Три грации, художник и Лис

«Вижу… я вижу твое будущее! – замогильным голосом завыл Циник. Он сидел в шатре, увешанном оккультными атрибутами, и водил лапками над мутным хрустальным шаром. – Оно темное и страшное, Нокс! Я вижу… субботние паломничества в IKEA! Я вижу, как ты обсуждаешь налоги и стрижку газона! Я вижу собаку! Крошечное, дрожащее недоразумение в вязаном свитере, которое тебе придется выгуливать в розовых ботиночках!»

Циник схватился за сердце.

«Ты коснулся ее руки, и линия твоей жизни пересеклась с линией кредитного рабства! Карты не врут! В чистилище семейных праздников тебя ждет разбитое сердце и отказ в транзакции на кассе! Бойся дамы червей! Она уже здесь!»

Вокруг ревел Нью-Йорк: истеричные гудки такси, обрывки чужих разговоров на десятках языков. Но между Максом и Джессикой образовался вакуум. Нокс держался на расстоянии вытянутой руки, упрямо глядя вперед, но кожей ловил каждое движение Принцессы. Слышал осторожные глотки матча. Вдыхал сладкий аромат пионов и красного яблока, смешанного с маслянистым запахом круассанов.

В подсознании Циник яростно выводил на внутреннее табло Кодекс выживания:

Пункт 1: Не подпускать никого близко.

Статус: Файрвол отключен пользователем.

Пункт 2: Не доверять «туристам» из другого мира.

Статус: Датчики «свой-чужой» парализованы.

Пункт 3: Никогда не ходить кормить уток. Это для слабаков и героев ромкомов.

Статус: Точка невозврата пройдена.

Макс украдкой скосил глаза на Джессику. Она шла рядом, буквально излучая свет, с любопытством разглядывала витрины, улыбалась прохожим, а на ее лице читалась неподдельная радость. Принцесса… искренне наслаждалась прогулкой по грязному городу с ним, с угрюмым парнем, который полчаса назад едва мог связать два слова без яда.

Становилось по-настоящему не по себе. Макс Нокс умел блокировать удары и выживать в драках, но оказался абсолютно беспомощен перед той, кто даже не думала нападать.

Глава 42. Птицы по Хичкоку, или Как одингероический рывок перечеркнул годы успешной мизантропии

Центральный парк встретил сменой акустики. Истеричный гул мегаполиса отступил, сменившись шелестом листвы, фальшивым звуком саксофона и ритмичным дыханием бегунов.

Макс знал парк наизусть: каждую скамейку, где можно переждать дождь, каждую тропинку, ведущую в никуда, каждое дерево, способное спрятать от патрулей. Его личная территория одиночества. Но сейчас рядом с ним, прижимая к груди пакет с выпечкой, стояла Джессика и вписывалась в этот пейзаж до ужаса органично.

Они вышли к большому пруду. Вода блестела в лучах заходящего солнца. На скамейках целовались парочки, хипстеры пили смузи, а туристы кормили белок, рискуя пальцами. Идиллия, от которой у Нокса сводило скулы. У самой кромки воды, лениво разрезая ряску, дрейфовала флотилия уток.

– Ой, смотри! – восторженно выдохнула Джессика. – Какие милые… Посмотри на того, с зеленой шейкой. Он как будто в бархатном костюмчике!

«Милые?! – Циник нацепил очки безумного орнитолога, схватил указку и тыкнул в анатомический плакат утки. – Принцесса, ты в своем уме?! Это летающие крысы с перепонками! Они гадят в воду, в которой плавают, и готовы продать мать за кусок плесневелого хлеба! В их глазах голод и желание доминировать!»

Макс посмотрел на утку с «зеленой шейкой». Утка уставилась на Макса. В ее черном зрачке читалось расчетливое презрение и немой вопрос: «Где булка, двуногий?».

– Ага… – пробормотал Нокс. – Просто очаровашки.

Джессика зашуршала пакетом.

– Ну что, начнем? – она с надеждой протянула Максу его круассан. – Пожалуйста! Не стой с таким видом, будто ты выше этого.

«НЕ СМЕЙ! – заорал Циник, выхватывая калькулятор. – Круассаны стоят по пять баксов за штуку! Это экономическое преступление, Нокс! Съешь их сам! Или отдай мне-е-е!»

Макс покосился на выпечку. Потом на сияющее лицо. Потом на наглых уток, которые, почуяв еду, уже перестраивались в боевой порядок «свинья».

– Ладно, – он тяжело вздохнул и взял круассан. – Только не жалуйся, если они откусят тебе палец вместе с маникюром.

Джессика, рассмеявшись, отломила кусочек и бросила в воду. Утки ринулись в бой, крякая и толкаясь.

– Ой, они голодные, – Пак бросила еще кусочек. – Макс, помогай!

«Я официально достиг дна», – подумал Нокс, бросая крошки в воду.

«Нет, друг мой, – поправил Циник. – Ты получил роль главного героя-идиота. Улыбайся, нас снимает скрытая камера судьбы».

Макс размахнулся и швырнул кусок круассана в самую гущу пернатых.

– Налетайте, вымогатели. И только попробуйте крякнуть, что в тесте мало масла.

Смех Джессики вплелся в утиный гомон и показался Ноксу самым приятным звуком за весь день. Но вскоре она с трагическим видом посмотрела на ладонь, где осталась лишь пара жалких крошек, а затем перевела взгляд на утиную армаду, которая, возмущенно крякая, требовала продолжения банкета.

– О нет…

«Прощай, углеводная радость, – мысленно хмыкнул Макс, глядя на свой круассан. – Мы едва были знакомы».

Он разломил выпечку и протянул бо́льшую часть Джессике.

– Держи, мать Тереза, – усмехнулся он. – Не дай им начать революцию.

– О, спасибо, Макс! Ты… ты спаситель!

Джессика схватила кусок и с удвоенным энтузиазмом вернулась к кормлению. Утки, почуяв свежие поставки, устроили в воде настоящую свалку. Вода кипела. Перья летели.

– Смотри на того, толстого! – Принцесса указала на селезня, расталкивающего всех грудью. – Такой важный. Назовем его… Сэр Уинстон. Ему бы еще цилиндр и сигару.

– Сэр Уинстон? – Макс скептически прищурился, оценивая птицу. – Не. Зацени, как он отбирает еду у слабых. Это же чистый Караваджо. Драма, насилие и реализм.

Джессика замерла с занесенной рукой.

– Караваджо? Утка?

– А что?

Нокс неожиданно для себя включился в игру.

– Видишь вон ту? – он кивнул на утку, которая металась из стороны в сторону, хлопая крыльями и разбрызгивая воду. – Вылитый Джексон Поллок. Чистый абстрактный экспрессионизм.

– Поллок! Точно, – Джессика прыснула, едва не уронив кусок в воду. – А вон та, грустная, в стороне? Которая смотрит на воду и не ест?

Макс проследил за ее пальцем. Одинокая утка меланхолично дрейфовала у берега.

– «Любительница абсента» Пикассо, – безапелляционно заявил он. – Опустошение и экзистенциальное одиночество. Ей нужен не хлеб, а бокал.

– Максвелл, ты невозможен! – Джессика хохотала так, что на нее оборачивались прохожие. – А вон те двое? Которые плавают синхронно?

– Марина Абрамович и Улай, – не задумываясь, ответил Макс. – Перформанс «Отношения во времени». Они будут плавать, пока один не уйдет, разбив другому сердце. Или пока не кончится булка.

– Ты видишь искусство даже в утках, – выдохнула Джессика. – Это… это потрясающе.

Макс усмехнулся. Он пытался язвить, но рядом с ней его сарказм превращался в стендап, а знания об искусстве – в повод для смеха. И ее смех… звучал как музыка, которой не хватало в плейлисте.

«Опасный симптом, Нокс, – вздохнул Циник. – Ты сравниваешь утку с Караваджо, чтобы рассмешить девушку».

Макс оторвал кусочек выпечки, глядя на смеющуюся Джессику, и подумал, что, возможно, Караваджо был бы не против. В конце концов, свет на ее волосах лежал идеально.

В пруду раздался грозный плеск. Селезень Караваджо, решив, что ждать подачек – удел слабых, выбрался на берег и отряхнулся, разбрызгивая воду как шрапнель. В его черных глазах-бусинках читалась холодная решимость коллектора, пришедшего за долгом. Он вытянул шею параллельно земле и направился прямо к Джессике, шипя что-то на утином наречии.

– Ой, – она хихикнула, делая шаг назад. – Какой… настойчивый кавалер. Сэр, соблюдайте дистанцию!

Пак бросила ему кусочек круассана, но селезень с презрением аристократа перешагнул через выпечку и ускорил шаг. За ним, повинуясь сигналу, на берег начала выбираться остальная флотилия. Утки штурмовали берег, превращая кормление в высадку в Нормандии.

– Кря! – рявкнул селезень, и это прозвучало как «В атаку!»

Джессика взвизгнула, когда его клюв щелкнул в сантиметре от лодыжки.

– МАКС! – она развернулась и бросилась бежать. – ОНИ МЕНЯ АТАКУЮТ!

Утки, почуяв страх и запах масла, рванули за Принцессой.

Круассан выпал из рук Нокса.

«Ну что, доволен?! – Циник нацепил каску военного корреспондента. – "Птицы" Хичкока, бюджетная версия».

Вид Джессики, улепетывающей от пернатых, мгновенно возглавил список самых нелепых зрелищ в жизни. Макс согнулся пополам, сотрясаясь от хохота.

«Нокс?! – Циник опустил камеру. – Ее же сейчас заклюют! А ты стоишь и ржешь, как гиена?!»

Макс смахнул выступившие слезы и попытался проглотить смех.

– А-а-а! – Джессика петляла по дорожке, пытаясь оторваться от птиц.

Нокс раскинул руки, шагая наперерез селезню-командующему.

– Эй, Атилла! А ну брысь! Перемирие!

Но утки, опьяненные погоней, обтекли его по флангам, а особо отчаянные проскочили прямо между ног. Макс моргнул и… побежал вместе с ними за Джессикой.

– ПРИНЦЕССА, СТОЙ!

Он обогнал пернатую армаду и ее саму. Джессика с визгом спряталась за его спину.

– МАКС, ОНИ НАС ОКРУЖАЮТ!

Один поворот, и он подхватил ее на руки, легко отрывая от земли.

– Ой! – выдохнула Пак.

Макс выпрямился. Глаза, огромные от испуга и удивления, смотрели на него в упор. Дыхание, пахнущее кокосовой матча, коснулось кожи.

«Твою мать…» – Циник уронил голову на лапки.

– Ты… ты меня спас.

Макс чуть крепче сжал ее спину и ноги.

– Ага, – хрипло отозвался он, не в силах отвести взгляд от губ. – Спас. От уток. Героический поступок.

– Для меня – да.

Пожилая пара, кормившая голубей на соседней скамейке, с умилением наблюдала за ними. «Молодость», – шепнула женщина мужу, и тот, поправив кепку, согласно кивнул, словно благословляя эту странную парочку.

Максу показалось, что Джессика прижалась к нему сильнее. Утки с ворчливым кряканьем толпились у ног, вытягивая шеи и клюя кеды.

– Макс! Бежим! – засмеялась она, болтая ногами. – Они тебя съедят!

– Не съедят, – усмехнулся Нокс, шагая прочь от пруда. – Я для них слишком жилистый и невкусный. В отличие от сладких Принцесс с круассанами.

Макс прошел несколько метров, чувствуя, как ее дыхание щекочет шею. Затем осторожно опустил Джессику на траву, задержав ладони на талии.

«Руки прочь! – Циник включил сирену биологической опасности. – Поставил и отошел!»

Макс отступил на шаг. Джессика, пытаясь отдышаться, поправляла смятый шифон. На ее лице играла безумная и заразительная улыбка.

– Ты… ты видел?! – выдохнула она, указывая дрожащим пальцем на пруд. – Они гнались за мной! Целая армия!

Нокс окинул взглядом ее взъерошенный вид, воинственных уток вдалеке – и сдался абсурду окончательно. Он запрокинул голову, захлебываясь новой волной хохота.

– Видел! – простонал он сквозь смех. – Твое лицо… это шедевр, Принцесса! Я всерьез ждал, что ты рванешь на дерево! Чистая «Атака клонов»!

– Перестань смеяться! – Джессика топнула ногой, но сдержать ответную улыбку не получилось. – Я испугалась! Это была борьба за выживание!

– Это была комедия года!

Джессика не выдержала и тоже залилась звонким, хрустальным хохотом. Они стояли посреди парка, сотрясаясь от нелепого, очищающего веселья.

«Терминальная стадия наивности», – Циник устало протер очки.

Смех постепенно утих. Макс посмотрел на Джессику: ветер растрепал локоны, щеки пылали, а в янтарной радужке плясали хулиганские искорки. Взгляд скользнул к ее ладони, где к тонким пальцам прилипли крошки от круассана.

«НЕ ТРОГАЙ КРАСНЫЙ ПРОВОД!» – Циник схватился за нервные окончания.

Пальцы Нокса невесомо коснулись ее кожи. Он осторожно смахнул крошку и накрыл ее ладонь своей. Джессика опустила взор на их руки – контраст смуглой, забитой татуировками кожи и фарфоровой белизны. А когда подняла глаза, Макс не увидел в них ни тени страха. Только светлое удивление. И пугающее доверие.

– Идем, – Нокс кивнул в сторону деревьев. – Оставаться под твоим «утиным проклятием» тактически неверно. Вдруг они перегруппируются и снова пойдут на штурм? Мой лимит рыцарства на сегодня исчерпан.

– Идемте, сэр Максвелл, – улыбнулась Джессика.

Они двинулись по аллее, не разнимая рук. Вандал в рваном дениме и принцесса в шифоне, шагающие в такт среди золотой листвы.

«Ну, допустим… ее рука… – проскрипел Циник голосом адвоката, проигравшего дело всей жизни, – приятная. И эргономика… черт бы ее побрал, идеальная. Но это ничего не меняет, Нокс! Слышишь?! Ни-че-го!»

Макс и Джессика брели по извилистой тропинке, уводящей вглубь парка, прочь от шума и лишних глаз. Тишина вокруг дышала уютом, наполняясь теплым ощущением переплетенных пальцев.

Каждый шаг напоминал прогулку по минному полю. Инстинкты вопили об опасности, но, глядя на профиль Джессики Пак, Макс Нокс осознал: взрывов не происходило. А если и рванет… то, возможно, оно того стоило. Почти.

Глава 43. Искусство кричать шепотом, или Почему детские травмы – это лучшийклей для отношений, чем общие интересы и гороскопы

Макс и Джессика опустились на облупившуюся скамейку в тени раскидистого вяза. Нокс ссутулился, упершись локтями в колени. Он с остервенением ввинчивал носок кеда в утоптанную землю, словно пытаясь прорыть туннель на другую сторону планеты – подальше от предстоящего разговора. Джессика замерла рядом, сложив руки на коленях.

Наконец тишина стала невыносимой.

– Макс… Твое граффити… Я много о нем думала. Там ведь не только ярость. Там… боль. И надежда.

Нога Макса, чертившая узоры на земле, замерла. Джессика подалась к нему.

– Как? Как ты это делаешь? Откуда ты знаешь… как это нарисовать?

«НЕ ОТВЕЧАЙ! – запаниковал Циник, баррикадируя дверь в святая святых. – Скажи, что нюхал краску!»

Макс никогда не обсуждал свое творчество. Его работы были шрамами, вывернутыми наизнанку. Личным диалогом с городом, который его пережевал, но не смог переварить. Он привык, что люди видят в его граффити вандализм или «прикольную картинку». Но Джессика… увидела боль.

– Я не знаю, Принцесса, – отозвался он. – Я не «делаю» это. Оно… просто выходит.

Макс уставился сквозь листву на верхушки небоскребов.

– Это как рвотный рефлекс, понимаешь? Или как кровотечение.

Он осекся, испугавшись собственной откровенности. Признание вышло слишком сырым.

– А та женщина… – прошептала Джессика, – с разорванными цепями… Кто она?

Макс повернул голову, сталкиваясь с янтарными глазами.

– Она… – голос сел, и он откашлялся. – Она – это все те, кто хоть раз в жизни чувствовал себя в клетке.

Нокс горько усмехнулся.

– Эта женщина о том, что лучше сдохнуть, пытаясь порвать цепи, чем прожить еще секунду на привязи. Даже если звенья вросли в мясо.

«НЕ СМЕЙ! – взвизгнул Циник. – ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ! Она увидит не художника, а грязного, брошенного мальчишку! ЗАМОЛЧИ!»

Но слова, годами гнившие внутри, рвались наружу, царапая горло.

– Я рисую не ради творчества, Принцесса, – признался Макс, глядя на руки, испачканные краской. – Я рисую, чтобы доказать собственное существование. Застолбить место в пространстве. Сначала это был маркер под кроватью. Потом – баллончик на стене.

«Заткнись… Ну пожалуйста, заткнись… – голос Циника слабел, превращаясь в испуганный шепот маленького мальчика. – Ты раздеваешься перед ней… Зачем?»

Джессика слушала, и по ее щекам текли слезы.

– Каждая моя работа – это способ прокричать: «Я здесь! Я живой! И мне больно!». Потому что если я замолчу и перестану пачкать стены… меня как будто не станет. Я растворюсь в этом сером бетоне.

Макс умолк. С последним словом пришло ощущение полной опустошенности. Он опустил голову, ожидая шуршания ткани и вежливого «спасибо, мне пора».

Джессика накрыла его плечо ладонью, призывая повернуться к ней.

– Ты здесь, Макс. Ты есть. И я тебя слышу.

Парк накрыло тишиной. Плотной, звенящей, но не одинокой.

«Знаешь… – бронежилет Циника пал, а выстрела не последовало. – Кажется… отпустило. Мы что, все еще живы?»

Нокс выдохнул. Казалось, вместе с воздухом из легких исчез заслон, что годами сдавливал ребра. Он полностью повернулся к Джессике. Та сидела совсем близко, касаясь его плечом.

– Спасибо, что доверил мне это. Это… самое дорогое, что мне дарили за всю жизнь.

Макс молча кивнул, не найдя слов.

– Знаешь… – она на секунду замялась. – Когда я увидела ту женщину… Я узнала в ней себя.

– Себя? – Нокс нахмурился с тенью недоверия.

– Звучит как издевательство, правда? – Джессика горько усмехнулась. – Бедная богатая Принцесса плачет в лимузине. Но клетка остается клеткой, Макс. Даже если прутья отлиты из золота, а пол устлан персидским ковром.

Она сжала ремешок сумочки.

– Моя мама… не тиран в привычном смысле. Она просто… она меня инвестирует.

Слово резануло слух. Макс протянул руку, осторожно разжал ее пальцы, высвобождая ремешок, и накрыл ладонь своей. Джессика выдохнула, принимая тепло.

– Она… постоянно знакомит меня с сыновьями своих партнеров. Говорит, что хочет устроить мое будущее… но я понимаю, что для нее это лишь способ провернуть слияние капиталов.

Джессика на секунду замолчала и добавила с щемящей тоской:

– А папа остался в Сеуле. Он как добрый король в далеком замке: присылает сундуки с золотом, оплачивает любые счета, но… никогда не приезжает. Он думает, что свобода – это когда у тебя есть все и никто тебя не трогает.

Она грустно улыбнулась, разглядывая лепесток цветка татуировки, который торчал из-под рукава худи Макса.

– В детстве он звал меня «Наби». Это означает «Бабочка». Перед отъездом папа сказал, что у меня слишком яркие крылья для серого Сеула. Поэтому он открыл банку и выпустил на волю, – ее голос надломился. – Он спас бабочку, Макс. Но забыл, что бабочки не умеют жить на ветру одни. Их просто… уносит.

Циник открыл рот, но… ничего не сказал.

Макс слушал, разрываясь между завистью и ужасом. Он не знал, что хуже: исчезнувшая мать или родители, превратившие твою жизнь в инвестиционный проект и откупающиеся чеками.

– А ты? – спросил он. – Что для тебя свобода, Принцесса? Если не деньги отца и не… полет бабочки?

– Я думаю, что свобода… – Джессика посмотрела на смеркающееся небо. – Это право идти туда, куда зовет сердце. Не оглядываясь на «правильно» и не высчитывая «выгодно».

– И поэтому ты обложилась учебниками по искусству? – тихо предположил Макс. – Хочешь построить себе убежище из красивых картинок?

– Нет, я хочу построить его для других, – Джессика вскинула голову. – Я открою галерею. И это будет не салон для богатых снобов, а дом для «бабочек», которых может сдуть ветром. Я хочу быть полезной чему-то живому, Макс.

Нокс кивнул и перевернул свою руку ладонью вверх, переплетая грубые, испачканные краской пальцы с ее – тонкими, ухоженными.

– Принцесса и вандал, – горько усмехнулся он. – Оба бежим от одиночества. Только я заливаю его краской, а ты – попытками спасти всех, кроме себя.

Макс крепче сжал ладонь.

– Похоже, мы оба – дефектные. И это… лучшее, что я слышал за последние годы.

Джессика шмыгнула носом, глядя на их переплетенные пальцы.

– Знаешь, в мультике «Лило и Стич»… – она вскинула голову. – А ты смотрел?

Макс кивнул.

– Стич хоть и был монстром, – продолжила она, – созданным, чтобы все разрушать. Но в финале именно он сказал про свою семью: «Она маленькая и неполная, но все равно хорошая».

Джессика провела пальцем по татуировке.

– Мы не дефектные, Макс. Мы… немного сломанные и неполные, но все равно хорошие. И мне кажется… это гораздо лучше, чем быть целыми, но пустыми.

Внутри Макса все завибрировало от перенапряжения, он осторожно высвободил ладонь.

«Нокс, мне нужен никотин! – взвыл Циник, стуча кружкой по решетке. – Я не могу переварить столько диснеевской правды и душевного тепла! Дай яду! Быстро!»

Рука нырнула в карман джинсов. Пальцы нащупали помятую пачку. Шелест картона, сигарета в зубах, большой палец высекает искру.

Чирк.

Огонек заплясал на ветру. В свете крошечного пламени Макс увидел ее влажные глаза, застывшую на губах нежность. Выдохнуть едкий дым в ее сторону – все равно что плеснуть грязью на чистый холст.

Огонек погас.

Преодолевая сопротивление многолетней привычки, Нокс вынул сигарету изо рта. Покрутил ее в пальцах и сунул обратно в пачку.

«ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! – поперхнулся Циник. – Ты бросаешь курить?! Ради нее?! Макс, очнись! Что дальше? Начнешь пить, оттопырив мизинчик, и читать стихи Байрона?! Верни сигарету в рот, иначе я объявляю импичмент!»

«Заткнись. Просто… не сейчас».

– Ты не будешь курить? – тихо спросила Джессика.

– Вредно для здоровья, – буркнул Макс. – Пассивное курение, все дела. Не хочу, чтобы твои волосы пропахли пепельницей. Мама не одобрит.

Джессика посмотрела на него с такой теплотой, что Максу показалось: солнце, скрывшееся за горизонтом, передумало и вернулось – лично для него.

– Спасибо, Максвелл.

Они замолчали, прислушиваясь к парку: где-то вдалеке едва слышно гудел мегаполис, над головами шелестела листва, уже тронутая первой осенней краской. Тишина между ними показалась Максу удивительно легкой – без липкой неловкости, которая обычно преследовала его в компании людей.

Вскоре с Гудзона потянул пронизывающий ветер.

– Становится прохладно, – Джессика зябко передернула плечами. – И… мне, наверное, пора.

Макс заметил мурашки на обнаженных руках и рывком стянул худи через голову. Ветер заставил мышцы рефлекторно сократиться.

«Стоять! – запаниковал Циник. – Пусть мерзнет! Это закаляет характер!»

– На, надень, – проворчал Нокс, всучив ей кофту. – Провожу до машины. Не хватало еще, чтобы ты заболела.

Джессика растерянно сжала плотный хлопок. На руках Макса пробежали мурашки.

– Но… ты же замерзнешь?

– Не дождешься, – отрезал он. – Надевай.

Пак с благодарной улыбкой натянула худи через голову. Плечевые швы сползли, рукава полностью скрыли ладони, а низ опустился до середины бедра, превратившись в подобие платья. Джессика провалилась в теплый, пахнущий им кокон: аэрозольная краска, крепкий кофе, табак и осенний ветер. Запах Макса.

Пак зарылась носом в воротник.

– Спасибо, – довольно прошептала она глухим из-за ткани голосом.

«Теперь Принцесса пахнет тобой, – Циник поставил галочку в списке катастроф. – Ты решил пометить своим запахом весь Манхэттен?!»

– Идем, – Макс спрятал замерзшие руки в карманы.

Они двинулись по опустевшим аллеям. Нокс не взял Джессику за руку снова. В этом не было нужды. То, что она шла рядом, утопая в его худи, как в объятиях, значило больше любых прикосновений.

Вскоре они достигли «Канарейки». Пак замерла у водительской двери.

– Спасибо за прогулку, Макс. И… за все остальное. За честность.

– Не за что.

– Худи…– Джессика потянулась к краю, намереваясь его вернуть.

– Оставь, – бросил Макс. – Похолодало. А у меня их навалом.

«Вранье! – возмутился Циник. – Это твой любимый! Ты в нем спишь, ешь и практически живешь! Верни кофту, паразитка!»

– Дома снимешь, – добавил Макс мягче. – Не хватало еще, чтобы ты слегла с простудой. Кто тогда будет угонять мои скейты?

– Хорошо, – просияла Джессика.

Она плотнее закуталась в ткань и переступила с ноги на ногу.

– Мы ведь… на одном курсе, да? «История и рынок современного искусства». У Эшфорда.

– Ну… да.

– Профессор дал задание, – затараторила Джессика. – Эссе. «Подлинник и подделка: эстетика обмана». Три-пять страниц. Я, ну… я подумала, тебя же не было на лекции…

«Она берет тебя в оборот, Нокс! – прошипел Циник. – Сегодня эссе, завтра – проверка чистоты ушей и расписание совместных обедов! Это начало конца!»

– Спасибо, – хрипло отозвался Макс, игнорируя вопли в голове. – Я… да, пропустил. Учту.

Джессика улыбнулась, но тут же закусила губу, глядя на «Мини Купер» как на врага.

– Может… тебя подвезти? – спросила она и мгновенно вспыхнула, испугавшись собственной дерзости. – То есть… если по пути… или просто…

– Спасибо, Принцесса. Но я останусь.