Полная версия
Три грации, художник и Лис
Дэвид. Идеальный костюм, выверенные жесты, слова с двойным дном. Он был как картина в золотой раме – безупречная, дорогая, но к которой страшно прикоснуться. Подделка под близость.
Макс. Грубый окрик в переулке, видавшая виды куртка на ее плечах. Неуклюжая забота. Парень, который выглядел как ходячий протест, не попытался ее оценить, использовать или проанализировать. Он просто увидел, что ей плохо, и помог – без условий, счетов и скрытых мотивов.
«Вандал» из Бруклина оказался в тысячу раз человечнее, чем «безупречный» арт-дилер с Манхэттена. Глядя на мигающий курсор, Кэти поняла интуитивную тягу Джессики к этому парню. Пак со своей обостренной эмпатией чувствовала подлинники, как компас чувствует север. Она увидела ценность, пока остальные видели грязь.
«Подлиннику не нужен глянец, – подумала Кэти, собирая волосы в хвост. – Он может быть грубым, поцарапанным, неудобным. Но в нем есть жизнь. А подделка… подделка только блестит».
Пальцы легли на клавиатуру. Раздалось несколько нерешительных щелчков. А затем, повинуясь потоку мыслей, слова полились сами собой.
«Что есть подлинник? – выстукивала она, и буквы появлялись на экране черными следами. – Объект с безупречным провенансом? Или то, что заставляет нас чувствовать боль? И что тогда есть подделка? Искусная копия, обманувшая глаз эксперта? Или оригинал, который стал симулякром – пустой оболочкой, имитирующей жизнь, которой в нем больше нет?»
Перед глазами стояло лицо Дэвида. Его холодный, безупречный лоск, за которым, как она теперь понимала, скрывалась пустота, замаскированная под загадку.
«Мы живем в эпоху, когда подделка стремится к совершенству. Она одержима симметрией. У нее нет изъянов, случайных мазков, дрожи руки, выдающей человеческую слабость. Она отполирована до зеркального блеска и создана, чтобы нравиться, соблазнять, продавать иллюзии. Но именно в стерильной безупречности и кроется ее главный обман. Она мертва».
Стук клавиш звучал пулеметным треском. Кэти забыла про ноющую лодыжку, грязную одежду и содранную кожу на коленях. Она вошла в транс, выплескивая на экран все, что отравляло изнутри.
«А что же подлинник? Подлинник не боится своих шрамов. Более того, он состоит из них. Случайная царапина на холсте, трещина в мраморе, след от пальца на сырой глине – доказательство того, что объект жил, дышал, горел и выжил. Именно изъян делает подлинник уязвимым. А уязвимость – единственное доказательство жизни».
Она писала о том, как легко спутать блеск лака с сиянием души. И тут ее пронзила мысль: а не была ли она сама… подделкой? Кэти вспомнила, как выбирала платье для встречи с Дэвидом, надевала жемчуг, который ей не шел, наносила духи, которые казались чужими. Она пыталась играть роль femme fatale, чтобы впечатлить того, кто сам являлся лишь ролью. Не стала ли и она фальшивкой, пытаясь вписаться в чужую раму?
От отвращения к собственному притворству захотелось захлопнуть крышку. Миллер глубоко вдохнула и вбила мысль в текст.
«Но самая опасная подделка – это оригинал, который предал сам себя. Который, испугавшись собственных трещин, залил их лаком притворства, перестав быть собой и становясь собственной идеализированной копией. Это и есть высшая форма искусства обмана – обмана, направленного не на мир, а на самого себя. Трагедия подлинника, который так захотел стать идеальной подделкой, что в итоге потерял право называться оригиналом».
Кэти поставила точку и откинулась на спинку стула. Глаза горели от бессонной ночи, а кончики пальцев покалывало благородной болью творца. Она перечитала последнее предложение.
«Хотел эссе, профессор? – заключила она, сохраняя файл. – Получай. Только не удивляйся, если узнаешь в нем себя».
Кэти захлопнула крышку макбука и поплелась в ванную – смыть с себя бесконечный день и пыль бушвикских переулков. Вода у ног едва заметно порозовела. Сбитые колени немилосердно саднили, пока она обрабатывала их антисептиком.
Миллер упала в постель, когда за окном начинало сереть. Веки слипались, тело налилось свинцом, но мозг работал, прокручивая одни и те же слайды. Его лицо. Его костюм.
«Кто ты такой, черт возьми? – пульсировало в висках. – Откуда ты взялся, такой безупречный?»
Повинуясь импульсу, которому она не могла – и уже не хотела – сопротивляться, Кэти потянулась к тумбочке. Экран вспыхнул, резанув по глазам. Пальцы зависли над клавиатурой.
«Это клиника, Миллер. Одержимость, о которой предупреждала Софи. Но... мне необходимо знать».
Кэти перевернулась на живот, быстро ввела в поисковую строку заветные буквы – David Ashford – и, затаив дыхание, нажала «Поиск».
Глава 39. Искусство случайного сталкинга, или Как заказать латте и невыглядеть так, будто ты сбежала из лечебницы
Сердце Джессики совершило гран жете и ухнуло в район Manolo Blahnik, когда на горизонте показалась вывеска Joe's.
«Спокойно. Ты просто испытываешь жажду. Зеленую жажду».
Пак сделала три неуверенных шага в сторону кофейни, и мозг взорвался калейдоскоп катастрофических сценариев.
«А что, если Макс посмотрит на меня и подумает: "Ага, вот и она. Сталкерша". Он подмигнет Стиву, а тот нажмет на кнопку под прилавком, и приедет спецотряд по отлову Навязчивых Девиц, чтобы запретить мне приближаться к кофемашинам ближе, чем на сто ярдов!»
Джессика остановилась посреди тротуара, вцепившись в ремешок сумки.
«Ладно, Принцесса, без паники. Софи всегда говорит, что нужен план. Но… мои планы обычно заканчиваются тем, что я покупаю туфли, которые мне велики, – она тяжело вздохнула. – Попробуем мыслить как героиня кино».
Она подхватила прядь волос и накрутила ее на палец, перебирая варианты.
«Сюжет "Белоснежка". Невинно войти, заговорить с местными воробьями и предложить Максу яблоко… Стоп. Во-первых, у меня нет яблока. Во-вторых, Белоснежку этим яблоком чуть не прикончили. Кошмарный референс».
Джессика пошла мелкими, семенящими шажками.
«Сюжет… "Мегара из Геркулеса"! Зайти, томно опереться на стойку и с придыханием бросить: "Привет, здоровяк". Дерзко? Очень! Но на слове "здоровяк" я точно покраснею…»
Она дошла до двери. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышат пролетающие мимо голуби и осуждающе курлыкают.
«Решено. Сюжет "Принцесса Анна". Открытая, слегка неуклюжая, но искренняя. Я просто захожу, смотрю на Максвелла и говорю: "Привет". А если от волнения начну нести очаровательную чепуху или споткнусь… ну, спишу все на низкое давление. Да. Это естественно. И не надо притворяться».
Собрав всю смелость в крошечный кулачок, Джессика поправила волосы. В пятый раз за минуту проверила, не размазалась ли помада, и решительно толкнула дверь.
Дзинь.
Звон колокольчика над входом прозвучал как фанфары, возвещающие о прибытии главной героини на бал. Ну, или в очень уютную кофейню. Макс лениво поднял голову. Взгляд, тяжелый от недосыпа и вселенской скуки, скользнул по новому посетителю.
Их глаза столкнулись.
Его – карие, колючие, как репейник, полные неподдельного изумления.
Ее – янтарные, теплые, но в них металась целая стайка испуганных бабочек.
Сердце Макса споткнулось и сорвалось в галоп.
«Глюки от переизбытка кофеина?!» – взвизгнул Циник, до этого мирно дремавший в обнимку с подушкой "НЕНАВИЖУ ВСЕХ".
Макс забыл про кофемашину, посетителей и весь чертов мир вокруг.
«Она здесь…»
«Я ВИЖУ, ИДИОТ! – Циник стянул пижаму со скелетами и прыгнул за баррикаду из кофейных зерен. – Врубай режим "невыносимая легкость бытия"! Делаем вид, что нам плевать! Можешь даже зевнуть для убедительности!»
Но Макс не зевнул. Он чувствовал, как учащается дыхание, и изо всех сил пытался заглушить радость, которая поднималась из глубины души. На лице появилась чуть растерянная усмешка.
– Привет, Принцесса, – проговорил он с почти нежной хрипотцой. – Снова… за волшебством? Или ты все-таки решила забрать мой скейт назад? А то, знаешь, он уже, наверное, заскучал. По твоему ярко-желтому плену.
– Мой плен может быть очень, очень сладким, – с озорной улыбкой ответила Джессика, ничуть не смутившись.
«Сладкий плен?! – Циник достал бумажный пакет и задышал в него. – Это что, намек на БДСМ с зефирками?! Она издевается?! Или она действительно предлагает тебе… НЕТ! Не смей представлять ее в спальне! Это просто флирт, Нокс! Дешевый принцессий флирт ради скидки!»
– Сладкий, говоришь?
Макс попытался вальяжно опереться о стойку, но локоть соскользнул по гладкой поверхности. Он поспешно кашлянул, делая вид, что так и задумывалось.
– Ну… э-э… не знаю. Мой скейт… не по сладкому. Он жесткий. Чисто… уличная тема. Бетон там, скорость… брутальность. А не твои… – он запнулся, пытаясь вспомнить, как называется дорогая кожа, – эти штуки. Ну, сумки. Короче, жесткий он. Поняла, да?
«Поняла, даˮ?» – Циник впечатался лицом в пульт управления.
– Поняла, – кивнула Джессика. – Сделай мне горячую матча, пожалуйста. На кокосовом. С собой.
– Без проблем.
Макс развернулся к кофемашине под издевательский хохот Циника, желая пробить лбом хромированную панель. «Уличная тема», мать твою. Он с остервенением схватил питчер, мечтая, чтобы из него пошел густой туман, в котором можно раствориться навсегда.
Пока Нокс гремел питчером и настраивал форсунку, Джессика накручивала на палец прядь волос. Внутри ее головы бушевал настоящий пожар в кукольном домике.
«Так, Принцесса, соберись. Он отвернулся. Это твой шанс! О боже… почему у него такая выразительная спина? И как вообще можно так брутально взбивать молоко? Это незаконно… Нет! Не смотри на мышцы. Думай об искусстве. О высоком. О… каких-нибудь мертвых художниках».
Она переступила с ноги на ногу.
«Ну же, скажи что-нибудь умное. Не про единорогов. И не вздумай упоминать, что у него красивые руки… то есть татуировки! Спроси про стену. Это профессионально и по-взрослому. Ты же можешь обсудить композицию и цветовую гамму, не упав в обморок? Господи, почему с картинами разговаривать проще, чем с ним? Ладно. Просто спроси. Раз-два-три…»
– ЗНАЕШЬ, МАКС…
Макс ощутимо вздрогнул, но не обернулся, продолжая с маниакальным упорством текстурировать пену.
– На самом деле… – Джессика сглотнула, – я зашла не ради матча.
Шипение пара смолко. Макс вытер ладони и повернулся к ней. Все заготовленные термины про «светотень» и «перспективу» испарились. Джессика шагнула ближе к стойке и выпалила на одном дыхании:
– Я хотела задать тебе пару вопросов. О граффити. Если… если у тебя найдется время. И желание.
«АГА! – торжествующе завопил Циник. – Я же говорил! Она хочет историю для подружек! "Ой, я знаю одного уличного художника, он такой дикий"!»
Макс перелил матча в стаканчик, метнув взгляд на Джессику. В янтарных глазах не было ни хищного журналистского азарта, который он научился распознавать в людях вроде Миллер, ни скучающего любопытства богатой девочки. Только трепетный интерес, уважение и… почти детский страх услышать «нет».
«Не будь параноиком, Циник».
– Вопросы, Принцесса? – Макс плотно прижал крышку к стаканчику. – О граффити?
Джессика энергично закивала, блеснув сережками.
– Да! О той женщине с цепями! О выборе цветов! О том, почему ты… – она запнулась, поняв, что тараторит, и добавила тише: – Мне, правда… очень важно понять.
Макс вздохнул, уголок губ наметил полуулыбку.
– Время, говоришь?
Он подхватил черный маркер и в несколько движений черканул что-то на боку стакана с матча. Щелчок колпачка – и стакан скользнул по стойке к ней. На картоне размашистым почерком красовалось: «18:00. Здесь. Не опаздывай» – и маленькая угловатая корона чуть ниже.
Воздух в легких закончился. Сердце, кажется, решило выпрыгнуть прямо на стойку. Джессики подняла на Макса глаза, полные концентрированного восторга.
– Я… я не опоздаю, – с жаром выдохнула она. – Ни на секунду! Я приду!
Ее рука метнулась к сумочке за картой.
– За счет заведения, – Макс подтолкнул стаканчик кончиком пальца ближе к ней. Профсоюз единорогов временно прекратил забастовку.
Циник ударил себя ладонью по лбу, оставив красный отпечаток.
«Господи, ты безнадежен! – простонал он. – Мы умрем в нищете, но зато с красивым жестом!»
Джессика, смущенно улыбнувшись, спрятала карту в сумочку.
– Тогда передай профсоюзу мою искреннюю благодарность, – сказала она, обхватывая стаканчик обеими руками. – И спасибо тебе, Макс… что умеешь договариваться с чудесами.
Она на секунду задержала на нем внимание, а затем добавила шепотом:
– До шести.
С этими словами Пак развернулась, готовая лететь, парить, нести эту благую весть миру (или хотя бы Кэти и Софи). И именно поэтому не заметила двухметрового лайнмена университетской сборной – Брэда, мирно зависшего над витриной с сэндвичами.
Макс успел лишь открыть рот. Джессика на полном ходу впечаталась носом в каменную грудь. Стаканчик в руках жалобно хрустнул, но крышка чудом выдержала. Отпружинив назад, Пак едва устояла на шпильках.
Футболист с грацией разворачивающегося танкера опустил голову, глядя вниз, где мельтешило цветное пятно. Огромная ладонь размером с голову Джессики мягко легла ей на плечо.
– Полегче, стрекоза, – пророкотал гигант. – Без штрафных на поле. Не ушиблась?
Макс подался вперед, нависая над стойкой. Пальцы сжали мокрую тряпку, и вода грязными струйками потекла по металлу. Взгляд намертво прикипел к чужой ладони на плече Принцессы.
«ЭЙ! ТОРМОЗИ, ОТЕЛЛО! – рявкнул Циник, щелкая пальцами. – Она тебе не жена, не собственность и даже не должница! Убери клыки, а то пена пойдет!»
Макс моргнул, с трудом отводя глаза, но челюсти остались плотно сжаты.
– Простите! – пискнула Джессика, заливаясь краской. – Я… я не заметила!
Она выскользнула из-под руки гиганта и пулей вылетела из кофейни. Колокольчик над дверью звякнул прощальным насмешливым аккордом. Пак выскочила на тротуар, прижимая к груди стакан и улыбаясь, как городская сумасшедшая.
«Шесть вечера. Он ждет. Он меня ждет!»
Маленький глоток матча отозвался на языке нежным кокосовым теплом – вкус его внимания. Внутри все пело, не желая затихать. Игнорируя прохожих и неодобрительное воркование голубей, Джессика откинула свободную руку и закружилась. Подол платья взметнулся воздушным колоколом. Солнце запуталось в волосах. Ветер подхватил шлейф духов. Она чувствовала себя героиней мюзикла, где вот-вот должна заиграть финальная песня о любви.
«Стоп, Джессика», – включился внутренний стилист, останавливая порыв и оглядывая аутфит.
Платье – идеально для кофе с подругами. Но для встречи с ним? С загадочным художником? Нет. Слишком… буднично. Нужно что-то особенное. Она вскинула запястье и глянула на изящные часики. Стрелки безжалостно неслись вперед, не оставляя шансов на раздумья.
«Четыре часа. Всего четыре часа, чтобы превратиться из просто Джессики в ту, которую он захочет нарисовать!»
– О боже! – выпалила она. – Я не успеваю!
Прижав стаканчик к груди, Пак сорвалась с места в сторону парковки.
«Голубое платье с воланами? Нет, слишком торжественно. Плиссе и блузка? Как на экзамен. А может… шифоновое, цвета пыльной розы? Да! Оно летящее, нежное… И волосы – распустить или собрать в пучок? О боже, я должна выглядеть идеально!»
На ходу выудив ключи, она нырнула в салон «Канарейки». Бережно устроила стаканчик в подстаканнике и сразу запустила трек, стоявший на репите последние часы. Салон наполнили аккорды Ruth B. – Dandelions.
And I've heard of a love that comes once in a lifetime[32]
And I'm pretty sure that you are that love of mine…[33]
Джессика откинулась на спинку сиденья, погружаясь в музыку.
I feel okay when I see you smile, smile…[34]
Она подхватила мотив, чувствуя, как каждая строчка отзывается в сердце щекочущим предчувствием. Желтый «Мини» плавно выехал с парковки, вливаясь в поток машин. Сказка начиналась, и Джессика Пак не собиралась опаздывать ни на секунду.
Глава 40. Секреты идеального рубато, или Почему Шопен лечит лучшепсихоанализа, а химический вулкан –единственная допустимая катастрофа
В особняке Вандербильтов пальцы Софи замерли над клавишами черного рояля Steinway. Вчерашнее утро с малиновыми тарталетками и ужин с родителями Йена, где она в очередной раз блестяще отыграла роль идеального статусного приложения к их сыну, не получалось ни проглотить, ни выплюнуть. Она сбежала из квартиры на Риверсайд-драйв под предлогом «необходимости дописать эссе для Эшфорда в тишине Батлера[35]», но ноги сами привели ее к машине, а машина – в Гринвич.
Пальцы коснулись клавиш. Ноктюрн Шопена 20 до-диез минор.
Произведение, написанное польским композитором для своей старшей сестры Людвики и изданное спустя десятилетия после смерти автора. В музыке, изначально не предназначающейся для чужих ушей, гений позволил себе быть абсолютно уязвимым. Софи всегда привлекал этот парадокс: выверенная строгость нот, скрывающая неконтролируемую тоску.
Техническое указание «Lento con gran espressione» – медленно, с великим выражением – казалось личным вызовом. Здесь требовалось безупречное rubato – искусство «красть» время у одной ноты, чтобы отдать его другой, не разрушая хрупкой гармонии целого. Всю свою жизнь Софи Вандербильт занималась именно этим: крала время у своих чувств, чтобы отдать его долгу и ожиданиям.
Мелодия лилась нежно и скорбно. Софи играла идеально – техника была отточена годами частных уроков. Но сегодня в выверенной строгости сквозило что-то неестественное. Она не заметила, как по щеке скатилась слеза. За ней – вторая. Дыхание оставалось ровным, а лицо – неподвижным. Слезы срывались с подбородка и падали на колени, оставляя на ткани крошечные темные пятнышки.
«Я просто устала, – твердил внутренний голос. – Эмоциональное истощение. Когнитивная перегрузка».
Последний аккорд замер, растворяясь в высоких сводах потолка. Софи задержала руки на клавишах, слушая, как тишина снова захватывает комнату.
– Софи?
Быстрым движением смахнув слезы, она обернулась. В дверях застыли младшие братья. Чарли стоял чуть впереди, в школьном пиджачке, а Сэмми выглядывал из-за его спины, сжимая в руках плюшевого динозавра.
– Привет, мальчики, – Софи заставила себя улыбнуться. – Вас привезла няня?
Сэмми тут же сорвался с места и с радостным воплем бросился к ней.
– Ты приехала!
Он подбежал и обхватил ее за колени. Вандербильт ласково погладила его по непослушным кудряшкам, затем осторожно высвободилась и легонько подтолкнула к роялю.
– Нажми самую левую, пока мама не видит.
Сэмми потянулся к клавишам, а Софи взглядом встретилась с Чарли. Тот медленно приблизился к ней.
– Почему? – он чуть нахмурил лоб. – Ты говорила, что приедешь в выходные.
– Знаешь, я… не могла больше ждать, – ответила Софи, поправляя воротничок его рубашки. – Останусь сегодня здесь.
Чарли посмотрел на мокрые пятнышки на одежде, а потом снова на сестру, задержавшись на влажных ресницах.
– Ты плакала? – прошептал он, чтобы не услышал Сэмми.
– Иногда взрослым нужно немного поплакать, – ответила Софи так же тихо. – Чтобы внутри стало больше места для радости. Понимаешь?
– Как когда идет дождь, а потом солнце?
– Именно, – она улыбнулась шире. – Но у меня есть кое-что, что поднимет настроение.
Софи указала рукой на большую яркую коробку, стоящую на журнальном столике.
– Набор с вулканом.
Сэмми, услышав магическое слово, бросился к коробке.
– ВУЛКАН?! – завопил он, подпрыгивая. – С лавой, которая делает пш-ш-ш?!
– Именно с ней.
Софи поднялась с банкетки и повернулась к Чарли.
– Будем строить базу для ниндзя и заливать ее лавой в вашей комнате?
Чарли взглянул на младшего брата, потом на коробку, и детская серьезность испарилась.
– Я смешиваю реактивы, – деловито заявил он и подбежал к Сэмми.
– Договорились, главный химик, – кивнула Софи.
Она подхватила коробку, и они направились в детскую, оставляя рояль в тишине.
Идя рядом с прыгающими от счастья братьями, Софи Вандербильт решила: сегодня она не будет «эталоном». Она будет просто сестрой, которая строит крепости из подушек и запускает игрушечные вулканы.
Глава 41. Хлеб, зрелища и позор, или Как объяснить Цинику, что мы идем кпруду кормить птиц, а не топиться
Пока Софи Вандербильт пряталась от взрослой жизни в семейном особняке, запуская игрушечный вулкан, Макс Нокс чувствовал, что сидит на настоящем. Стоя за стойкой Joe's, он до блеска натирал холдер и старался не смотреть на часы. Но взгляд все равно соскальзывал к циферблату каждые тридцать секунд.
17:58.
«Она не придет, Нокс, – Циник развалился в шезлонге, потягивая коктейль из чистого скепсиса. – Смирись. Ты был развлечением на полчаса».
Макс стиснул зубы так, что заныли челюсти.
– Заткнись, – едва слышно бросил он. – Она обещала.
«Обещала? – хохотнул Циник. – О, святая простота! Обещания таких девочек тают быстрее, чем сахар в горячем эспрессо. Она забыла о тебе, когда захлопнула дверь своего "Купера"».
17:59.
Макс осознал, что уже минуту трет абсолютно чистый металл, не отрываясь от двери. Стало тошно от собственной надежды. Он разжал пальцы, позволяя тряпке упасть на стойку.
«Хватит. Ты выглядишь как идиот, Нокс. Полный, законченный идиот».
Макс уже собирался отвернуться к кофемашине, чтобы делом заглушить это унизительное ожидание, как вдруг колокольчик над дверью пропел.
Нокс вскинул голову. В проеме, залитом вечерним светом, показалась Джессика. Шифоновое платье цвета пыльной розы окутывало ее фигуру невесомым облаком, а крупные локоны подпрыгивали в такт каждому шагу.
«Твою ж мать… – присвистнул Циник. – Она нарядилась?! Ради тебя? Или она всегда так ходит? В любом случае, Нокс, рядом с ней ты выглядишь как садовник, который пришел постричь газон».
Макс машинально одернул рукав футболки. Их контраст оглушил, заставляя ощутить каждую татуировку, шрам на брови и этот нелепый фартук.
– Я не опоздала! – гордо заявила Джессика, подходя к стойке. Аромат пионов вытеснил из воздуха дух пережаренных зерен. – Ровно шесть!
Пак глянула на галдящих студентов за соседними столиками.
– Мы… останемся здесь? – неуверенно спросила она. – Тут немного шумновато для разговора.
– Пойдем в Центральный парк, – выпалил Макс.
В голове раздался звон бьющегося стекла.
«КАКОЙ, К ЧЕРТУ, ПАРК, НОКС?! – Циник схватился за голову. – Ты еще предложи ей запустить воздушного змея! Мы официально вляпались в ромком с рейтингом 6+!»
Джессика, услышав предложение, на мгновение замерла, а в следующую секунду ее лицо осветилось искренней радостью.
– Здорово! – воскликнула она, едва не подпрыгнув. – Я очень хочу! Там ведь можно покормить уточек, правда? Давай возьмем с собой выпечку? У вас потрясающие круассаны! Я подожду тебя здесь, у стойки. Ладно?
В подсознании Макса цвет выцвел до сепии, и заиграл надрывный саксофон. Циник, накинув помятый плащ, закурил сигарету.
«Шел дождь, или это плакали мои надежды… – фиолетовый выпустил облако дыма, глядя сквозь жалюзи. – Пруд. Утки. Круассаны. Ты думаешь, это романтика, детектив? Нет. Это место преступления. Там, среди черствого хлеба и мутной воды, она утопит твою брутальность, и знаешь, что самое паршивое? Ты сам наденешь бетонные ботинки».
– Ладно, Принцесса, – буркнул Макс. – Только недолго. У меня потом дела.
«Ага, дела по спасению остатков самоуважения», – мрачно добавил Циник.
Нокс развернулся к Стиву, вышедшему из подсобки.
– Эй, – бросил он как бы между делом. – Сделай нам американо и матча на кокосовом. И пару круассанов с собой. Я сваливаю.
Стив почесал затылок, отмечая сияние Джессики.
– К уточкам? – он зевнул. – У вас свидание?
– Просто сделай кофе, – прорычал Макс.
Он скрылся в комнате для персонала, стянул фартук и швырнул в корзину. Натянул серое худи.
«Я всего лишь иду кормить птиц. Это не свидание».
Макс вернулся в зал, бросил на прилавок смятую купюру и подхватил заказ. Развернулся и резко всучил пакет и матча Джессике.
– Держи.
– Спасибо, Максвелл! – радостно выдохнула она, принимая ношу.
– Пошли, – бросил Нокс через плечо и толкнул дверь, – пока твои утки не улетели на юг.
Джессика, прижимая к груди теплый стакан и пакет с круассанами, как величайшие сокровища мира, выпорхнула следом. Ритмичный цокот ее каблучков звучал для Макса победным маршем, под который он добровольно шагал в чистый нокаут.