь прямо к подбородку. От нехватки кислорода лицо королевы приобрело барочную бледность с легким синюшным оттенком.

– Эля, у меня борщ в кастрюле оставался. Где он?

– Кр-расота! – Эллочка указала пальцем с трехсантиметровым накладным ногтем на фарфоровую супницу, украшенную стразами. Борщ внутри выглядел чужеродно, как пролетарский бунт в Тюильри.

Эрнест вздохнул и полез в телефон. Ему нужно было заработать еще на сто метров золотой тесьмы, иначе Эллочка грозилась объявить ему каноническую анафему и лишить королевской милости.

Фима Собак была разгромлена. В новом видео Эллочка просто молча сидела в кадре под музыку Вивальди, медленно обмахиваясь веером из павлиньих перьев. Взгляд ее выражал презрение ко всему роду человеческому и легкую тошноту от слишком тугого корсета.

Просмотры росли. Подписчики писали: «Богиня! Какой сложный образ! Сколько дороговизны!».

Эллочка листала комментарии, блаженно улыбаясь. Фима Собак в своем бежевом худи могла идти плакать.

Эрнест зашел в спальню, споткнулся о позолоченную банкетку и тихо выругался.

Эллочка строго посмотрела на него сквозь лорнет:

– Хо-хо! Поживи-ка ты с мое!

Она попыталась величественно встать, но запуталась в кринолине и рухнула обратно на бархатный трон. Королевский статус требовал жертв. Королевский статус стоил дорого.

*

На следующее утро «Пятерочка» была забыта. На горизонте замаячила угроза посерьезнее – Фима Собак нанесла ответный удар. Она выложила рилс из крафтовой кофейни, где сидела в японском кимоно из необработанного льна и пила матчу. Подпись гласила: «Истинный люкс – это пустота и тишина. Избыточность – удел провинциальных сорок».

Эллочка аж икнула, отчего корсет угрожающе треснул по шву.

– Подумаешь! – воинственно процедила она. – Толстая и красивая!

Война была объявлена. Эллочка поняла: одних рилсов мало, нужна экспансия в реальный мир. Стратегическим объектом был выбран завод, где Эрнест трудился ведущим инженером. Там как раз намечался юбилей цеха, куда пригласили и жен. Фима Собак тоже шла – ее муж работал там в отделе логистики.

Подготовка к барочному десанту заняла три дня. Эллочка соорудила на голове не просто парусник, а целую батальную сцену: фрегат, штормовые волны из накрахмаленной марли и маленькую фигурку тонущего матроса с лицом Фимы Собак. Юбка из парчи достигла таких масштабов, что Эллочке пришлось ехать на завод в грузовом такси, стоя на коленях, чтобы не помять кринолин.

У входа на заводскую проходную Эрнест ждал ее с лицом человека, идущего на плаху. Когда из кузова «Газели» величественно выплыло облако бордового бархата, золотой тесьмы и перьев, суровые фрезеровщики у ворот уронили сигареты. Эллочка медленно, как ледокол, двинулась к дверям.

– Эля, ради бога, не ходи через турникет, застрянешь, – умоляюще прошептал бледный Эрнест, глядя на узкую железную вертушку на входе. – Давай я проведу тебя через ворота.

– Знаменито, – высокомерно бросила Эллочка, даже не повернув головы с кораблем, и смело шагнула в стальные тиски советской пропускной системы.

Разумеется, она застряла на первом же повороте. Кринолин намертво заклинило между тремя железными штангами. Охранник в будке отложил кроссворд.

– Хамите, парниша, – величественно бросила Эллочка заблокированному турникету, пытаясь сохранить королевскую осанку, пока Эрнест аккуратно подпихивал парчу сзади, чтобы освободить ее величество.

Кое-как преодолев этот кордон, они наконец добрались до банкетного зала. Там уже стояла Фима Собак, завернутая в свой экологически чистый лен, напоминая дорогой мешок с картошкой.

При виде Эллочки Фима подавилась бутербродом со шпротой.

Эллочка медленно, как ледокол, поплыла через зал. Рабочие расступались. Парчовая юбка сметала со столов пластиковые стаканчики, но величие требовало жертв. Она остановилась в двух шагах от соперницы, подняла позолоченный лорнет и окинула Фиму уничтожающим взглядом.

– Ого! – громко сказала Эллочка, разглядывая льняное платье Собак. – Кому и кобыла невеста.

Фима позеленела.

– Элла, твой исторический косплей выглядит... тяжеловато для Новой Москвы, – ядовито ответила Фима, поправляя минималистичные бамбуковые серьги. – Сейчас в тренде осознанное потребление и воздух в пространстве.

Эллочка сделала глубокий (насколько позволял корсет) вдох. В ее тридцатисловном арсенале не было терминов для ведения дискуссий об экоактивизме. Но у нее было тайное оружие – барочная экспрессия.

Она сделала резкий взмах веером из страусиных перьев. В воздух поднялось облако пудры, замешанной на блестках. Фима закашлялась. Эллочка властно топнула туфлей на огромном каблуке с золотой пряжкой.

– Мрак! – отрезала Эллочка, брезгливо глядя на зеленую жижу в стакане Фимы. – Жуть! Поедем на извозчике!

В этот момент директор завода объявил начало танцев. Заиграл тяжелый, как советская промышленность, хит группы «Комбинация». Эллочка поняла – это ее бенефис. Менуэт под «Бухгалтера» – что может быть более Modern Baroque?

Она схватила ошарашенного Эрнеста за рукав пиджака и увлекла в центр круга. Фижмы платья взлетали, сшибая фужеры с шампанским. Корабль на голове Эллочки качался, матрос с лицом Фимы Собак окончательно отвалился и упал в тарелку с заливным. Эллочка кружилась, сияя золотым шитьем, а ее властный взгляд говорил всем присутствующим: «Я – королева этого конвейера!».

Фима Собак не выдержала позора, подхватила свой минималистичный лен и сбежала с банкета, даже не допив матчу. Это была абсолютная, безоговорочная победа Версаля над Токио.

Дома, уставшая и счастливая, Эллочка сидела на диване с какающими амурами. Корсет был наконец расшнурован, и она смогла вдохнуть полной грудью. Эрнест принес ей чай в кружке, на которую Эллочка уже успела наклеить стразы.

– Ну что, королева, – улыбнулся Эрнест, – Собак побеждена?

Эллочка блаженно зажмурилась, отхлебнула чаю и величественно кивнула:

– Хо-хо! Блеск!

*

Победа над Фиминым льном требовала закрепления. Эллочка понимала: настоящая королева не почивает на лаврах, она расширяет территории. Однако Фима Собак оказалась сильным соперником. Поняв, что минимализмом Версаль не сжечь, Фима ушла в радикальный андеграунд.

Через неделю в соцсетях Собак появился мрачный рилс под загробный орган. Фима стояла на фоне черной стены в глухом бархатном платье в пол, с воротником-рафом, бледным лицом и черной помадой. Подпись гласила: «Барокко – это пошлость нуворишей. Истинный аристократизм – это Готика. Приготовиться к инквизиции».

Эллочка прищурилась, разглядывая экран через позолоченный лорнет.

– Жуть! – вынесла она вердикт. – Хамите, парниша.

Эстетическая инквизиция постучала в дверь Эллочки уже в субботу. Фима не просто сменила имидж, она возглавила совет дома в их ЖК в Новой Москве. Вместе с ней пришли разгневанные соседи снизу и участковый.

Дело в том, что барочный апгрейд квартиры Эллочки весил как приличный средневековый замок. Пять слоев лепнины на потолке, дубовый трон, кровать с балдахином и три чугунных канделябра дали о себе знать. У соседей снизу, скромных минималистов, натяжной потолок провис в форме барочной чаши, угрожая похоронить их под тяжестью чужого величия.

Дверь открыл Эрнест в трениках и футболке. За его спиной, в полумраке прихожей, усыпанной блестками, высилась Эллочка. На ней был домашний пеньюар из парчи, а прическу венчала уменьшенная копия триумфальной арки.

– Вот! Посмотрите на этот притон гигантизма! – замогильным голосом провозгласила Фима, поправляя черную вуалетку. – Они нарушают несущие конструкции здания своей избыточностью! Архитектурный трибунал требует демонтажа!

Эллочка сделала шаг вперед. Ее фижмы застряли в проеме двери, но она даже не подала виду. Властный взгляд королевы уперся в готическую бледность Фимы.

– Мрак, – процедила Эллочка. – Чьи это сопли?

– Это не сопли, Элла, это предписание от управляющей компании! – Фима взмахнула черным веером, от которого пахло ладаном. – Твои ангелочки на вытяжке давят на вентиляционную шахту всего стояка! Соседи задыхаются!

Участковый, молодой парень, растерянно переводил взгляд с пенопластовых купидонов на потолке на черные четки в руках Фимы. Ему казалось, что он попал на съемки исторического фэнтези, где Людовик XIV судится с семейкой Аддамс за квадратные метры.

Эрнест попытался сгладить углы:

– Товарищи, мы все исправим. Мы снимем пару канделябров. Эля, ну скажи им...

Но Эллочка не собиралась капитулировать перед готическим орденом. Она царственно вскинула подбородок, чуть не задушив себя корсетом, и достала свой главный козырь. Из кармана парчового пеньюара она извлекла тяжелую золотую пудреницу.

– Учите матчасть, – властно объявила она (эту фразу она подсмотрела в комментариях).

Одним точным, отрепетированным движением Эллочка открыла пудреницу и дунула в сторону Фимы и комиссии. Облако плотной, сияющей золотой пыли заполнило общий коридор. Участковый чихнул. Соседи снизу зажмурились. Фима Собак в своем безупречно черном траурном бархате мгновенно покрылась ровным слоем золотого глиттера, превратившись из готической графини в диско-шар начала двухтысячных.

– Мой аутентичный нуар! – взвизгнула Фима, пытаясь отряхнуть золото с рукавов, но блестки намертво въедались в ткань. – Ты сорвала мне эстетическую концепцию!

– Хо-хо! – победоносно рассмеялась Эллочка, захлопывая пудреницу. – Знаменито! Поедем на такси!

Поняв, что против барочного оружия массового поражения у них нет аргументов, комиссия вместе с позолоченной Фимой позорно ретировалась к лифтам.

Эрнест закрыл дверь, прислонился к ней спиной и посмотрел на жену. На полу прихожей сияли свежие блестки. Потолок тихонько хрустнул.

– Эля, – устало сказал он, – пудра – это пять баллов. Но пол на кухне реально прогибается под супницей со стразами. Надо что-то делать.

Эллочка подошла к зеркалу в золотой раме, поправила триумфальную арку на голове и подмигнула своему отражению.

– Блеск, – ответила она мужу. – Парниша, пиши стилисту. Будем расширять жилплощадь за счет просмотров.

Мода требует смазки

Скрежет шестеренок в левом бедре леди Пенелопы Ачесон в очередной раз доказал, что мода требует не просто жертв, а регулярной смазки машинным маслом.

– О, клянусь паровым котлом Его Величества, – прошипела Пенелопа, пытаясь изящно перешагнуть через сточную канаву Ист-Энда.

Ее левая нога, заключенная в латунный экзоскелет, заклинила в балетной позиции «аттитюд». Наручный манометр, встроенный в тугой корсет из шкуры механического аллигатора, тревожно свистнул, выбросив тонкую струю пара прямо в ее кружевное жабо. Кружево мгновенно поникло, пахнув углем и дорогими духами.

Пенелопа была авантюристкой высшего разряда. По крайней мере, так было написано на ее визитных карточках, отпечатанных на тончайших медных пластинах. Ее сегодняшний образ кричал об опасности, роскоши и полном пренебрежении к законам аэродинамики.