Семь имён

По утрам к нам приходили студенты и учителя, после полудня — адвокаты, чиновники и дамы из домов на Алькале, а к вечеру появлялись настоящие охотники: люди, способные по запаху переплёта определить столетие и по одной неверно обрезанной странице заподозрить подделку. Мы продавали им старые атласы, первые издания стихов, французские романы в бумажных обложках и молитвенники, между страницами которых иногда обнаруживались засушенные цветы, долговые расписки или чужие признания в любви.

Мануэла работала за высоким столом возле окна. Она вела счета, переписывалась с книготорговцами Парижа и Барселоны и составляла каталоги так, что даже самая унылая богословская брошюра начинала казаться утраченной частью человеческой мудрости. Я ездил на распродажи, осматривал частные библиотеки и торговался. Покупатели считали, что лавка принадлежит мне. Я не разубеждал их. Но всё, что приносило нам настоящее состояние, прежде проходило через руки Мануэлы.

Весной 1922 года мы приобрели библиотеку покойного маркиза де Альмодовара. Его наследникам были нужны деньги и свободные комнаты; нам достались инкунабулы, письма, несколько запрещённых памфлетов и почти нетронутый «Дон Кихот» семнадцатого века. К октябрю бо́льшая часть собрания была продана. В банке у нас лежала сумма, которую ещё недавно я побоялся бы произнести вслух.

В последнюю пятницу октября Мануэла закрыла кассовую книгу раньше обычного.

— На сегодня хватит, — сказала она, захлопывая кассовую книгу. — Если мы не научимся иногда закрываться раньше полуночи, скоро придётся поставить кровать между словарями.

В лавке оставались два покупателя. Один листал путеводитель по Толедо, другой уже четверть часа делал вид, что выбирает словарь, хотя на самом деле смотрел на нашу молодую продавщицу Лусию.

— Они ещё не закончили, — заметил я. — Один почти решился купить путеводитель.

— Он листает его с пяти часов. Если до сих пор не нашёл дороги в Толедо, сегодня уже не найдёт. А второй всё равно смотрит не в словарь.

Мануэла подошла к двери, перевернула табличку стороной «Закрыто» и постучала пальцем по стеклу.

За окном, между омнибусом и телегой зеленщика, стоял автомобиль.

Сначала я увидел длинный тёмно-синий капот, затем никелированные фары и открытый кузов, отделанный светлой кожей. Сложенный верх лежал за задним сиденьем аккуратной дугой. Колёса казались непропорционально большими, а весь автомобиль — слишком стремительным для тесной улицы, на которой ему приходилось стоять.

Рядом курил молодой человек в серой форме.

— Скажи, что его владелец зашёл к нам за атласом и сейчас выйдет.

— Не выйдет. Владелица стоит рядом с тобой.

Я засмеялся. Мануэла не улыбнулась.

— Ты хочешь сказать, что он твой?

— Я хочу сказать, что он наш, если так тебе будет легче пережить потрясение.

Она достала из сумочки ключ и положила на кассовую книгу. На кольце была небольшая эмалевая пластинка: «Hispano-Suiza H6B».

Эту модель только начали выпускать. Я читал о ней в автомобильном журнале и однажды видел такое шасси возле гостиницы «Ритц», окружённое мужчинами, которые старались выглядеть так, словно дорогие машины перестали их удивлять много лет назад. Шесть цилиндров, тормоза на всех четырёх колёсах, мощность, годившаяся скорее для самолёта, чем для мадридских мостовых. Открытый кузов кабриолета делал автомобиль похожим на лакированную лодку, по ошибке поставленную на колёса.

Я коснулся ключа, но не взял его.

— Ты заказала автомобиль и ничего мне не сказала.

— Это мой свадебный подарок нам обоим.

— Мануэла… — я не мог набрать воздух в лёгкие и придумать другие слова.

— Что? Если бы я сказала, ты нашёл бы десять причин купить его немедленно, а потом ещё двадцать — отложить покупку. Я решила избавить нас от обеих речей.

— Сколько?

— Три книги маркиза.

— Какие?

— Не скажу. Ты начнёшь складывать, вычитать, а к ужину объявишь, что на эти деньги мы могли купить экипаж, квартиру и половину соседнего дома. Я хочу хотя бы один вечер любить эту машину без твоей арифметики.

Она обошла стол и встала рядом.

— Сегодня едем к маме. Ты обещал ей приехать ещё в сентябре, и этот автомобиль — единственное оправдание, которое она, возможно, согласится выслушать.

— В таком автомобиле? Хоть каждую неделю. При особой необходимости — дважды, — добавил я.

Мануэла взяла ключ с книги.

— Я оставлю машину здесь. В восемь поеду переодеваться, к десяти вернусь. От лавки до маминого дома поведёшь ты — если к тому времени ещё сумеешь найти руль.

— Я не собирался праздновать.

— Конечно.

— Закрою лавку, выпью кофе и буду ждать тебя с выражением образцового благоразумия.

В этот момент за дверью появился Рафаэль Мендоса. Увидев автомобиль, он прижал обе ладони к стеклу и открыл рот.

Мануэла посмотрела на меня.

— Разумеется, — повторила она.

• • •

В половине восьмого мы отпустили Лусию и младшего приказчика, опустили наружные ставни и оставили гореть только лампу в задней комнате. Там, за занавеской, стоял длинный стол, на котором мы разбирали новые поступления, ели и иногда принимали друзей.

Рафаэль привёл с собой Хулиана Сориано и его брата Эстебана. Они принесли коробку сигар, миндальное печенье и бутылку вина.

— Всего одну бутылку? — удивилась Мануэла. — Рафаэль, я начинаю беспокоиться о твоём здоровье.

— Марк сказал, что не собирается праздновать, — ответил тот. — Я решил уважить его желание настолько, насколько вообще позволяет настоящая дружба.

— Настоящая дружба позволила бы тебе принести кофе.

— Тогда это была бы служба милосердия, а не дружба.

Мануэла надела пальто.

— К десяти я вернусь, — сказала Мануэла мне. — Постарайся к этому времени помнить не только собственное имя, но и моё.

— Машина будет здесь, а её будущий водитель встретит тебя стоя и без посторонней помощи.

— В машине я не сомневаюсь. Всё остальное проверю на месте.

Я поднял пустой бокал.

— В безупречном.

Она поцеловала меня в щёку, попрощалась с друзьями и ушла. Через минуту её силуэт скользнул за щелью в ставнях.

Я пил нечасто. Иногда по четвергам встречался с друзьями в кафе, иногда мы засиживались после ужина, и тогда одна бутылка становилась двумя, а разговоры — громче и добрее. На следующий день я возвращался в лавку, жаловался на табачный дым и неделю не вспоминал о вине. Мануэла посмеивалась надо мной, но никогда не просила перестать. Ей не с чем было бороться.

Первый бокал мы выпили за Мануэлу.

— За женщину, которая продала три книги и купила шесть цилиндров, — провозгласил Рафаэль. — Наконец-то литература совершила что-то практически полезное.

— Она не просто продала книги, — возразил я. — Она убедила трёх людей, что без них их библиотеки останутся неполноценными, а жизнь утратит смысл.

— Тогда выпьем ещё и за чувство вины. Без него торговля предметами роскоши давно бы погибла.

Второй бокал я налил себе сам. Рафаэль заметил это и отодвинул бутылку на другой конец стола.

— На этом остановимся, — сказал он. — Иначе Мануэла запретит мне входить в книжные лавки, а я слишком люблю запах непрочитанных книг.

— Тебе давно следует запретить сюда входить. Ты однажды поставил бокал на первое издание.

— И немедленно поднял. Книга даже не успела оскорбиться.

Эстебан закурил. Хулиан рассказывал, как его двоюродный брат пытался проехать на автомобиле через стадо овец и в течение часа убеждал пастуха, что преимущество имеет тот, у кого громче гудок. Мы смеялись, вино чуть согрело, но голова оставалась ясной.

В какой-то момент, когда зашел особенно бурный спор про достоинства моего нового приобретения, Рафаэль достал из внутреннего кармана маленькую стеклянную аптечную баночку. На ней была наклеена этикетка с логотипом: буквы BAYER шли по горизонтали и вертикали, образуя крест, заключённый в тонкий круг. Этот логотип знали все, Bayer была самой знаменитая фармацевтическая фирма в мире.

Внутри баночки лежали круглые таблетки чёрного цвета.

— Это что, аспирин? — спросил я.

На секунду за столом стало тихо. Рафаэль первым запрокинул голову и расхохотался. Хулиан ударил ладонью по столу, Эстебан затрясся от смеха, едва не выронив сигару.

— Ага, точно, аспирин! От головной боли. А еще, говорят, от кашля очень помогает! — выговорил Хулиан.

— Но у меня нет ни кашля, ни головной боли, — сказал я, когда они немного успокоились.

Они залились смехом ещё громче. Рафаэль вытирал выступившие слёзы, а Эстебан безуспешно пытался прикурить упавшую и погасшую сигару.

— Головную боль и все другие виды болей как рукой снимет, — сказал Рафаэль вытряхнул одну таблетку себе на ладонь и протянул её мне. На её чёрной поверхности поблёскивал крошечный выдавленный крест из букв.

Я посмотрел на часы. До возвращения Мануэлы оставалось почти два часа. Раньше, чем наступил новый приступ смеха, я взял таблетку. Она оставила во рту слабую горечь, которая почти сразу исчезла за последним глотком вина.

— Ну? — Рафаэль наклонился ко мне через стол.

— Что — «ну»?

— Головная боль и кашель.

Хулиан притворно положил руки на голову, затем прикрыл рот кулаком и изобразил короткий приступ кашля. Я подождал, пока они отсмеются.

Через полчаса я попрощался.

— Я обещал Мануэле два бокала. Ни больше, ни меньше.

Я перевернул ножкой вверх свой опустевший бокал с вином, и ушёл домой.

• • •

Мануэла вернулась ровно в десять. На ней было кремовое платье, тёмное пальто и новые кожаные перчатки. Рафаэль с братьями уже ушли. Я успел открыть ставни, вынести на улицу складной верх автомобиля и ещё раз протереть ветровое стекло.

— Готов? — спросила она.

— Уже целую вечность. За это время я успел простить автомобилю его цену, снова возмутиться и простить ещё раз.

— Меня не было и минуты.

— Для ожидания тебя этого достаточно.

— Какое счастье, что после свадьбы тебе больше не придётся ждать.

Она посмотрела на пустую бутылку в задней комнате, затем на меня.

— Сколько? — Она кивнула на бутылку.

— Два бокала вина. Первый — за тебя, второй — за автомобиль. Больше не пил.

Она сняла перчатку и коснулась пальцами моей щеки, словно могла определить правду по температуре кожи.

— Ты можешь вести?

— Да.

— Я спрашиваю не о твоей храбрости, Марк. Мне сейчас нужна честность.

— Совершенно уверен. Я давно не чувствовал себя настолько ясно.

— Я всё равно могу повести сама. Машина моя — имею право первой её разбить.

— Очень смешно. Ты ещё не знаешь машину, а ночью центр полон извозчиков, которые считают правила дорожного движения личным оскорблением.

— Именно поэтому мне и надо учиться.

— На обратном пути. Я выведу нас из центра, передам тебе руль и до самого дома не произнесу ни слова.

— Руль я получу. А вот в молчание не верю.

Мануэла посмотрела на автомобиль. В свете уличного фонаря тёмно-синий кузов казался почти чёрным.

— Только медленно. Марк, я серьёзно.

— Медленно, осторожно и с полным уважением к общественному транспорту.

— Если обгонишь хотя бы одного трамвайного кондуктора, обратно пойдёшь пешком.

Она положила ключ мне на ладонь.

Мотор отозвался глубоким ровным звуком. Несколько прохожих обернулись. Один мальчишка побежал за нами до самого угла.

Первые улицы я проехал осторожно. На площади Сибелес пришлось пропустить трамвай, две пролётки и телегу с овощами. Мануэла улыбалась. Ветер вытащил из-под её шляпки прядь волос, и она не стала её поправлять.

— Он красивый, — сказал я. — Неприлично красивый для вещи, которую мы купили вместо трёх хороших книг.

— Я знала, что ты простишь мне цену, как только услышишь мотор.

— Не простил. Я лишь решил отложить возмущение до завтра.

— Тогда остановись. Дальше поведу я, а ты сможешь возмущаться с пассажирского места.

— Теперь уже поздно. Я начал получать удовольствие.

За последними домами движение стало реже. Дорога к дому доньи Кармен тянулась между каменными оградами, полями и низкими рощами. Воздух пах влажной землёй и бензином.

Стрелка на приборе дрожала. Я смотрел на неё и почему-то видел не деления, а красные цифры, сменявшие друг друга без всякой стрелки. Они должны были показывать скорость точнее, холодным светом изнутри.

Я моргнул. Передо мной снова был обычный циферблат.

— Что с тобой? — спросила Мануэла. — Ты опять зажмурился.

— Ничего, просто непривычно, когда ветер дует прямо в лицо.

Дорога пошла под уклон. Впереди показался поворот, за которым начиналась длинная каменная стена, с другой стороны которой был хвойный лес.

И тут мы увидели его.

Посреди дороги стоял дикий зверь незнакомого мне вида.

Сначала я принял его за тень, которую оторвал от ближайшего дерева ветер. Но тень дышала и у неё были глаза. Огромный дикий хищник замер на светлой полосе дороги, низко опустив голову, но при этом смотрел прямо на нас. Его чёрная шерсть поглощала свет фар, и потому тело казалось вырезанным в самой ночи — не помещённым в неё, а оставленным после того, как из мира вынули всё остальное.

В глазах зверя не было ни янтаря, ни белка, ни влажного живого блеска. Они были полностью чёрными и неподвижными. Зверь не моргал. Казалось, взгляд существовал прежде самого тела и лишь на время избрал эту форму, чтобы дождаться меня на дороге.

Я остановился и нажал на клаксон.

Резкий звук рассёк ночь, ударился о каменные ограды и вернулся несколькими сердитыми отголосками. Хищник даже не вздрогнул. Только его хвост один раз медленно прошёл над землёй, словно перечеркнул дорогу.

Я посигналил снова — дольше, требовательнее.

Зверь не отвёл глаз.

— Марк, — сказала Мануэла, но голос её донёсся как будто из комнаты за толстой стеной. — Что это?

Мотор опустился до низкого урчания, колёса перестали вращаться, и дорога замерла под нами. Даже ветер исчез. Прядь волос Мануэлы застыла возле её щеки, листья над оградой прекратили дрожать. В движении остался только зверь.

Он сделал шаг. Потом другой.

Шёл он осторожно, почти бережно, ставя лапы так бесшумно, будто боялся разбудить землю. При этом ни разу не моргнул и не отвернулся. Чем ближе он подходил, тем отчётливее я видел тяжёлые плечи, мягкое движение мышц под шерстью и короткое дыхание, колебавшее усы.

— Марк, — донесся до меня тихий, но при том кричащий шёпот Мануэлы.

Внутри меня поднимался страх, он восставал из живота, стискивал горло, заставлял меня искать заднюю передачу или оружие, которого у меня не было. Но вместе с тем я чувствовал не опасность, а узнавание — тёмное и сладкое, как память о месте, где никогда не бывал.

Я поддался этому чувству, открыл дверцу и вышел.

— Марк, не надо… — голос Мануэлы растянулся и растворился в тишине.

Зверь остановился в двух шагах. Его голова находилась почти на уровне моей груди. От его чёрной шерсти пахло мокрой землёй; пахло камнем, нагретым нестерпимым жаром; пахло надеждой на решение всех проблем всей вселенной.

Я протянул руку ладонью вниз. Хищник втянул воздух. Его ноздри дрогнули. Он обнюхал мои пальцы, запястье, рукав пальто, затем поднял морду к лицу и задержал дыхание у самого моего рта, словно искал там слово, которое я ещё не произнёс.

Я не двигался.

Зверь шагнул ближе, коснулся лбом моей груди и медленно повернулся боком. В этом движении не было ни покорности, ни просьбы. Он подставил мне тело с властностью существа, которое заранее знает: прикосновение состоится.

Я положил ладонь ему на спину.