Семь имён

Я забрал у портного серый сюртук, за пошив которого пришлось отдать почти 200 гульденов. Но зато он выходил гораздо более убедительным и влиятельным (пусть только по моему мнению) всех моих прежних сюртуков. Затем вспомнил, что должен Францу Келлеру за печать тысячи проспектов, и решил сразу зайти к нему, пока задержавшийся платеж не успел превратиться в неловкий долг.

Через полчаса я вошёл в типографию.

Марта стояла у наборной кассы и проверяла пробный лист. Она работала в типографии своего брата Франца Келлера. Вокруг неё теснились ящики с литерами, стопки бумаги и банки краски. Ручной пресс занимал половину комнаты. Каждый раз, когда рабочий опускал тяжёлый рычаг, дерево стонало, металл ударял о металл, а на другом конце машины появлялось новое обещание будущего.

Марта подняла голову, улыбнулась мне, негромком и очень деликатно кашлянула, но тут же отвернулась и прижала к губам платок. За последнюю неделю я слышал этот кашель слишком часто и потому научился не замечать.

Марта была не похожа на девушек, которых художники помещают в центр полотна. Она никогда не стояла неподвижно и не умела принимать красивую позу. Пока говорила, она поправляла набор, пересчитывала листы, снимала нитку с рукава или искала карандаш, уже зажатый у неё за ухом. Её светло-каштановые волосы были собраны так строго, что к вечеру несколько прядей неизменно объявляли независимость. Серые глаза смотрели внимательно, без кокетства, словно любой человек, вошедший в типографию, мог оказаться опечаткой.

Мы были помолвлены три месяца.

Официально об этом знали только её брат Франц, моя квартирная хозяйка и официант в кафе «Централь», который ставил перед нами один кофейник и две чашки. Неофициально знала вся улица, потому что тайна считается настоящей тайной только после того, как её обсудят соседи.

Марта подняла пробный лист, на котором внизу было написано «Биржевой вестник, Вена, май 1889».

— Проспекты будут готовы к четырём дня, — сказала Марта. — Если ваш господин Вальднер снова пришлёт текст в самый последний момент, я напечатаю его ошибки крупнее названия общества.

— Ошибки убеждают публику, что текст писал живой человек.

— Двенадцать процентов прибыли убеждают публику лучше, — засмеялась она, и её полосы прильнула к моей груди.

Акционерное общество называлось «Новая дунайская железная дорога». На гравюре поезд пересекал каменный мост, за которым поднимался город с куполами, фабричными трубами и счастливым населением. Дорога пока заканчивалась в поле в двадцати милях от Вены. Каменный мост существовал только на гравюре. Город за ним был составлен из видов Линца, Пешта и воображения рисовальщика.

Однако акции общества росли третью неделю подряд.

— Ты сама купила бы эти акции? — спросил я.

Марта посмотрела, не закрыл ли Франц дверь в соседнюю комнату.

— Конечно, нет.

— Почему?

— Поезд нарисован слишком быстро, — уверенно ответила она.

— Это скорость будущего.

— Нет, просто художник очень торопился получить деньги за рисунок.

Я рассмеялся. Она подошла ближе и поправила мой галстук испачканными краской пальцами.

— Закрой свои сделки после выставки, — сказала она. — Мы уже накопили достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для нашей счастливой жизни.

Я поцеловал её в лоб. Кожа показалась горячей.

— У тебя жар.

— Здесь просто душно.

— Давай сходим к врачу, это может быть серьёзно.

— Ничего страшного, сходим после открытия выставки, — сказала она с настолько наигранной беспечностью, что это очень бросилось мне в глаза.

— Это будет послезавтра.

— Значит, не придётся тратить деньги на поход к врачу, я как раз выздоровею к послезавтра.

Она снова улыбнулась и вернулась к набору. Я видел, как дрогнули её плечи от сдержанного кашля, но мысли мои уже были только о железной дороге.

• • •

Вена в то время торговала будущим оптом и в розницу.

Город расширяли, мостовые перекладывали, фасады украшали гипсовыми богинями, а вдоль Рингштрассе поднимались здания, каждое из которых собиралось надолго пережить своих владельцев. Гостиницы ставили дополнительные кровати в бальных залах. Владельцы меблированных комнат повышали плату всякий раз, когда на вокзал прибывал иностранный поезд. Извозчики учили приветствия на всех языках и ругательства на одном, понятном всем.

В парке Пратер заканчивали подготовку к Всемирной выставке. Над деревьями возвышалась Ротонда — огромный купол, под которым человечество намеревалось разместить доказательства собственного совершенства.

В машинных павильонах уже блестели германские локомотивы и паровые насосы. Из ящиков извлекали японские ширмы, персидские ковры, американские жатвенные машины и французские зеркала. Австрия хотела показать миру всё, что умеет производить.

Первого мая мы с Мартой пришли на открытие.

Утро было холодным и дождливым. Дамы подбирали юбки, мужчины проклинали грязь и уверяли друг друга, что погода улучшится после речи императора. Военные оркестры играли одновременно в разных концах парка. Запах мокрой земли смешивался с дымом, духами, конским потом и горячими сосисками.

Марта впервые за несколько недель надела светлое платье. На шее у неё была узкая зелёная лента — подарок, который я купил у торговца, не спросив цены. Мне нравилось вспоминать об этом поступке: он доказывал, что я не жаден.

Мы вошли в Ротонду вместе с толпой.

Внутри голоса поднимались к куполу и возвращались многократно усиленными. Казалось, один человек мог прошептать у входа «богатство», а под сводами уже гремело «богатство, богатство, богатство». Марта остановилась, запрокинув голову.

— Здесь можно поместить весь наш квартал, — сказала она.

— Через десять лет здесь поместится весь мир.

— Куда денутся люди?

— Станут посетителями.

Она взяла меня под руку.

Мы переходили от павильона к павильону. Марта задерживалась у печатных машин, проводила пальцами по новым шрифтам и задавала мастерам вопросы, на которые те сначала отвечали мне. Я задерживался у моделей железных дорог, гостиниц и доходных домов. На каждом стенде я видел не предмет, а компанию, не компанию, а акции, не акции, а цифры, которые могли подняться.

Иногда над экспонатами будто появлялись маленькие зелёные числа. Они менялись без участия наборщика: плюс два, плюс пять, плюс двенадцать. Я знал, что должен коснуться их пальцем, и тогда перед глазами откроется график — тонкая линия на светящемся стекле. Но стоило мне моргнуть, как оставались только таблички, написанные тушью.

— Что ты ищешь? — спросила Марта.

— Возможность.

— Они здесь в каждом ящике.

— Поэтому важно выбрать ту, которую остальные ещё не заметили.

В буфете мы встретили Вальднера, старшего партнёра нашей биржевой конторы. Он носил бакенбарды, серебряную булавку и выражение человека, которому хорошие новости сообщают заранее. Вальднер угостил нас шампанским и рассказал, что акции Дунайского строительного банка поднимутся не менее чем на четверть.

— Откуда вы знаете? — спросила Марта.

— Если знают правильные люди, это становится правдой.

— Или слухом.

— Разница между правдой и слухом определяется тем, на чьих счетах появляется прибыль.

Он повернулся ко мне.

— Покупайте завтра. Через неделю поблагодарите.

— Через неделю я хочу закрыть все сделки, — сказал я.

Марта удивлённо посмотрела на меня.

— Вот как?

— Мы женимся в июне. Снимем квартиру возле парка. Ты выберешь обои, Франц получит новый пресс, а я стану человеком, который приходит на биржу только из любопытства.

— Таких людей не бывает, — сказал Вальднер.

— Надеюсь, я буду первым.

Мы выпили по бокалу вина.

На обратном пути дождь усилился. Я поймал экипаж, хотя Марта тихо протестовала против цены, запрошенной извозчиком. Мы сидели близко, колени касались друг друга. За запотевшим стеклом плыли фонари Рингштрассе.

— Ты действительно закроешь сделки? — спросила она.

— Как только курс поднимется ещё на десять пунктов.

— А если он поднимется на девять?

— Подожду десятый.

— А если на одиннадцать?

— Было бы глупо уходить перед двенадцатым.

Марта прислонилась головой к моему плечу.

— Именно этого я и боюсь.

Я обнял её. Под тонкой тканью платья она казалась неожиданно лёгкой.

Экипаж качнуло на выбоине. Марта резко выпрямилась и закашлялась. На этот раз кашель не проходил. Она отвернулась к окну, прижимая платок к губам. Я попросил кучера остановиться, но она удержала меня за рукав.

Когда приступ закончился, на белом полотне осталось красное пятно. По форме оно напоминало маленькую печать, которую обычно ставят на документах.

• • •

Доктор Гольц жил на первом этаже дома возле Шоттентор. В его приёмной пахло воском, сушёными травами и мокрыми пальто. На стенах висели анатомические рисунки, где человеческое тело выглядело аккуратнее, чем в жизни.

Марта сидела на стуле, сложив руки на коленях. Зелёная лента всё ещё была у неё на шее. Она смотрела не на меня, а на латунную ручку шкафа.

Доктор долго слушал её грудь деревянной трубкой. Просил вдохнуть, задержать дыхание, покашлять. Потом постучал пальцами по спине и снова приложил ухо.

Я ждал, что он поставит Марту перед плоской белой поверхностью, из которой появится изображение её рёбер и тёмное пятно в лёгком. Я видел это так ясно, что даже оглянулся в поисках аппарата. Но в комнате были только трубка, таз с водой и солнечный луч, разделённый жалюзи на полосы.

— Оденьтесь, мадемуазель, — сказал доктор.

Марта поправила платье. Её пальцы не слушались, и я застегнул верхнюю пуговицу. Доктор многозначительно посмотрел на меня.

— Говорите при мне, — сказала Марта.

Доктор сел за стол.

— Я не люблю называть болезнь раньше, чем уверен.

— Мне кажется, вы уверены.

Он посмотрел на неё с уважением.

— Есть признаки лёгочной чахотки. Возможно, болезнь ещё ограничена. Но кровотечение и лихорадка требуют немедленных мер.

Слово «чахотка» прозвучало тише остальных. Именно поэтому оно заполнило комнату.

Я взял Марту за руку. Она не ответила на пожатие.

— Что нужно делать? — спросил я.

— Уехать из города. Нужно правильное лечение специальными лекарствами, ну и, конечно, покой, чистый воздух, хорошее питание, постоянное наблюдение. В Гёрберсдорфе, в Силезии, доктор Бремер принимает лёгочных больных, он лучший во всей Европе. Я отправлю ему сообщение по телеграфу сегодня.

— Когда должна ехать?

— Вчера. Или можете попросить болезнь подождать окончания выставки.

Марта едва заметно улыбнулась кончиками губ. Я даже не сразу понял, что сказал доктор.

— Лечение займёт несколько месяцев. Возможно — год. Я не могу обещать выздоровления, но у Марты есть шанс, если она уедет немедленно.

Потом он назвал сумму. Тысяча двести гульденов требовались для первого взноса, дороги и трёх месяцев пребывания. Остальное можно было перечислить позднее.

— Я найду деньги, — сказал я.

Марта впервые посмотрела на меня.

— Марк…

— Не сейчас.

— У Франца нет такой суммы.

— Я сказал, что найду.

Доктор выписал направление и счёт. Внизу поставил дату: восьмое мая 1889 года. Место будут держать до завтрашнего вечера.

На улице Марта остановилась под навесом аптеки. Дождя уже не было, но небо оставалось низким и серым.

— У тебя есть эти деньги? — спросила она.

— Есть.

Я ответил сразу. Правда ещё не успела стать трудной.

— Тогда почему ты сказал «найдёшь»?

— Потому что деньги не у меня, они находятся в банке.

— Значит, их не нужно искать.

— Искать не нужно, но нужно высвободить.

Она прислонилась к каменной стене.

— Я не хочу, чтобы ты разорился из-за меня.

— Я не разорюсь.

— И не хочу быть долгом, который ты будешь помнить всю жизнь.

— Ты не долг.

— А что?

Я хотел сказать «любовь», но слово показалось слишком простым после разговора о деньгах.

— Ты моё будущее.

Марта закрыла глаза.

— Тогда, пожалуйста, не вкладывай меня ни во что.

Я привлёк её к себе. Прохожие обходили нас, стараясь смотреть с той степенью безразличия, которая выдает особое внимание к происходящему.

— Сегодня вечером я принесу деньги Францу, — сказал я. — Завтра ты уедешь. В июне я приеду к тебе. Мы будем гулять в горах, ты поправишься, а осенью вернёшься и станешь жаловаться на нашу квартиру.

— На цвет обоев.

— Особенно на цвет обоев.

Она положила голову мне на грудь.

— Не обещай больше, чем можешь оплатить, Марк.

• • •

В банке меня ждал Вальднер.

Он стоял у окна в кабинете управляющего и барабанил пальцами по стеклу. На столе лежала телеграмма из Берлина. Акции нескольких железнодорожных обществ падали, но венский рынок ещё держался.

— Нервничают, — сказал Вальднер. — К вечеру успокоятся.

— Мне нужны тысяча двести гульденов наличными.

Он перестал барабанить.

— Сегодня?

— Сейчас.

— Тогда придётся закрыть часть ваших позиций.

— Закрывайте.

Вальднер взял карандаш и сделал расчёт. Я смотрел, как под его рукой мои акции превращаются в столбцы цифр. Если продать сейчас, я сохраню большую часть прибыли. После оплаты лечения у меня останется достаточно, чтобы снять квартиру, рассчитаться с типографией и несколько месяцев не появляться на бирже.

Иными словами, останется достаточно для всего, что я обещал Марте.

— Жаль, — сказал Вальднер.

— Почему?

— Дунайский строительный банк объявит завтра о слиянии. По моим сведениям, курс поднимется не меньше чем на сорок процентов.

— Завтра?

— До полудня.

Он подвинул ко мне расчёт. Внизу стояла сумма, которую я получу, если подожду один день.

Она была почти вдвое больше стоимости лечения.

— Сведения надёжные?

— Человек, который сообщил их, обедает сегодня с министром.

— Это ответ?

— На бирже это лучший ответ из возможных.

Я посмотрел на счёт доктора Гольца. Бумага лежала во внутреннем кармане, но я видел цифру сквозь ткань: тысяча двести.

Всего один день.

Марта могла уехать послезавтра. Врач говорил о завтрашнем вечере, но врачи всегда называют крайний срок с запасом. Место в лечебнице не исчезнет за одну ночь. За дополнительную плату исчезнувшее место появится снова. Да и чахотка не та болезнь, которая развивается за один-два дня.

— Подготовьте продажу к завтрашнему полудню, — сказал я.

— Разумно.

— И выдайте мне тысячу двести сразу после сделки.

— Разумеется.

Я вышел из банка с чистой совестью.

• • •

Вечером типография была закрыта. Франц открыл мне в рубашке с закатанными рукавами. В глубине комнаты горела одна лампа. Пресс молчал, и без его стука помещение казалось меньше.

— Она наверху, — сказал Франц. — Ждёт тебя.

— Я говорил с банком.

— Деньги принёс?

— Деньги будут завтра после обеда.

Он долго смотрел на меня.

Франц был старше Марты на семь лет. Крупный, медлительный, с вечно чёрными от краски ногтями, он редко вмешивался в наши дела. Мне нравилось принимать его молчание за одобрение.

— Врач сказал, завтра уже надо ехать, — произнёс он.

— Завтра деньги и будут.

— Поезд отходит в десять утра.

— Я смотрел расписание, есть и вечерний.

— Но место могут отдать другому больному.

— Не отдадут, за деньги они могут поставить дополнительную койку.

— Ты уверен?

— Я знаю, как работают деньги.

Франц вытер руки о фартук. Я прошёл мимо него к лестнице.

Комната Марты находилась под крышей. Там стояли узкая кровать, умывальник, два стула и шкаф, на дверце которого она приколола образцы обоев. На столе лежал открытый чемодан. В него уже сложили бельё, книги и тёплую шаль.

Марта сидела у окна.

— Ты принёс деньги? — спросила она.

Я снял перчатки, медленно, по одному пальцу.

— Банк уже закрыл кассу.

Небольшая и абсолютно правдоподобная ложь сама собой выскользнула у меня из рта.

— Деньги вложены. Чтобы получить наличные, нужно продать бумаги. Завтра курс будет выгоднее.

Марта слушала спокойно. Мне хотелось, чтобы она рассердилась: тогда я мог бы защищаться.

— Врач сказал ехать утром.

— Вечерний поезд ничем не хуже.

— Место держат до вечера.

— Мы успеем.

— А если не успеем?

— Если у тебя есть деньги, ты везде успеваешь, даже если опаздываешь.

— Марк.

Она произнесла моё имя тихо. В нём не было упрёка — только просьба перестать говорить о будущем и ответить в настоящем.

Я мог спуститься, вернуться в банк к управляющему, найти директора дома, разбудить кассира, занять у Вальднера, заложить свои акции или просто отдать Францу расписку, под которую он получил бы деньги утром.

— Сейчас нет свободных денег, — повторил я.

Марта посмотрела на свои руки, затем бросила быстрый взгляд на меня. Я ничего не добавил. В комнате было душно. Я открыл окно. С улицы донёсся грохот экипажа и чей-то смех. Марта задрожала, и я снова закрыл створку.

— Ложись, — сказал я.

— Не командуй мной, как своими акциями.

Она попыталась встать, но ноги не удержали. Я подхватил её и перенёс на кровать. На короткое мгновение она прижалась ко мне всем телом. Я почувствовал жар, лёгкое дыхание и сердце, бившееся слишком быстро.

Я уложил Марту, поправил подушку и сел рядом.

— Завтра после обеда всё будет готово, — сказал я настолько уверенно, что сам поверил своим словам.

— Если я усну, ты останешься?

— Останусь.

Она закрыла глаза, продолжая держать меня за рукав.

Через несколько минут дыхание стало ровнее. Я сидел неподвижно и слушал. На столе лежало направление доктора. Рядом — железнодорожное расписание. Поезд в Гёрберсдорф отходил в девять утра.

В половине одиннадцатого снизу трижды постучали в дверь.

Франц поднялся с телеграммой. Я осторожно освободил рукав.

Сообщение было от Вальднера:

«СЛИЯНИЕ СОГЛАСОВАНО. ПРИХОДИТЕ К ОТКРЫТИЮ. ПРОДАЖА ДО ПОЛУДНЯ».

Я перечитал.

— Что случилось? — спросил Франц.

— Ничего.

— Ты уходишь?

Я посмотрел на спящую Марту.

— Вернусь до её пробуждения.

Я высвободил рукав и ушёл.

• • •

Девятого мая Вена проснулась богатой. Богатство можно было получить каждому одним росчерком пера.

У биржи толпились экипажи. Кучера ругались, посыльные протискивались между лошадьми, люди выбегали из дверей банков и тут же возвращались, словно надеялись застать внутри ещё более выгодный ответ. В кофейнях газеты переходили из рук в руки. Слухи двигались быстрее печати: одно общество прекратило выплаты, другое готовило слияние, крупный спекулянт исчез, министр собирался выступить, император будто бы намеревался поддержать рынок. Каждая новость опровергала предыдущую, но ни одна не уменьшала желания разбогатеть до обеда.

В зале стояла жара.

Маклеры кричали названия компаний и цены. Бумаги поднимались над головами, как белые птицы, которым негде сесть. Мел царапал доски. Большинство котировок падало, но возле названия Дунайского строительного банка цифры росли так быстро, что служитель не успевал стирать прежние.

Я нашёл Вальднера у колонны.

— Состоялось? — спросил я.

Вместо ответа он развернул меня к доске.

Сначала я увидел цену открытия. Ниже стояла новая. Между ними было почти ровно сорок процентов.

Управляющий уже подготовил расчёт. Пока он складывал столбцы, я следил, как цифры превращаются в деньги, а вчерашнее обещание — в свершившийся факт.

— Сорок процентов чистой прибыли, — сказал он. — За вычетом комиссии.

Я вынул счёт доктора Гольца и положил рядом с расчётом. Впервые с момента приёма эта бумага не казалась приговором. Теперь она была просто расходом — крупным, но вполне посильным.

Вальднер не посмотрел на счёт.

— Вы можете продать сейчас, — сказал он.

— Да, и напоминаю, мне нужны тысяча двести наличными.

Мы пробились в боковую комнату.

— Разумеется. Но прежде выслушайте меня, — сказал Вальднер.

— Конечно, но Марта должна уехать сегодня.

— Она и уедет. До закрытия кассы ещё несколько часов.

Он запер дверь кабинета и понизил голос, хотя за стеной стоял такой шум, что нас не услышал бы и человек, приложивший ухо к замочной скважине.

— Через неделю готовится ещё одно слияние. Северная железная дорога поглотит Моравское кредитное общество. Документы пока не подписаны, но люди, которые будут их подписывать, уже заказали шампанское.

— Насколько поднимутся бумаги?

— Осторожный расчёт — на четверть. Но, скорее всего, около тридцати процентов.

Слова прозвучали буднично. Именно поэтому я поверил им.

Перед глазами на мгновение возникла гладкая чёрная поверхность. На ней светилась зелёная цифра: плюс тридцать. Ни бумаги, ни чернил, ни руки наборщика — только число, которое само знало, что должно увеличиваться. Я моргнул, и поверхность исчезла.

— Когда нужно внести деньги? — спросил я.

— Сегодня до двух. В сделку пускают только тех, кто вошёл до объявления.

— Оставьте мне тысячу двести, — сказал я. — Остальное вложите.

Вальднер сделал пометку карандашом и подвинул ко мне расчёт.

Я увидел две суммы: ту, что могла вырасти, и ту, что должна была лежать без движения ради Марты.

— Сколько я недополучаю? — спросил я.

— Если сведения подтвердятся? Триста шестьдесят гульденов.

— Только на этой тысяче двухстах?

— Да.

Триста шестьдесят гульденов. Новый пресс для Франца стоил дороже. Но на эти деньги можно было снять квартиру возле парка, оплатить обои, купить Марте тёплое пальто для Силезии. Можно было сделать всё то, что отличает простое спасение от великолепного.

На стол принесли телеграмму. Посыльный назвал моё имя.

«МЕСТО СОХРАНЯЕТСЯ ДО ПЯТИ ЧАСОВ. НЕОБХОДИМ ВЗНОС. ГОЛЬЦ». Я разорвал конверт.

Я положил телеграмму рядом с расчётом Вальднера.

— Если я вложу всё, когда смогу получить деньги обратно?

— Через неделю. Возможно, раньше.

— А если слияния не будет?

— Тогда просто выйдете почти без потерь.

«Почти». Это слово всегда оставляет человеку достаточно места, чтобы сделать именно то, чего он хочет.

Я представил Марту в вечернем поезде. Франц мог занять деньги до следующего утра. Доктор Гольц мог принять расписку. В лечебнице могли подождать. Все вокруг могли немного подождать, потому что мои деньги наконец научились торопиться.

— Вкладывайте всю сумму, — сказал я.

Вальднер поднял брови.

— И тысячу двести?

— Через неделю я оплачу не только лечение. Я оплачу год, отдельную комнату и поездку Франца к сестре.

— Разумно.

Управляющий подал мне два листа. Первый подтверждал, что я получил сорок процентов прибыли. Второй обещал ещё около тридцати.

— Подпись здесь.

Перо не дрожало. Я написал уверенной рукой:

«Марк Фальк».

• • •

К типографии я пришёл без четверти пять.

Она была открыта, но внутри царила непривычная пустота. Исчез большой пресс. На полу остались четыре светлых прямоугольника там, где стояли его ножки, и длинная царапина до самой двери.

Франц складывал литеры в деревянный ящик.

— Где Марта?

Он не поднял головы.

— На вокзале.

— На каком?

— Северном.

— Почему пресс увезли?

Франц поставил ящик на пол.

— Потому что врач не принимает обещания, а железная дорога не возит больных в долг.

— Ты заложил пресс?

— За девятьсот гульденов. Доктор дал остальное под мою расписку.

Я посмотрел на пустое место. Утром здесь стояла машина, на которой печатали мои проспекты, мои общества и мои двенадцать процентов. Теперь типография была похожа на рот, из которого вырвали единственный зуб, способный жевать.

— Не нужно было этого делать, — сказал я.

Франц медленно повернулся ко мне.

— Ты принёс деньги?

— Они будут через неделю.

— Значит, сегодня их нет.

— Я верну пресс. Куплю новый.

— Марте нужен не пресс.

Он снял с крючка пальто.

— Поезд через пятьдесят минут.

• • •

Северный вокзал был заполнен людьми, уезжавшими из Вены раньше, чем город успеет предъявить им счёт. Носильщики везли сундуки, клетки, шляпные коробки и свёрнутые ковры. Иностранцы, приехавшие на выставку, спорили у касс. Спекулянты держали небольшие чемоданы и старались не встречаться глазами.

Мы нашли Марту в вагоне второго класса.

Она сидела у окна, укрытая серой шалью. Рядом лежал маленький чемодан. Зелёную ленту она сняла и обмотала вокруг ручки, чтобы узнать багаж.

— Ты всё-таки пришёл, — сказала она.

Франц посмотрел на меня и вышел на платформу, оставив нас в купе одних.

Я сел напротив Марты. Вагон пах угольным дымом, влажной шерстью и апельсинами, которые кто-то вёз в корзине.