Баба с возу – и волки сыты

Его маленькая ручка уже коснулась завязки, как вдруг крыса, которую прынцесса так и не отвязала от корыта (оставив «для антуражу»), сочла действия Пахома посягательством на ее личную суверенную территорию. Крыса, воспитанная в суровых условиях Сенной площади, не стала пищать. Она просто молча и со вкусом цапнула Пахома за палец.

– А-а-а-й! Спасите! Драконы! – истошно заорал карлик, отпрыгивая назад и опрокидывая ящик с картошкой.

Диснея проснулась мгновенно. Взгляд ее Салтычихи с Сенной площади сфокусировался на Пахоме, в руках у которого сиротливо зажался оторванный лоскут от ее прынцессиного платья.

– Ах ты, клоп поддиванный! – рявкнула Диснея, хватая свой верный бильярдный кий. – Казну грабить?! В моем собственном королевстве?!

– Это не я! Это студент меня подговорил! – струсил Пахом, указывая пальцем на обомлевшего Акакия. – Он говорил, что собственность – это кража! Прудона цитировал, гад такой!

Диснея медленно повернулась к Акакию. Кий в ее руках описал изящную, но крайне опасную дугу.

– Правда, Акаша? Тоже на мои миллионы позарился? А я тебе пирожок с ливером отдала... Последний! Чистый!

Акакий понял, что сейчас его калоши и карьера критика закончатся прямо здесь, под бильярдным столом. Спасать ситуацию нужно было немедленно, причем методами высшей драматургии.

– Диснея Андреевна! – Акакий пал на колени, прижав «Отечественные записки» к груди. – Не губите! Пахом лжет! Я не красть пришел, я принес вам весть из цензурного комитета! Вас... вас запрещают!

Прынцесса замерла с поднятым кием.

– Кого это запрещают? Меня?! За что?

– За подрыв устоев! – импровизировал Акакий, вытирая холодный пот. – Князь фон дер Пляц после вашей лекции о пирогах сошел с ума, раздал все имущество крестьянам и ушел в монастырь. Тайная полиция с ног сбилась! Они ищут «прынцессу Джаббы», которая смущает умы аристократии! Если они найдут здесь мешок с золотом – вас сошлют в Сибирь! Пешком! Без бильярда!

В трактире наступила гробовая тишина. Даже крыса в корыте, казалось, прониклась серьезностью момента.

Диснея медленно опустила кий. На ее лице отразилась сложная мыслительная работа. Сибирь ей не нравилась – там, по слухам, трактиры были еще хуже, а бильярдные шары зимой примерзали к рукам.

– Вот оно что... – протянула она, грозно посмотрев на притихшего Пахома. – Политика, значит. Революция.

Она решительно подошла к корыту, достала мешок с деньгами и с размаху грохнула его на стол перед Акакием.

– Забирай, студент. Ты парень честный, калоши новые опять же купил – видно, что в экономике понимаешь. Вези эти проклятые бумажки обратно в банк аль бедным студентам раздай, чтоб они про меня стихи писали. А мне... мне корона Сенной площади дороже ихних политесов. Мефодий! Снимай кастрюлю, жмет в висках. Неси пиво и воблу. Будем праздновать мое избавление от буржуазного ига!

Акакий, едва веря своему счастью, подхватил мешок, который весил как хорошее академическое издание энциклопедии. Пахом, получив от Диснеи увесистый подзатыльник для профилактики, покорно пополз собирать раскатившуюся картошку.

Выходя из «Малинника», Акакий обернулся. Прынцесса Диснея, лихо заломив засаленный рукав, уже выбивала «свояка» в угловую лузу под восторженные крики извозчиков.

*

Студент Акакий бежал по Сенной площади так, словно за ним гнался весь цензурный комитет вместе с Третьим отделением. Мешок с княжескими деньгами приятно и одновременно страшно бил его по боку. Оставив позади грязные переулки, он добежал до своей каморки, запер дверь на три засова и вывалил содержимое на кровать.

На куче ассигнаций меланхолично сидела та самая трактирная крыса, которая, видимо, решила эмигрировать из «Малинника» вместе с капиталом.

– Ну и что нам с этим делать, товарищ по несчастью? – спросил Акакий крысу. – Если я куплю себе дом на Большой Морской, меня арестуют на следующий же день. Если пропью – стану вторым Мармеладовым.

Крыса пискнула и ткнула носом в свежий номер «Отечественных записок». На последних страницах красовалось объявление: «Открывается подписка на новое благотворительное общество по спасению падших душ и содействию отечественной словесности».

Глаза Акакия загорелись. Вот он – путь истинного русского интеллигента!

Через неделю на углу Сенной площади и Столярного переулка открылось невиданное доселе заведение. Вывеска, написанная лучшим академическим шрифтом, гласила: «Культурно-просветительский трактир имени принцессы Д.».

Акакий подошел к делу с истинно русским размахом и превратил злачное место в цитадель просвещения. Столы для игры в шары перетянули первоклассным зеленым сукном, а на их бортах Мефодий лично выжег цитаты из Гегеля и Канта. Отныне за мат во время партии полагался строгий штраф – чтение стихотворения Пушкина с табуретки.

На входе гостей теперь встречал сам Мефодий в роли швейцара, облаченный в ливрею и с усами, напомаженными по последней парижской моде. Карлик Пахом получил официальную должность «Главного хранителя луз и картофельных запасов» с фиксированным окладом, что мгновенно и полностью излечило его от пагубной клептомании.

Фирменным же блюдом заведения стали те самые горячие пирожки с ливером, которые теперь торжественно выносили на серебряных подносах под поэтичным названием «Муза Новой Волны».

Сама прынцесса Диснея преобразилась до неузнаваемости. Акакий выписал ей из Парижа настоящее бархатное платье изумрудного цвета, идеально подчеркивающее благородный оттенок шкуры великого Джаббы, и нанял учителя манер. Правда, манеры Диснея усваивала специфически. Она по-прежнему могла открыть бутылку шампанского зубами, но теперь делала это с мизинцем, изящно отставленным в сторону.

Заведение имело оглушительный успех. Петербургская интеллигенция толпами валила на Сенную. Поэты-нигилисты спорили о судьбах России, пока Пахом катал им шары, а чиновники министерств тайно приходили посмотреть на «ту самую Диснею».

В один из вечеров в трактир вошел высокий, худощавый господин с грустными глазами и острой бородкой. Он сел в углу, заказал чай и долго наблюдал, как Диснея величественно поправляет сползающую на лоб бархатную диадему, одновременно объясняя извозчику, почему тот «неправ с точки зрения категорического императива».

Господин достал записную книжку и быстро набросал: «Это трахтир, и бильярд имеется; и прынцессы найдутся... Но прынцессы эти, право слово, имеют душу столь глубокую и парадоксальную, что...»

Акакий, проходивший мимо с пачкой свежих газет, заглянул незнакомцу через плечо, прочитал строчку и улыбнулся:

– Хорошо пишете, сударь. Реалистично. Только про бильярд добавьте, что шары у нас теперь костяные, а не из картошки. Общество-то прогрессирует!

Незнакомец поднял глаза, грустно улыбнулся и ответил:

– Прогрессирует, молодой человек. Но картошка в этой жизни как-то надежнее.

Он закрыл книжку, на обложке которой было скромно выведено: «Ф. М. Достоевский», расплатился за чай и вышел в сырой петербургский туман.

*

Прошел год. «Культурно-просветительский трактир имени принцессы Д.» превратился в главную достопримечательность Петербурга. Местная пресса писала, что это единственное место в империи, где в одной лузе можно обнаружить бильярдный шар, а в другой – рукопись молодого поэта.

Но тихая гавань Сенной площади продержалась недолго. В один из дождливых вечеров двери трактира распахнулись с таким грохотом, что карлик Пахом от неожиданности выронил ящик с мелом.

На пороге стоял господин в эксцентричном клетчатом костюме, цилиндре набекрень и с тростью, набалдашник которой был выполнен в виде головы улыбающейся мыши. Из-за его спины боязливо выглядывал переводчик из министерства иностранных дел.

– Ooh, look at this place! – громогласно восхитился иностранец с непривычным для русского уха носовым акцентом. – Какая атмосфера! Какой колорит! Где здесь мисс Диснея? Я ее официальный представитель!

Это был не кто иной, как мистер Дисней. То ли тот самый мультипликатор Уолт, то ли его предок, то ли потомок. Он путешествовал по Европе в поисках новых бизнес-идей. До американских берегов дошли слухи, что в России вовсю используют его фамильный бренд, причем в сочетании с бильярдом и сомнительными пирожками.

Акакий, поправив новые дорогие очки, немедленно вышел навстречу гостю.

– Приветствую вас, господин... э-э... Дисней. Чем обязан? Наше заведение действует строго в рамках устава о благотворительности.

– Мой мальчик! – американец бесцеремонно хлопнул Акакия по плечу. – Я приехал не судиться, я приехал забирать свое! Мы откроем здесь первый в мире тематический парк! Никакого унылого реализма! Только сказка, анимация и... как это по-вашему... рассол!

В этот момент из кабинета вышла сама прынцесса Диснея. На ней было новое изумрудное платье, а в руке она держала дымящийся ливерный пирог.

Уолтер замер. Его коммерческий взгляд мгновенно оценил масштабы колорита.

– О, мисс Диснея! Вы великолепны! – воскликнул он, падая на одно колено. – Я предлагаю вам контракт! Мы едем в Америку! Вы будете позировать для наших первых эскизов. Мы назовем это... «Белоснежка и семь гномов Сенной площади»! Пахом, подберите слюни, вы утверждены на роль Ворчуна без кастинга!

В трактире повисла тишина. Мефодий перестал протирать стаканы. Пахом преданно посмотрел на Диснею. Все понимали: перед прынцессой открывались двери в настоящий, заграничный замок, где вместо сырого петербургского тумана было калифорнийское солнце.

Диснея медленно подошла к американцу. Она посмотрела на его трость с мышью, потом на Акакия, у которого от волнения задрожали калоши, а затем перевела взгляд на кривой бильярдный стол, где извозчики как раз шумно спорили о Гегеле.

Она откусила добрую половину пирога, прожевала и густым, бархатным басом произнесла:

– Слышь, иностранец... Тезка ты мой недоделанный. В Америку, говоришь? А бильярд у вас там имеется?

– О, мы построим лучший бильярд! – закивал американец.

– А люди у вас там какие? – прищурилась прынцесса. – Небось, чуть что – сразу улыбаются, как твоя мышь на палке? Души-то в них нету, парадокса душевного! У вас там ежели в морду дадут – так это капитализм и конкуренция. А у нас тут – от избытка чувств и ради поиска катарсиса! Нет, милок. Не поеду.

Американец округлил глаза:

– Но почему?! Там миллионы! Слава!

– А потому, – Диснея величественно поправила диадему, – что прынцесса без своего болота – просто баба в корсете. Моя индустрия – здесь. Мефодий, плесни господину американцу нашей фирменной настойки на мухоморах. Пущай придет в себя и поймет, что такое настоящий творческий кризис.

Уолтер пригубил настойку, и в его глазах мгновенно пронеслись образы летающих слонов, поющих мышей и замков с привидениями. Он судорожно схватил блокнот, начал быстро зарисовывать эти галлюцинации и, шатаясь, побрел к выходу, бормоча: «Это гениально... Это будет хит...»

Акакий облегченно вздохнул и вытер пот со лба.

– Спасибо, Диснея Андреевна. Я уж думал, потеряем мы нашу музу.

– Брось, Акаша, – прынцесса ласково хлопнула его по спине, отчего студент чуть не ушел в пол по колено. – Куда я от вас денусь? Кто вам еще «свояка» с левой руки в шестую лузу положит? Давай лучше стихи читай, у меня как раз под ливерный пирог душа просвещения требует.

За окном трактира шумела сырая, грязная, но абсолютно счастливая Сенная площадь. Сказка, рожденная в трущобах Достоевского, окончательно обрела свой дом.

Самурай и глянец

Онаниси Бумагути был образцовым японским гражданином, идеальным сотрудником IT-компании и человеком феноменальной, почти пугающей аккуратности. Его жизнь была настолько упорядочена, что даже пульс, казалось, стучал строго по расписанию. Но у каждого самурая есть своя тайная комната.

Крошечная токийская квартира Онаниси площадью в двенадцать татами являлась шедевром логистики. Проблема заключалась лишь в том, что одиннадцать из этих двенадцати татами занимала личная коллекция Онаниси Бумагути. Он собирал винтажные японские порножурналы 80-х и 90-х годов. Это были не просто журналы, это был бумажный эквивалент золотого фонда нации.

Не имея места для горизонтального хранения, Онаниси строил небоскребы. Стопки глянца, пахнущего старой типографской краской, уходили под самый потолок. Они образовали в комнате настоящий лабиринт, по которому Онаниси Бумагути перемещался исключительно боком, втянув живот. В его квартире существовала строгая топонимика. Здесь был проспект «Ретро-VHS» из исполинских башен тяжелых ежемесячников, зыбкий переулок «Купальники-1994» из тонкого глянца, тупик «Школьницы в очках» возле холодильника и площадь Мияби в центре комнаты, где стопки образовывали подобие Стоунхенджа.

Онаниси Бумагути знал каждый сантиметр своего бумажного мегаполиса. Он лавировал между башнями с грацией ниндзя, никогда не задевая хрупкие стены. Чтобы достать носки из комода, ему приходилось демонстрировать чудеса эквилибристики возле подшивки журнала «Action Camera» за 1988 год. Это был хрупкий мир, державшийся на честном слове и законах трения.

Онаниси даже разработал примитивную систему сигнализации: на вершине каждой бумажной башни лежала пустая жестяная банка из-под газировки. Если башня начинала крениться от сквозняка, банка слетала на пол, и Онаниси Бумагути, спящий в углу, мгновенно просыпался, прыгал в темноту и телом подпирал падающую конструкцию.

В ту роковую пятницу Онаниси вернулся домой после четырнадцатичасового рабочего дня. Голова гудела от кода, спина ныла. Чтобы снять стресс, он решил провести инспекцию секции «Девушки с обложки эпохи Хэйсэй». Для полной гармонии в душе ему не хватало одного конкретного номера – редчайшего мартовского выпуска журнала «Pinku Palace» за 1991 год. На обложке там была легендарная модель в неоновом купальнике на фоне размытых пальм.

Издание покоилось под самым потолком. Оно было зажато, как тектоническая плита, между юбилейным выпуском «Gals & Motors» и двухкилограммовым каталогом «Эстетика колготок». Онаниси Бумагути встал на цыпочки. Он применил технику «пальцы-невидимки» и аккуратно, как сапер, извлекающий мину, потянул заветный корешок.

Японская архитектура славится своей сейсмоустойчивостью. Бумажная архитектура Онаниси Бумагути – увы, нет. Извлечение мартовского номера нарушило хрупкий баланс сил. Воздух в комнате внезапно сгустился. Раздался зловещий, шуршащий звук, похожий на шелест тысячи крыльев гигантских бабочек. Башня «Купальники-1994» накренилась.

– О-то-то... – прошептал Онаниси.

Он попытался удержать падающий небоскреб правым плечом. Это была тактическая ошибка. Плечо толкнуло соседнюю башню – «Девушки в кимоно». Та, падая, увлекла за собой монолитную стену «Спецвыпуски: Пляж». За три секунды в комнате запустился неуправляемый термоядерный синтез из целлюлозы.

Падение происходило по всем законам домино. Журнал «Идеальные ножки» нанес сокрушительный удар по стопке «Пышные формы-1989», которая, в свою очередь, сдетонировала сектор «Девушки в спецодежде». Квартиру заполнил такой плотный туман из талька и вековой пыли, словно в комнате взорвалась мучная фабрика.

На сорокалетнего программиста обрушилось настоящее цунами из плоти, улыбок и ламинированных обложек. Тонны высококачественного глянца погребли Онаниси Бумагути под собой. Последнее, что он увидел перед тем, как в глазах потемнело – это безупречно отретушированное лицо актрисы Каори Симидзу на обложке 1993 года. Она улыбалась со стены падающего завала. Ее взгляд как бы говорил: «Извини, Онаниси, но против гравитации не попрешь».

Поскольку Бумагути был идеальным работником, его отсутствие заметили уже через пятнадцать минут после начала рабочего дня в понедельник. Его компьютер не прислал утренний отчет! Начальник отдела, заподозрив, что Бумагути либо умер, либо – что еще хуже – ушел к конкурентам, немедленно вызвал полицию. Дверь квартиры вскрыли болгаркой.

Детектив Накамура, суровый ветеран токийского сыска с тридцатилетним стажем, повидавший на своем веку самые жуткие сцены якудза, застыл на пороге. Его челюсть медленно поползла вниз. Перед ним простирался сплошной, бурлящий рельеф из бумаги. Квартира, как силосная яма, была забита глянцем под самый потолок. Из-под огромного завала сиротливо торчал только шнур от электрочайника. Детектив глухо приказал помощнику вызвать археологическую бригаду, прихватив лопаты и маски, и отметил, что тут царит атмосфера повышенной пикантности.

Поисково-спасательная операция вошла в историю полиции Токио под кодовым названием «Дело о Большом Шелесте». Полицейские бережно, слой за слоем, снимали культурные пласты. Работа продвигалась медленно, потому что личный состав постоянно отвлекался. Сержант Ямамото застыл с открытым ртом, рассматривая эксклюзивное интервью с Аи Иидзимой за девяносто второй год с сохранившимся постером – такой же когда-то висел в его общаге. Капитан Накамура тут же рявкнул на него, приказав отставить ностальгию, и конфисковал журнал в свой портфель якобы для утилизации.

Один из молодых патрульных попытался вытаскивать журналы пачками, но вызвал локальный сдвиг тектонических плит глянца. В результате его самого чуть не утащило в бумажную пучину, и коллегам пришлось вытягивать парня за ремень из секции «Пляжный волейбол-1997».

Через четыре часа раскопок, миновав пласт конца девяностых и углубившись в эпоху среднего Хэйсэй, лопата сержанта уперлась во что-то мягкое. Под эпическим завалом из трехсот номеров журнала «Sabra» и пятидесяти выпусков «Comic Market» было обнаружено тело Онаниси Бумагути. Он лежал в позе лотоса, зажатый бумажными плитами. На его лице застыло выражение глубокого, истинно буддийского недоумения. В правой руке он мертвой хваткой самурая сжимал тот самый мартовский номер «Pinku Palace» за 1991 год. Он все-таки его достал.

На следующий день в участке детектив Накамура курил одну сигарету за другой, мучительно пытаясь составить официальный рапорт. Канцелярский японский язык не был рассчитан на такие лингвистические кульбиты. В графе «Причина смерти» он после долгих раздумий аккуратно вывел, что произошла механическая асфиксия, вызванная спонтанным сходом лавины печатной продукции эротического содержания, и жертва была раздавлена идеалами женской красоты прошлых десятилетий.

В кабинет робко заглянул молодой сержант Ямамото и сообщил, что в приемную приехали родители Онаниси Бумагути из Киото, очень консервативные люди, где отец является мастером чайной церемонии в седьмом поколении, а мать преподает игру на кото. Сержант переживал, что старик совершит сэппуку прямо в участке, если узнает правду про шесть тонн голых женщин.

Накамура тяжело вздохнул, посмотрел в окно на падающие лепестки сакуры, затушил сигарету и повернулся к помощнику:

– Сержант Ямамото. Мы живем в стране традиций. Напишите в официальном документе для семьи, что их сын пал в неравном бою с непреодолимыми силами природы, был погребен под весом сокровищ, которые охранял всю жизнь. И в момент гибели держал в руках символ своей главной победы, а сама смерть была мгновенной, мягкой и чрезвычайно глянцевой.

Сержант шмыгнул носом от избытка чувств:

– Это звучит красиво, капитан. Как в стихах Басё.

– Иди уже, поэт, – буркнул Накамура, аккуратно складывая конфискованные журналы в стопки прямо у себя за спиной. – Объяви по участку, что все вещественные доказательства переезжают в мой кабинет для детального, постраничного и крайне секретного следственного анализа. Запри дверь на два замка и никого сюда не пускай.

Сержант Ямамото уважительно кивнул, но вдруг застыл на месте. Его взгляд медленно пополз вверх, туда, где за спиной начальника стремительно росли новые, подозрительно знакомые бумажные башни.

– Капитан... – робко начал он, указывая дрожащим пальцем наверх. – А вам не кажется, что свежий сектор «Девушки в купальниках» прямо над вашей головой сейчас как-то странно накренился?

Накамура замер с поднятой чашкой чая, услышав зловещий, шуршащий звук тысячи целлюлозных крыльев. Огромная стопка раритетного глянца качнулась вперед. Капитан медленно зажмурился и тихо прошептал:

– О-то-то...

Бохо-шик и птичий цинизм

Натали несла миру свою тщательно отрепетированную аутентичность, плавно лавируя между угрюмыми прохожими в безликих серых куртках. На ней колыхался свободный плащ-кимоно из дикого неотбеленного льна, из-под которого каскадами ниспадала трехъярусная юбка сложного благородного оттенка увядшей пыльной розы. При каждом ее шаге раздавался плотный серебряный звон множества литых цыганских браслетов, из-за чего Натали напоминала одновременно степную шаманку и легкую кавалерию на марше.

Для нее бохо-шик давно перестал быть просто модным направлением в одежде, превратившись в персональный манифест абсолютной свободы, тотального единения с первозданной природой и эстетического отрицания пластикового глянца современных мегаполисов.

Утро Натали неизменно начиналось со священного ритуала, не терпящего суеты и коммерции. Никакого бездушного фабричного кофе из капсул, только ферментированный травяной сбор из далеких предгорий Алтая, который она томила в тяжелой глиняной кружке ручной работы. Кружка была демонстративно кривой, с явным отпечатком пальца неизвестного мастера на боку, что в системе координат Натали делало ее безумно концептуальной и живой.

Держа этот дымящийся артефакт в руках, она подходила к зеркалу, чтобы приступить к самому парадоксальному этапу дня – созданию фирменной легкой небрежности. Любая опытная бохо-дива знает, что для достижения эффекта, будто ты только что проснулась в стогу сена после экстатических ночных танцев у костра, требуется не менее получаса напряженного труда у зеркала.

Натали ловко орудовала плойкой, щедро распыляла полфлакона солевого спрея для создания правильной «дикой» текстуры и виртуозно закалывала пряди четырьмя десятками невидимок, пока на голове наконец не образовывался идеальный, высокохудожественный хаос.

Затем наступал черед этнического арсенала, который Натали подбирала с интуицией древнего друида. Сначала в уши отправлялись огромные серьги в виде ловцов снов, чьи пушистые перья ласкали ключицы при малейшем повороте головы. Следом на грудь ложился массивный кожаный шнур с куском необработанного розового кварца размером с хороший булыжник, призванный гармонизировать сердечную чакру и отгонять флюиды токсичного урбанизма.

Пальцы рук до вторых фаланг покрывались кольцами с чеканкой, еще пара специальных колечек украшала пальцы ног, а завершал ансамбль плетеный ремешок вокруг щиколотки. Теперь образ хрупкой лесной нимфы, случайно заплутавшей в дебрях из бетона и стекла, был полностью укомплектован.

Первое серьезное столкновение с суровой цивилизацией произошло в подземке, где Натали принципиально пыталась игнорировать суету, но суета отказывалась игнорировать девушку. На платформе ее левая серьга-ловец прочно зацепилась перьями и бисером за пуговицу пальто хмурого мужчины, уткнувшегося в рабочий чат.

Мужчина дернулся вперед. Натали мягко, но властно придержала его за плечо, попросив не совершать резких движений, чтобы не разрушить текстуру пера и не нарушить ее хрупкую ауру. Процесс освобождения занял пару минут и стоил попутчику нескольких нервных клеток, но Натали лишь благостно улыбнулась ему вслед.

На эскалаторе судьба нанесла новый удар, когда длинная замшевая бахрома от ее сумки-мешка попала в зазор движущегося поручня. Раздался характерный треск, однако Натали даже не вздрогнула, мысленно окрестив инцидент внутренней деконструкцией вещи и решив, что естественный износ и дыры лишь добавляют предмету подлинной жизненной философии.

К полудню, устав от шума улиц, Натали решила заземлиться в местной веганской кофейне. Она грациозно опустилась в глубокое плетеное кресло на открытой веранде, эффектно закинув ногу на ногу, чтобы явить миру звенящий браслет на щиколотке и подчеркнуть свою близость к корням.

В этот момент на деревянный настил веранды шумно приземлился обычный городской голубь – взъерошенный, циничный и измученный вечной борьбой за крошки от круассанов. Натали же разглядела в птице сакрального Вестника Природы. Она медленно протянула к нему тонкую руку, унизанную серебром, прикрыла глаза и проникновенно прошептала слова приветствия свободному брату, спрашивая, чувствует ли он зов вольного ветра.

Дикий брат посмотрел на нее безумным янтарным глазом, резко прыгнул вперед и со всего размаху клюнул Натали прямо в массивный кусок кварца на шее, очевидно, перепутав полудрагоценный минерал с аппетитной хлебной коркой. Кварц пронзительно звякнул о кольца, голубь разочарованно чирикнул, напоследок выдал жирную порцию горячего, бело-зеленого помета прямо ей на плечо и взмыл в небо.

Подбежавший официант с пачкой влажных салфеток в ужасе запричитал, пытаясь исправить ситуацию, но Натали остановила его величественным и кротким жестом руки. Она заявила, что смывать это нельзя, ведь природа просто оставила на ней свой священный автограф, доказав, что они едины.