Протокол бунта

Денис вернул куртку на место.

— И что вы предлагаете?

Гизо выключил воду. Несколько секунд капли стекали по его пальцам.

— Я.

Я посмотрела на него.

— Простите?

Он поднял ладони.

— Моя кожа выделяет токсин.

Ожидаемо. Почему-то.

— Смертельный? — спросил Денис.

— Зависит от дозы.

Очень хороший ответ. Я сразу почувствовала себя спокойнее. Нет.

— Для меня безопасный, — продолжил Гизо. — Для большинства людей вызывает резкое снижение метаболической активности. Пульс становится редким. Давление падает. Температура снижается. Дыхание поверхностное.

— Насколько поверхностное? — спросила я.

— Настолько, что человек без нормального оборудования может решить, что его нет.

— А человек с нормальным оборудованием?

— Тогда нужно надеяться, что ему платят недостаточно, чтобы проверять тщательно.

Сергей вмешался:

— На вывозе используют ручные сканеры. Этого достаточно.

Денис нахмурился.

— А сознание?

Гизо посмотрел на него.

— Сохраняется.

Мне не понравилось, насколько буднично это прозвучало.

— Полностью?

— Почти. Будет трудно двигаться. Тело станет тяжёлым. Мышцы реагируют медленно. У некоторых появляется ощущение, что они заперты внутри собственного тела.

Я медленно вдохнула.

— Мы будем лежать среди трупов. Всё слышать. Чувствовать.

— В основном.

— И почти не сможем двигаться.

Гизо кивнул.

— Отлично усваиваешь.

Я посмотрела на Дениса.

— Я скучаю по канализации.

— Я по коричневому пиджаку.

Я ткнула в него пальцем.

— А что? Он спас тебе жизнь.

— И всё равно был отвратительный.

Гизо заинтересованно спросил:

— Что за пиджак?

— Не надо, — ответили мы одновременно.

Он пожал плечами.

Сергей ушёл почти сразу, сославшись на документы, маршруты, какие-то люди наверху, и вообще на все что угодно, чтобы уйти отсюда. Мы остались с Гизо. Зря. Он решил показать нам транспорт. За боковой дверью стоял медицинский фургон. Старый. Белый когда-то. Сейчас скорее серый.

Внутри — металлические направляющие и четыре закрытых мешка.

Я остановилась у дверей.

— Их обязательно было показывать?

— Нет.

— Тогда зачем?

Гизо посмотрел на меня.

— Чтобы потом не удивлялась.

— Я бы предпочла удивиться потом.

— Тогда было бы поздно.

Он открыл один из пустых отсеков.

— Вы будете здесь и здесь.

Денис заглянул.

— Тесно.

— Мёртвые редко жалуются на комфорт.

Я уже начала понимать закономерность. Любое предложение Гизо заканчивалось смертью.

— Сколько ехать? — спросила я.

— До первой точки — около сорока минут. Потом проверка. Потом ещё час.

— Два часа?

— Если повезёт.

— А если нет?

— Тогда мы с вами встретимся еще раз.

Он улыбнулся. Я решила больше не спрашивать. Гизо закрыл двери фургона.

— Перед поездкой получите средство. После возвращения нормальной температуры нужно будет много воды и еды. Может тошнить.

— Не может, а будет, — сказала я.

— Это пока психологическое.

Денис отошёл к стене.

— Есть риск не проснуться?

Гизо посмотрел на него серьёзно. Впервые.

— Есть.

Вот теперь стало действительно тихо.

— Насколько большой? — спросила я.

— Маленький, если дозу считать правильно. Я считаю правильно.

— А если организм отреагирует иначе?

— Тогда я ошибусь.

— Вы умеете успокаивать людей.

— Успокоение — не моя специальность. Обычно мои клиенты всегда спокойные.

Денис тихо произнёс:

— Это заметно.

Гизо снова улыбнулся. Я буквально ощутила, как волосы встают дыбом.

Мы вернулись в основной зал морга. Я уже думала, что хуже не будет.

Это была ошибка. Самая большая в моей жизни. Потому что все что случилось потом, будет преследовать меня в кошмарах до конца жизни.

Гизо достал из шкафа две маленькие металлические чашки. Поставил на стол. Потом поднял руки. Я сразу напряглась.

— Что вы собираетесь делать?

— Готовить препарат.

— Где он?

Гизо показал на себя. Мне стало нехорошо заранее.

— Вы сказали, у вас токсин.

— Верно.

— Я почему-то представляла ампулу.

— Люди всегда представляют ампулу. Ампула успокаивает.

Он провёл большим пальцем по ладони. Кожа блеснула сильнее. На поверхности выступила густая прозрачная влага. Я замерла. Денис тоже.

Гизо медленно собрал её краем металлической пластинки. Потом стряхнул в чашку. Секунда. Ещё одна порция. Тягучая. Почти бесцветная.

Я почувствовала, как желудок наконец официально подаёт заявление об увольнении.

— Вы это сейчас…

— Собираю.

— С себя.

— Было бы странно, если с тебя.

Денис отвернулся и прикрыл рот кулаком. Я посмотрела на него.

— Тебе тоже плохо?

— Нет.

— Врёшь.

— Очень.

Гизо продолжал спокойно работать.

— Свежий действует лучше. Через несколько часов свойства меняются.

— Я не спрашивала.

— Но информация полезная.

Он собрал ещё немного. В первой чашке образовался тонкий слой прозрачной жидкости. Потом во второй. Гизо взял обе. Повернулся к нам.

— Этого хватит.

Я посмотрела на чашки. Потом на его руки. Потом снова на чашки.

— И что дальше?

Гизо протянул одну мне. Вторую — Денису.

— Выпить.

Я не взяла. Денис тоже. Гизо терпеливо ждал.

— Вы хотите сказать, — медленно произнесла я, — что единственный способ выбраться из Джиноха — лечь среди мёртвых, предварительно выпив слизь с ваших рук.

— Если так сформулировать, звучит неприятно.

Я посмотрела на него.

— А как это звучит в вашей формулировке?

Гизо задумался.

— Патентованный физиологический депрессант натурального происхождения.

Денис закрыл глаза. Я посмотрела на чашку. Потом на Гизо. Потом на Дениса.

Канализация внезапно стала тёплым воспоминанием.

Глава VII

В царстве мёртвых

Никогда больше я не хотела вспоминать следующие события.

Даже потом, когда прошло достаточно времени, чтобы большинство пережитого перестало приходить во сне, я могла спокойно думать о Новом Свете, о Суре, о Святе, о крови, выстрелах, заражённых городах и людях, которые пытались меня убить.

Но не об этом.

Память вообще странно выбирает, что оставить человеку.

Иногда самое страшное — не то, где ты чуть не умер.

А то, где тебе пришлось очень долго чувствовать себя мёртвым.

Гизо всё ещё держал чашки.

Я всё ещё надеялась, что за последние несколько секунд кто-нибудь успел придумать другой способ выбраться из Джиноха.

Например, тоннель. Военную форму. Канализацию. Катапульту. Что угодно. Ничего не придумали.

Пришлось взять. Металл был холодным. Внутри медленно колыхалась почти прозрачная густая масса. Я смотрела на неё слишком долго. Потом на Дениса. Он выглядел примерно так, как я себя чувствовала.

Землисто-серый. Ни следа привычной улыбки. Вот это окончательно убило надежду на чудо.

Гизо тем временем совершенно спокойно вытирал руки полотенцем.

— Сразу ничего не почувствуете. Первые изменения через час-полтора. Полный эффект позже. Всё это время останетесь здесь. Я должен следить за реакцией.

Я подняла глаза.

— Несколько часов?

— Обычно.

Обычно. Прекрасное слово. Всегда успокаивает, когда собираешься выпить чужую кожную слизь. Я снова посмотрела на Дениса. Он на меня.

Хотелось сказать что-нибудь.

Любое.

Что-нибудь привычное.

Чтобы ситуация хотя бы немного вернулась в мир, где можно посмеяться и перестать думать о содержимом чашки.

Я подняла её.

— На брудершафт?

Денис посмотрел на меня. Несколько секунд.

— Не могу.

Я тоже не смогла рассмеяться. Вот тогда мне впервые стало по-настоящему страшно. Мы всегда шутили. Когда бежали. Когда прятались. Когда кто-то умирал. Когда сами могли умереть. Юмор был маленькой щелью, через которую в происходящее всё ещё проникал нормальный мир.

А сейчас её не осталось.

Я поднесла чашку ко рту. Запаха почти не было. Закрыла глаза. Выпила. На вкус — ничего. Совсем. Ни горечи. Ни соли. Ни кислоты. Мозг ждал хотя бы чего-нибудь, чтобы понять, какую реакцию выбрать. Не получил.

Зато консистенция компенсировала всё. Жидкость была слишком густой, чтобы называться жидкостью. Мягкая. Тягучая.

Она медленно скользнула по языку, собралась у горла, и на мгновение мне показалось, что организм просто отказывается её глотать.

Пришлось сделать это сознательно. Один раз. Потом второй. Я ощущала её движение. Не образно. Физически. Чувствовала, как вязкая масса проходит ниже. Медленно. Слишком медленно. Будто оставляет след внутри. Я сглотнула снова, пытаясь избавиться от ощущения. Стало хуже.

Теперь казалось, что я сама протолкнула Гизо глубже в собственный организм.

Я резко поставила чашку на стол.

Денис сидел рядом, смотрел прямо перед собой и держал свою так, будто ещё надеялся договориться с ней.

Потом выпил. Лицо у него почти не изменилось. Только веки закрылись на пару секунд дольше обычного.

Гизо забрал чашки.

— Молодцы.

Я посмотрела на него.

Если бы взгляд мог убивать, в морге появилось бы дополнительное рабочее место.

— Теперь ждать.

Он показал на старый диван у стены.

Мы сели.

Первые полчаса ничего не происходило. Потом ещё полчаса. Я начала подозревать, что мы зря переживали. Организм чувствовал себя нормально.

Настолько нормально, что в какой-то момент появилось желание встать и проверить, не обманул ли нас Гизо.

Не обманул. Он время от времени подходил. Проверял пульс. Смотрел зрачки. Касался шеи. Записывал показатели на планшет. Потом возвращался к своим делам. Спокойно. Буднично. Через час мне стало скучно. Через полтора захотелось воды. Через два я заметила, что чашка на столе стоит слишком далеко. Хотя находилась всего в метре. Я потянулась. Рука поднялась. Но как-то не так. Медленнее. Тяжелее. Будто между решением и движением появилось несколько лишних секунд.

Я замерла.

Посмотрела на пальцы. Сжала. Разжала. Работают. Только неохотно. Денис рядом тоже пошевелил кистью. Посмотрел на неё. Потом на меня. Началось.

Гизо подошёл сам. Измерил пульс. Кивнул. Словно всё шло прекрасно.

Для него, вероятно, так и было.

Ещё через час тяжесть стала другой. Не усталостью. Не слабостью. Весом. Каждый сустав будто заполнили свинцом. Чтобы изменить положение ноги, приходилось сначала подумать об этом. Потом приказать мышцам. Потом подождать. И только после этого ступня сдвигалась на несколько сантиметров.

Никогда раньше я не замечала, сколько движений человек совершает автоматически. Поправить волосы. Провести языком по губе. Почесать щёку. Сменить положение плеча. Отвести взгляд. Всё это было настолько естественным, что мозг даже не считал действиями.

Теперь каждое требовало решения. И усилия. Я попробовала поднять руку. Подняла. Медленно. Опустила. Потом повторила. Второй раз было тяжелее. Денис уже не сидел прямо. Сполз чуть ниже по дивану, прислонив голову к стене. Кожа побледнела. Пока просто бледная. Пока живой. Гизо проверил нас ещё раз. Снова удовлетворённо кивнул. Я начала его ненавидеть.

Совершенно несправедливо.

Но очень искренне.

Время стало вязким. Сколько прошло потом — час? Два? Я перестала понимать. Часы висели на противоположной стене, но поворачивать голову становилось слишком тяжело.

Можно было двигать глазами. Пока. Я следила за секундной стрелкой. Несколько минут. Потом потеряла. Снова нашла. Потеряла. В какой-то момент поняла, что правая рука лежит рядом на диване. Я её видела. Пальцы. Костяшки. Но ощущала странно. Словно это была не часть тела, а предмет, оставленный рядом. Я попыталась пошевелить указательным пальцем. Ничего. Ещё раз. Через несколько секунд он дёрнулся.

Паника появилась впервые. Маленькая. Пока управляемая.

Я знала, что будет именно так. Гизо предупреждал. Это не смерть. Препарат. Временный эффект. Организм восстановится. Я повторяла всё это внутри. Разум соглашался. Тело — нет. Стало холодно. Сначала пальцам. Потом ступням. Потом холод начал медленно подниматься выше. В обычной ситуации человек дрожит. Мышцы сокращаются. Организм пытается согреться. Мой не пытался. Или не мог. Я ждала дрожи. Она не пришла.

Вот тогда страх стал другим.

Дыхание исчезало незаметно. Не переставало. Просто становилось настолько поверхностным, что я больше не чувствовала вдох. В какой-то момент решила проверить. Сосредоточилась. Вдох. Ничего. Ещё раз. Грудная клетка едва поднялась. Очень мало. Слишком мало. Воздуха не хватало. Я попыталась вдохнуть глубже. Не получилось. Сердце тут же должно было ускориться. Обычно оно именно так и делает. Паника. Адреналин. Удар. Ещё один. Но сердце билось медленно. Невыносимо медленно.

Я чувствовала каждый удар отдельно. Пауза. Удар. Пауза. Слишком длинная. Ещё. Вот оно. Самое мерзкое. Тело знало. Не словами. Не мыслями.

Где-то глубже.

В той части организма, которая существовала задолго до любых слов, законов, Нового Света и человеческой способности объяснять себе происходящее.

Тело получило сигнал: температура падает, дыхание исчезает, пульс замедляется, мышцы перестают отвечать.

Ты умираешь.

Я знала, что нет.

Оно — что да.

И доказать ему обратное оказалось невозможно. Страх взорвался сразу. Без постепенного нарастания. Хотелось вскочить. Я не могла. Хотелось глубоко вдохнуть. Не могла. Хотелось закричать. Язык лежал тяжёлым куском мяса. Горло почти не слушалось. Хотелось хотя бы сжать руки. Ничего. Сознание осталось совершенно ясным.

Именно это Гизо имел в виду. Не подарок. Наказание.

Потому что человек, который теряет сознание, не успевает долго бояться собственной смерти.

Я успевала.

Каждую секунду.

Я посмотрела на Дениса.

Зря.

Если до этого меня пугало собственное тело, теперь появился внешний ориентир. Мёртвый. Он сидел рядом. Голова слегка наклонена. Кожа стала серой. Не бледной. Именно серой. Губы потеряли цвет. Под глазами лежали тёмные тени. Грудь не двигалась. Я смотрела несколько секунд. Ни одного вдоха. Нет. Нет. Он жив. Я знаю. Гизо сказал. Препарат. Я попыталась увидеть движение. Хоть что-нибудь. Веко. Палец. Грудь. Ничего. Потом его глаза медленно повернулись ко мне. Я едва не закричала. Не потому, что он пошевелился. Потому что лицо осталось мёртвым. И только глаза были живыми. В них был такой же ужас. Вот тогда стало по-настоящему плохо.

Потому что Денис тоже смотрел на меня. Значит, видел то же. Моё серое лицо. Неподвижные губы. Тело без признаков жизни. Обычно можно посмотреть на другого человека и понять: всё нормально. Он рядом. Дышит. Жив. Теперь мы смотрели друг на друга и оба видели смерть. Я попыталась сдвинуть руку к нему. Она не двинулась.

Он тоже.

Ничего.

Даже прикоснуться невозможно.

Мы могли только смотреть.

И этого оказалось мало.

Гизо подошёл. Сначала ко мне. Проверил пульс. Потом к Денису. Поднёс прибор. Посмотрел показания.

— Отлично.

Я его ненавидела. Если бы могла говорить, сообщила бы. Он поправил положение моей головы. Мягко. Почти заботливо. Потом ушёл. Вернулся к работе. Вот это было хуже всего. Не потому, что он делал что-то страшное.

Потому что для него ничего страшного не происходило. Обычная смена.

Обычный морг. Два живых человека на диване временно выглядят как трупы. Показатели хорошие. Можно заниматься другими. Он открыл холодильную ячейку. Металл тихо скрипнул. Выдвинул каталку. Колёса застучали по стыкам пола. Я попыталась отвернуться. Не получилось. Голова не слушалась. Только глаза. Я увела взгляд насколько смогла. Стена. Холодильники всё равно оставались на периферии. Шорох ткани. Щелчок перчаток. Металлический инструмент лёг на лоток. Звон. Гизо что-то переставил. Вода. Снова металл. Я смотрела на кусок стены. На маленькую трещину между плитками. Долго. Очень долго. Потом почему-то глаза сами вернулись. Возможно, мышцы устали удерживать взгляд. Я увидела край стола. Белую ткань. Руку. Чужую. Неподвижную. Гизо прошёл через поле зрения. Закрыл собой тело. Потом снова отошёл. Я пыталась закрыть глаза.

Веки опустились не полностью. Маленькая щель осталась. Этого хватало. Почему человеческий организм не снабжён аварийной кнопкой выключения?

Очень полезная функция.

Не предусмотрели.

Время исчезло окончательно. Оно перестало двигаться. Существовали только звуки. Шорох. Металл. Вода. Холодильная дверца. Колёса. Шаги Гизо.

Редкие голоса в коридоре.

Моё сердце. Удар. Пауза. Удар. Пауза. Каждый раз я ждала следующего. Иногда пауза казалась слишком длинной. И тогда мысль возникала автоматически: всё.

Вот теперь всё.

Но сердце снова билось.

И приходилось продолжать.

Когда Гизо вернулся к нам, я сначала решила, что прошла вечность. Он посмотрел в глаза. Проверил пульс. Коснулся кожи на шее. Потом кивнул кому-то за дверью. Пришли двое мужчин. Я их раньше не видела. Один говорил что-то Гизо. Не разобрала. Слова доходили медленно. Будто сквозь воду. Потом меня подняли. Это оказалось отдельным ужасом.

Я не помогала. Вообще. Тело висело в чужих руках. Голова откинулась.

Мужчина поддержал. Я видела потолок. Лампы. Одну. Вторую. Третью. Они проплывали сверху.

Если бы не сознание, я ничем не отличалась бы от тех, кого Гизо катал по моргу. Меня положили на что-то мягкое. Пластик зашуршал возле уха. Мешок. Я поняла это до того, как увидела край.

Нет.

Я знала.

Знала, что будет.

Но знать — совсем не то же самое, что увидеть, как над твоим лицом соединяются две стороны чёрного материала. Свет сузился. Полоса. Щель. Точка. Темнота. Молния прошла рядом с головой. Тихий звук.

И всё.

Я оказалась внутри. Запах пластика. Антисептик. Что-то ещё. Сладковатое. Слишком знакомое после нескольких часов в морге. Я не хотела знать.

Не могла двигаться. Не могла открыть мешок. Не могла сказать, что мне страшно. Не могла даже убедиться, что Денис рядом. Только слышала.

Сначала шаги. Потом звук, с которым подняли тело. Меня. Удар о металлическую направляющую. Толчок. Колёса. Ещё один порог. Потом холодный воздух. Наверное, гараж. Голоса. Мужчины что-то обсуждали. Маршрут. Документы. Количество. Как будто я была количеством.

Потом меня подняли снова. Положили в машину. Слева что-то ударилось о стенку. Мягко. Тупо. Тело. Настоящее. Я это знала. Рядом лежал мёртвый человек. Где-то ещё Денис. Возможно, через один отсек. Возможно, напротив. Я не знала.

И вдруг очень захотелось увидеть его серое мёртвое лицо. Потому что оно хотя бы было живым.

Двигатель завёлся.

Машина поехала.

Четыре часа. Мне сказали потом. Внутри фургона времени не было.

Сначала я пыталась считать повороты. Один. Два. Три. Потом потеряла. Начала сначала. Пять. Шесть. Толчок. Снова потеряла. Пыталась вспоминать Ксилон. Улицы. Совет. Ирму. Данилу. Антона. Представлять, что где-то впереди они существуют. Живые. Разговаривают. Ругаются. Не лежат в мешках. Не помогло.

Потом вспомнила отца. Сразу стало хуже. Попробовала Суру. Ещё хуже. Арьяварту. Совсем бесполезно. Сознание возвращалось к телу. Всегда.

Потому что тело продолжало сообщать одно и то же: ты умираешь.

Машина качнулась. Что-то рядом сдвинулось. Тупой удар. Через несколько секунд снова. Каждый поворот тело рядом медленно возвращалось к стенке. Удар. Пауза. Удар. Я начала ждать его.

Лучше бы не ждала.

Первый пост прошёл быстро. Машина остановилась. Голоса снаружи. Дверь водителя. Документы. Кто-то засмеялся. Мне захотелось его ненавидеть.

Как можно смеяться рядом с машиной, полной мёртвых? Потом поняла, насколько нелепая мысль. Живые смеются рядом с мёртвыми постоянно. Потому что иначе очень быстро перестают быть живыми сами.

Задние двери открылись. Воздух изменился. Холоднее. Чище. Кто-то заглянул внутрь. Я слышала шаг. Потом ещё один.

Пластик возле ноги едва заметно шевельнулся от чужого касания. Сердце должно было биться так, чтобы его услышал весь пост. Не билось. Редко. Медленно. И впервые это оказалось полезно.

Двери закрылись. Машина тронулась. Я почувствовала облегчение.

Мы прошли.

Потом вспомнила: второй пост.

Не знаю, сколько прошло. Может, час. Может, десять минут. Машина снова остановилась. На этот раз дольше. Голоса были другие. Ближе. Жёстче.

Двери открылись почти сразу. Кто-то вошёл внутрь. Пол прогнулся под весом. Шаг. Ещё. Мешок справа зашуршал. Кто-то его трогал. Потом молния. Очень медленно. Я услышала звук и поняла: открывают.

Не мой. Соседний. Несколько секунд тишины. Кто-то произнёс что-то о документах. Другой ответил. Молния закрылась. Шаги приблизились.

Ко мне.

Страх вспыхнул снова. И внезапно вместе с ним пришла совершенно неправильная мысль. Откройте. Пожалуйста. Откройте мой мешок. Увидьте глаза. Поймите. Вытащите меня. Арестуйте. Свяжите. Отвезите обратно. Пусть Небесный порядок. Пусть камера. Пусть что угодно. Только больше не лежать здесь.

Я впервые в жизни хотела, чтобы патруль меня нашёл. Нога человека остановилась рядом. Что-то коснулось мешка возле груди. Прибор. Наверное. Тихий сигнал. Пауза. Я ждала. Найдите. Ну же. Ещё один сигнал. Человек отошёл. Нет. Вернись. Шаг. Дальше. Следующий мешок. Я хотела закричать.

Не могла.

Сканер решил, что я мертва. И человек ему поверил. Никогда ещё успешная маскировка не ощущалась настолько плохо. Двери закрылись. Замок щёлкнул.

Машина поехала. Мы были свободны. Мне хотелось плакать.

Организм не позволил и этого.

После второго поста что-то внутри сломалось. Не буквально. Просто страх устал. Он больше не мог быть максимальным каждую секунду.

Осталась тяжёлая вязкая тревога. Холод. Темнота. Редкое дыхание. Толчки. Тело рядом. Удар. Поворот. Удар. Я перестала считать. Перестала пытаться вспоминать. Просто существовала. Если это вообще можно было так назвать.

В какой-то момент захотелось заснуть. Не получилось. Сознание не отпускало.

Наверное, токсин или страх.

А может, мозг просто решил, что человек, который умирает, не должен тратить последние минуты на сон.

Очень заботливо.

Когда машина наконец остановилась, я сначала не поверила.

Двигатель заглох. Тишина стала почти оглушительной. Потом двери открылись. Свет ударил даже сквозь закрытые веки. Меня вытащили. Не знаю, кто. Водитель. Ещё один человек. Пластик расстегнули. Воздух. Настоящий. Холодный лесной воздух. Он пах землёй. Травой. Корой. Я никогда в жизни не любила запах земли настолько сильно.

Мешок сняли. Свет был слишком ярким. Серое небо между деревьями. Ветки. Листья. Я смотрела вверх. Не могла повернуть голову. Меня подняли.

Посадили у ствола. Тело сразу начало заваливаться в сторону. Мужчина поправил. Подложил под плечо свёрнутую куртку. Потом рядом появился Денис. Его тоже усадили. Я смогла посмотреть. Почти. Глаза двигались лучше.

Он всё ещё выглядел ужасно. Серый. Холодный. Губы бледные. Но смотрел на меня. Живой. Отвратительно живой. Водитель сложил рядом наши вещи. Рюкзаки. Документы. Воду.

Показал рукой между деревьями.

— Ксилон там. До старой дороги километра три. Потом на восток.

Я слышала слова, но не могла ответить. Он, кажется, и не ждал.

— Через несколько часов должно отпустить. Воду сразу много не пейте.

Посмотрел на нас обоих.

— Удачи.

Потом ушёл. Двери фургона закрылись. Двигатель завёлся. Машина медленно скрылась между деревьями. Ещё какое-то время слышался мотор. Потом исчез. Тишина. Лес. Мы. Я попробовала пошевелить рукой. Палец едва дрогнул. Хорошо. Уже что-то. Где-то там был Ксилон.

Нужно было только встать.

Ни один из нас пока не мог.

Глава VIII

Стук сердца

Первым вернулся большой палец правой руки. Не вся рука. Не кисть. Даже не палец целиком.

Просто кончик большого пальца однажды послушался и сдвинулся по ткани брюк на несколько миллиметров.

Я смотрела на него так, будто только что собственными силами отрастила новую конечность.

Попробовала ещё раз. Медленно. Палец дрогнул. Получилось.

Рядом Денис сидел всё в той же позе, в которой его оставил водитель: спиной к соседнему дереву, голова чуть запрокинута, руки лежат вдоль тела. Цвет лица всё ещё не внушал оптимизма, но теперь я отчётливо видела, как поднимается грудь. Совсем немного.

Вдох. Пауза. Ещё один. Живой.

Я уже знала это.

Но после четырёх часов в фургоне знаниям доверялось значительно меньше, чем собственным глазам.

Попыталась повернуть голову. Шея сопротивлялась, словно всю ночь кто-то аккуратно заменял мышцы мокрым песком. Но движение получилось.