Семь имён

— Я не знал, что Франц заложит пресс. Через неделю я всё верну.

— Будущее — это очень удобное место, Марк. Там всегда находятся деньги, здоровье и правильные слова.

— Сделка задержалась.

Ложь получилась хуже прежних. Теперь у неё не было даже нужды казаться правдой. Марта посмотрела на меня внимательно. Болезнь сделала её лицо тоньше, но глаза оставались типографскими: они всё ещё видели каждый неправильный штрих среди огромного газетного полотна.

— Ты потерял деньги? — спросила она.

Я замешкался ответить. Вдруг в коридоре вагона послышался знакомый голос.

— Фальк! А я думал, вы отправились праздновать.

В дверях вагона появился Вальднер. На руке у него висело дорожное пальто, под мышкой была кожаная папка. Вероятно, он провожал кого-то из клиентов, но мне показалось, что сюда его привело само моё молчание.

— Не сейчас, — сказал я.

— Буквально одно слово. Поздравляю: сорок процентов уже зачислены. А по второму слиянию пришло подтверждение из Берлина. Если всё пройдёт по плану, через неделю получите ещё около тридцати. Все средства размещены, как вы распорядились.

И Вальднер подошёл к нам. Я встал, заслоняя ему Марту.

— Я сказал: не сейчас.

— Конечно, простите за мою неловкость. — он поклонился Марте, — Моё почтение, Мадам.

Вальднер отступил и вышел из вагона.

Марта смотрела на меня.

— Я делал это для нас.

Она закрыла глаза и повернулась к окну. На платформе прозвучал свисток. Проводник попросил провожающих выйти.

Я наклонился к ней.

— Я приеду через неделю. С деньгами.

— Через неделю, — повторила Марта, и первый раз за всё время, что мы провели вместе, я не смог понять выражение, с которым она произнесла фразу.

Марта закашлялась. Я протянул руку, но она подняла ладонь, не позволяя мне прикоснуться.

— Марта…

— До свидания, Марк.

Проводник снова свистнул.

Я вышел на платформу. Франц занял вместо меня моё место напротив Марты. Поезд дёрнулся, металлические сцепления ударили одно за другим. Марта не помахала. Она смотрела прямо перед собой, пока вагон медленно проходил мимо меня.

Сквозь плотную ткань кармана пиджака меня раскалённым огнем жгли бумаги с тридцатью процентами будущего. Моего будущего.

Поезд медленно уходил от платформы. За моей спиной кассир открыл ящик и начал отсчитывать серебро. Монеты падали на медное блюдце одна за другой. Тридцатая монета ударилась о металл, когда последний вагон исчез за железными арками.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Чужое место

— Николай просил у меня первый вальс, — сказала Мария.

Она произнесла это так буднично, словно сообщила, что на Неве снова тронулся лёд или что за ужином будут подавать стерлядь. Однако её пальцы задержались на маленькой танцевальной книжке, висевшей у запястья на серебряном шнурке.

На первой строке карандашом было написано ровным почерком, со слегка легкомысленными завитушками:

«Николай Ланин».

Ниже, вторым, было моё имя:

«Марк Адрианов».

Я посмотрел на зал. Николай находился у подножия мраморной лестницы, окружённый людьми, каждому из которых казалось, что именно его Николай рад видеть больше остальных. Он смеялся, слегка запрокинув голову. На нём был тёмно-синий мундир с серебряным шитьём; белая перчатка лежала на рукояти шпаги. Старики хлопали его по плечу, молодые офицеры уступали ему дорогу, женщины поворачивались вслед, прежде чем успевали вспомнить о приличиях.

Он умел быть заметным, не стараясь.

— Ты обещала первый танец мне, — сказал я.

— Ты опоздал.

— Всего на семь минут. Часы в передней спешат.

— Все часы начинают спешить, когда ты опаздываешь.

Мария закрыла книжку.

Она была в светло-сером платье, почти серебряном под люстрами. На шее лежала одна нитка жемчуга. Тёмные волосы были подняты высоко, но возле левого виска выбилась тонкая прядь. Я знал, что через два часа она устанет поправлять её и позволит ей касаться щеки. Я любил эту прядь, её привычку считать ступени и то, как она опускала глаза, когда говорила нечто слишком искреннее.

Мы любили друг друга с осени.

Об этом знали Николай, тётка Марии и, вероятно, половина Петербурга. В столице любовная тайна сохраняется безупречно до первого бала, после чего её узнают все, кроме человека, которого она способна оскорбить.

— Откажи ему, — сказал я.

— Почему?

— Потому что я прошу.

— Это не причина.

— Для женщины, которая собирается стать моей женой, вполне достаточная.

Мария взглянула на меня. Её серые глаза потемнели.

— Когда ты попросил меня стать твоей женой?

— Я собирался.

— С октября?

— Подходящий момент ещё не наступил.

— А Николай говорит, что подходящий момент отличается от неподходящего только тем, что им воспользовались.

Я легонько ущипнул её за талию, и она заливисто засмеялась.

Николай разговаривал с хозяином дома — седым графом Юрьевым, служившим при дворе и обладавшим редким талантом ничего не обещать, но таким убедительны способом, что собеседник уходил от него преисполненным надежды. Граф что-то сказал Николаю, тот наклонился, выслушал и ответил, Юрьев рассмеялся.

В те годы мне иногда виделись странные вещи. Над головами людей будто вспыхивали короткие надписи: имя, должность, состояние, круг знакомств. Я почти мог коснуться любой из них и узнать, кому этот человек обязан успехом, с кем спит, чего боится и сколько людей желает видеть его мёртвым.

Над Николаем светилось бы три слова:

«Умён. Красив. Успешен».

Я моргнул. Остались только люстры, белые колонны и гости.

Я состоял старшим секретарём при Министерстве императорского двора, переводил донесения, составлял записки, которые подписывали другие, и уже третий год ожидал назначения, способного доказать, что молодость моя не была ошибкой.

Николай служил в том же министерстве.

Мы были одного возраста, окончили один университет и начинали с одинакового жалованья. Через семь лет я всё ещё сидел в комнате с двумя окнами на кирпичную стену, тогда как Николай успел побывать в Вене, Константинополе и Париже, получил чин, орден и кабинет с ковром, по которому посетители ступали тише, чем по церковному полу.

Он был моим лучшим другом.

***

Оркестр заиграл первые такты вальса.

Николай извинился перед графом Юрьевым и направился к нам. Люди расступались перед ним с той естественностью, с какой вода расступается перед хорошо построенным кораблём.

— Мария Михайловна, — сказал он, поклонившись. — Я пришёл потребовать обещанное.

— Ты мог бы сначала поздороваться со мной, — заметил я.

— Я видел тебя у входа. Ты спорил с лакеем.

— Он никак не мог найти меня в списке приглашённых, и уже почти хотел меня выгнать.

Николай улыбнулся, обнял меня и протянул Марии руку.

Она посмотрела на меня, словно давая последнюю возможность превратить всё в шутку.

— Танцуй, — сказал я. — Не заставляй самого удачливого человека Петербурга ждать.

Николай засмеялся, а Мария чуть заметно вздрогнула, положила пальцы на его руку, и они вышли в середину зала. Я остался у колонны.

Вальс подхватил их почти сразу. Николай танцевал легко, без усилий. Мария сначала держалась прямо и холодно, но через несколько кругов сказала ему что-то. Он ответил. Она засмеялась. Я не слышал слов, но видел её улыбку.

Вокруг меня двигались пары. Белые плечи, чёрные мундиры, драгоценные камни, атласные ленты сливались в медленное вращение. Мне показалось, что весь зал представляет собой огромный механизм, назначение которого — снова и снова возвращать Марию в объятия Николая.

Я знал, что существует способ остановить музыку одним движением пальца. Где-то должна была находиться маленькая кнопка, после нажатия на которую оркестр умолкнет, свет погаснет, люди замрут, а я получу возможность начать вечер заново.

Я даже почувствовал эту кнопку под большим пальцем.

Но в руке у меня был только бокал шампанского.

Я выпил его до дна.

• • •

После вальса Мария вернулась ко мне. Затем она танцевала с молодым кавалергардом, затем с секретарём шведской миссии, затем с человеком, имени которого я не знал и только потому заранее считал его ничтожеством.

За стеклянными дверями зимнего сада темнели пальмы. Между кадками стояли скамьи, над искусственным гротом журчала вода. Хозяин дома расходовал немалые деньги, чтобы среди петербургской зимы гости могли на несколько минут забыть, в какой стране находятся.

Мы отошли к окну.

Снаружи падал снег. На набережной ждали экипажи; фонари освещали крыши карет и спины лошадей. За ними лежала чёрная Нева.

— Что сказал тебе Юрьев? — спросил я.

Николай помолчал.

— Значит, ты всё-таки заметил.

— Тебя трудно не заметить. Ты занимаешь слишком много пространства.

— Решение ещё не подписано.

— Какое решение?

— Князь Светлов собирается оставить должность управляющего Особой канцелярией. Юрьев сообщил, что моё имя представят первым.

Мне показалось, что я ослышался.

Управляющий Особой канцелярией имел прямой доступ к министру, собственный штат, казённый экипаж и право входить во многие дворцовые комнаты без предварительного доклада. Николай перескочил бы сразу через несколько ступеней, на которых люди проводили половину жизни.

— Первым? — переспросил я.

— Есть ещё два кандидата.

— Которым уже выразили соболезнования? Поздравляю с такой возможностью! — почти искренне воскликнул я и горячо обнял Николая.

Он опёрся ладонью о подоконник.

— Если назначение состоится, я предложу тебе возглавить отдел иностранной переписки. Жалованье будет почти вдвое больше нынешнего.

— Вот как? Ты уже распределяешь должности?

— Пока только твою, — с некоторым усилием пошутил он.

Я рассмеялся, Николай посмотрел на меня, собираясь что-то ответить, но передумал.

Через несколько минут граф Юрьев поднял бокал и попросил внимания. О назначении он не сказал ни слова, однако произнёс длинную речь о молодых людях, «соединяющих редкие способности с безупречной преданностью службе». Все смотрели на Николая.

Я тоже смотрел.

Когда гости зааплодировали, мои ладони встретились раньше, чем я успел их остановить.

• • •

Марию я нашёл в малой гостиной.

Она сидела рядом с пожилой тёткой и слушала рассказ о целебных свойствах минеральных вод. Увидев меня, Мария поднялась.

— Позволь проводить тебя домой, — предложил я с напускным равнодушием.

— Бал ещё не закончен, — беспечно и навеселе ответила она.

— Для меня закончен.

Тётка Марии посмотрела на нас с интересом, но вмешиваться не стала. Её поколение считало, что молодые люди должны совершать собственные ошибки, иначе им будет нечего вспоминать в старости.

Через четверть часа мы сидели в санях.

Кучер укрыл наши колени медвежьей полостью. Лошади тронулись, колокольчики зазвенели, и ярко освещённый дом поплыл назад. На набережной ветер бросал снег в лица прохожим. Дуговые фонари Невского горели холодным белым светом, отчего каменные фасады казались театральными.

У перекрёстка экипажи смешались в беспорядочную толпу. Мне снова почудилось, что движение должно подчиняться цветным огням: красному, жёлтому, зелёному. Я почти знал, в какой последовательности они обязаны зажигаться.

Вместо них городовой махал руками и кричал на извозчиков.

— Я готова выйти за тебя, — сказала Мария.

Я повернулся к ней.

Она смотрела прямо перед собой.

— Что?

— Ты слышал.

— Прямо здесь? Мы стоим между экипажем с пьяным корнетом и телегой с капустой.

— Значит, у нашего брака будут свидетели и приданое.

Мария взяла меня за руку под полостью.

— Мне не нужен твой чин, — продолжила она. — Не нужен дом на набережной. Не нужен казённый экипаж. Мне нужен ты.

— Это ты сейчас так говоришь.

— Я говорю это еще с октября.

— А через десять лет как ты будешь говорить?

— Через десять лет я, буду говорить громче. Особенно если ты плохо будешь плохо слышать.

Мы вновь обнялись. Я чувствовал тепло её руки. Мне хотелось до боли сжать пальцы, назвать день, пообещать ей жизнь — не великую, не завидную, не достойную светской хроники, а нашу.

— Я должен сначала получить назначение, — сказал я.

Мария высвободила руку.

— Какое?

Я не знал. В управлении не оставалось ни одной должности, которая после возвышения Николая не выглядела бы подарком от него.

— Подходящее.

— Я так рада, надеюсь, это будет самая лучшая должность в мире! — возбуждённо засмеялась она.

Мы вновь крепко обнялись и дальше до её дома ехали молча. Когда сани остановились, я помог Марии выйти. Она задержалась на ступеньке.

— Завтра ты снова будешь собой? — спросила она.

— А кем я был сегодня?

— Сегодня ты был другим.

Она поднялась по лестнице, не обернувшись.

• • •

На следующее утро весь департамент уже знал о предстоящем назначении.

Официально Николай оставался начальником одного из отделов. Неофициально служащие вставали при его появлении быстрее, просители улыбались почтительнее, а старший швейцар впервые назвал его «Ваше Превосходительство» с таким видом, будто случайно открыл всем государственную тайну.

В приёмной с самого утра уже было два букета цветов с карточками. К полудню букетов стало семь.

Я сидел над французской корреспонденцией и слышал, как за стеной Николая поздравляют люди, ещё вчера называвшие его мальчиком. Голоса проникали сквозь дверь отдельными словами:

«исключительная честь»;

«совершенно заслуженно»;

«в столь молодые годы»;

«его величество непременно одобрит».

Около двух часов Николай вошёл ко мне без стука.

— Ты занят?

— Пытаюсь определить, сколько раз французский посланник способен употребить слово «безотлагательно» в письме, не содержащем ничего срочного.

Он положил на мой стол красную кожаную папку.

— К Юрьеву поступило прошение об объединении железных дорог Санкт-Петербурга и Москвы под управлением нового акционерного общества. Он поручил мне составить заключение.

— Последнее испытание?

— Он не называл это испытанием.

Николай открыл папку.

Внутри лежали карты путей, таблицы доходов, перечни долгов и список учредителей нового общества, названного «Северной магистралью». Петербургская и Московская дороги должны были лишиться отдельных управлений, а всё движение между столицами — перейти в одни руки.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал Николай.

— У тебя ведь целый департамент.

— В департаменте никто не умеет читать акционерные прошения и человеческие намерения одновременно.

— А я умею?

— Иногда.

Он придвинул ко мне карту железных дорог.

Станции стояли вдоль чёрной линии маленькими прямоугольниками. На секунду мне показалось, что их можно передвигать прикосновением пальца: взять одну, потянуть по гладкой поверхности, поставить в другое место. Вся линия сама перестроится, пересчитает расстояния и покажет новый путь.

Я коснулся бумаги.

Чернила остались неподвижными.

— Я предложу объединить управления, но оставить дороги в собственности казны, — продолжил Николай. — Обществу можно передать движение на двенадцать лет. Без гарантированного дохода и с утверждением тарифов министерством.

— Учредителям не понравится.

— Они просят казну оплатить перестройку путей и обеспечить шесть процентов по облигациям.

— Значит, в убытке останется государство.

— Только если общество не получит прибыли.

— А если получит?

— Тогда прибыль останется у общества.

Николай собрал бумаги.

— Вечером обсудим всё у меня. Я пригласил Марию с тёткой. Тётка держит бумаги обеих дорог и помнит биржевые ссоры лучше, чем служащие помнят казённые долги.

— Ты часто с ней разговариваешь?

— Иногда.

— Обо мне?

— Обычно.

Он закрыл папку.

— Не опаздывай.

• • •

Подготовка продолжалась три недели.

По утрам мы работали в канцелярии, вечерами встречались в доме Николая. На его обеденном столе вместо тарелок лежали карты. Хрустальный бокал обозначал Петербург, второй — Москву, серебряные ложки изображали боковые ветви, а фарфоровая солонка стояла на месте Твери.

Мария сидела напротив меня и перечитывала список учредителей.

— У этого господина три места в правлении, — сказала она. — Под разными названиями.

— У него три общества, — ответил Николай.

— Какая удивительная способность всюду приезжать раньше поезда.

Николай рассмеялся и вычеркнул повторявшуюся фамилию.

Я следил за тем, как легко они понимали друг друга.

Иногда их руки встречались над столом, но Мария скорее отдёргивала пальцы, а Николай начинал особенно внимательно изучать список акционеров.

За неделю до дворцового бала граф Юрьев вызвал Николая к себе.

Николай вернулся через час и положил на стол своё заключение.

— Нужно переделать, — сказал он.

— Что именно?

— Срок управления увеличить до тридцати пяти лет. Облигации обеспечить казной. Тарифы передать правлению общества.

— Это предложил Юрьев?

— Он назвал это более широким пониманием государственных интересов.

— А назначение?

Николай снял перчатки и аккуратно положил их рядом с папкой.

— Сказал, что после решения железнодорожного вопроса препятствий не останется.

Он не посмотрел на меня.

Второй вариант мы готовили четыре дня. На первом листе излагалось прошение, на втором лежала карта объединённых линий, на третьем перечислялись обязательства казны, на четвёртом — права нового общества. Среди учредителей была фамилия Юрьева, но с другими инициалами.

Мария прочла третий лист и сиреневым карандашом подчеркнула фразу о покрытии убытков из казённого резерва.

— Её спрятали слишком глубоко, — сказала она.

Николай перенёс фразу выше.

Накануне заседания комиссии он принёс окончательный вариант в канцелярию. Все исправления внесли чисто, суммы переписали, внизу стояли подпись Николая и дата.

— Завтра утром отнесёшь в министерство, — сказал он.

— Почему я?

— Потому что доверяю тебе.

Он произнёс это, продолжая складывать бумаги.

— Комиссия заседает в полдень, — добавил Николай. — Если она примет этот вариант, Юрьев сразу передаст решение министру. Тогда же подпишут назначение. Он сказал почти прямо.

— Поздравляю.

— Тогда же я подам записку о твоём переводе, — сказал Николай, не глядя на меня, — В отдел, который ты давно хотел возглавить.

— Спасибо!

— Если не хочешь, я не стану.

Мы засмеялись, он перевязал папку узкой красной лентой и протянул мне.

На краю его стола лежал первый вариант заключения. В нём дороги оставались за казной, общество не получало гарантированного дохода, а тарифы по-прежнему утверждало министерство.

Николай перечеркнул план мягким карандашом и написал сверху:

НЕ УПОТРЕБЛЯТЬ.

— Это уничтожить? — спросил я.

— Да. Отдай в канцелярию, пусть сожгут его.

Он надел шинель и вышел.

Я остался один. На столе лежали два плана. Я взял кусок свежего хлеба, оставшийся на подносе после завтрака, и провёл мякишем по карандашным линиям. Графит бледнел медленно. Слово «не употреблять» сначала стало серым, затем исчезло, оставив на бумаге несколько тусклых полос. Я добавил очень бледных, похожих полос по всему документу, чтобы это выглядело естественнее, и слегка примял документ.

Работа заняла меньше пяти минут.

Я вложил первый план в красную папку.

Переделанный вариант свернул и спрятал во внутренний ящик своего стола.

Когда я закрыл ящик, мне почудился короткий щелчок, будто где-то подтвердилось действие, совершённое от моего имени.

На следующее утро я отнёс папку в министерство за четверть часа до заседания комиссии. Секретарь сверил подпись Николая с сопроводительной запиской, поставил на ней время и унёс красную папку за двойную дверь.

• • •

Вернувшись в канцелярию, я сел за французскую корреспонденцию. Заседание проходило в другом крыле министерства, за дверями, куда служащих моего чина не приглашали.

Около трёх часов в соседней комнате начали говорить шёпотом. Потом шёпот вышел в коридор.

Первым ко мне заглянул младший столоначальник.

— Слышали? Комиссия приняла заключение Ланина. Дороги остаются за казной. Никакой гарантии по облигациям. Тарифы по-прежнему утверждает министерство.

Он усмехнулся.

— Говорят, граф Юрьев вышел с заседания прежде остальных.

— А Николай? Подпись-то его

— Остался давать объяснения.

Столоначальник исчез так же быстро, как появился. Через несколько минут те же слова повторили в приёмной, потом у лестницы, затем возле гардероба. К четырём часам вся канцелярия знала, что комиссия решила вопрос на основании первого плана Николая и что ожидавшее его назначение теперь, вероятно, не состоится.

Николай в тот день не вернулся.

• • •

Вечером на бал он приехал позже меня.

Музыка играла, по паркету скользили пары. В зеркалах отражались мундиры, бриллианты и лица людей, делавших вид, что не замечают происходящего.

Николай переходил от одного гостя к другому и отвечал на поздравления ещё ни о чем не подозревающих людей. Он был весел как всегда.

Бал продолжался.

Но граф Юрьев ни разу не подошёл к Николаю.

Мария нашла меня возле колонны, на том же месте, где я стоял во время их первого вальса.

— Что произошло? — спросила она.

— Комиссия приняла заключение Николая.

— Но Николай показывал нам другой вариант.

Оркестр заиграл громче. Я посмотрел на танцующих.

— В канцелярии было несколько экземпляров.

• • •

На следующий день Николая вызвали к графу Юрьеву. Он вернулся после обеда.

Букеты из его приёмной исчезли. Служащие перестали вставать заранее. Старший швейцар снова обращался к нему по прежнему чину и делал это с особенной отчётливостью.

Николай вошёл ко мне и закрыл дверь.

— Назначение отложено, — сказал он.

— Надолго?

— Юрьев не уточнил.

— Значит, найдут другого.

— Вероятно.

Он подошёл к окну.

— Папку отвозил ты. Она всё время была у тебя?

— До министерства.

Николай кивнул.

— Я сам должен был проверить заключение перед отправкой.

— Ты не мог предположить, что передали первый вариант.

— Не мог.

Он произнёс это спокойно. Мне стало легче, когда он отвернулся.

— Твой перевод тоже придётся отложить, — сказал Николай. — Прости. Я обещал то, чего ещё не имел.

— Ничего страшного.

Он взглянул на меня и вышел.

На следующий день объявили, что должность управляющего Особой канцелярией получит барон, которому исполнилось шестьдесят два года, и двадцать из них он провёл, ожидая именно этого назначения.

Меня не повысили.

• • •

Переделанный план оставался в моём столе.

Несколько раз я собирался сжечь его. Вынимал листы, подходил к камину, видел подпись Николая и возвращал их обратно.

Через неделю Мария приехала ко мне перед театром.

Я ещё не вернулся из министерства. Лакей впустил её и оставил ждать в кабинете. Позднее она сказала, что хотела написать мне записку и искала чистую бумагу.

Когда я вошёл, четыре листа лежали на столе. Мария стояла у окна, не сняв перчаток.

— Я помню эту сиреневую черту, — сказала она.

Возле фразы о покрытии убытков из казённого резерва виднелась сиреневая черта, проведённая её рукой в доме Николая.

— Это черновик, — ответил я.

Я подошёл к столу, но она сложила листы раньше, чем я успел их коснуться.

— Куда ты пойдёшь?

— К Николаю.

— Мария…

— Не надо, Марк.

Она взяла бумаги и направилась к двери.

— Ты вернёшься?

Мария задержалась на пороге, словно не расслышала вопрос.

Затем вышла.

На следующий день Николай не появился в канцелярии.

Он не пришёл и позже. Не прислал записки, не потребовал объяснений и не показал найденный план графу Юрьеву.

Вскоре мне сообщили, что Мария несколько раз приезжала в дом Николая. Однажды её экипаж простоял у его подъезда до глубокой ночи.

Мария вернула мне мои письма.

Они пришли в перевязанной лентой коробке. Внутри не было записки.

Я написал ей семь раз, но не получал ответа ни на одно из посланий.

Через четыре месяца посыльный передал мне бежевый конверт. Знакомым ровным почерком с несколько неловкими завитками в нем было написано:

«Господин Николай Ланин и госпожа Мария Ланина приглашают на свой первый бал господина Марка Адрианова».

ГЛАВА ПЯТАЯ

Второй звонок

В тот год книги приносили нам больше денег, чем мы успевали тратить.

Лавка занимала первый этаж старого дома на улице Прадо, в двух шагах от площади Санта-Ана. Над дверью висела потемневшая вывеска «Книги Вальдеса», доставшаяся мне вместе с помещением, долгами прежнего хозяина и лестницей, которая скрипела под каждым покупателем по-разному. За четыре года мы расплатились с долгами, сняли соседнюю комнату, пробили в стене арку и поставили ещё двенадцать шкафов. Потом шкафов снова стало не хватать.