ТУАДЕН: сборник Досье I

ДОСЬЕ 4 — ФЛЮГЕР

Время постепенно перевалило за восемь утра. Антон ещё не успел добраться до своего места работы, опаздывал. Солнце было скрыто за горами, но небо постепенно розовело, меняя черноту на синеву. Край огромного жёлтого диска выглядывал из-за восточных скал, чьи голые верхушки скрывают город в тени большую часть светлого времени суток. Где-то там уже вовсю воюют горные партизаны, военные, пробиваясь через укрепления, а поставки боеприпасов и продовольствия устраивают простые жители: заводчане и фермеры, что тратят всё время на обеспечение своих семей всем, что нужно.

Таким же простым человеком был и невысокий шестнадцатилетний парень по имени Антон Морозов с каштановыми волосами и огромными глазами на худощавом лице. Его худые руки активно выполняют всю работу «принеси-подай» на станковом заводе по производству самопальных патронов, где работает отец — Виктор Морозов. Тот не подошёл на службу по возрасту и здоровью: вся жизнь на металлургическом заводе дала о себе знать. Если бы не эти моменты, то тот бы уже давно добровольцем ушел бы на фронт, держать в руках автомат, стрелять по врагу.

У отца Антон находится в этаких подмастерьях уже четвёртый год, с двенадцатилетнего возраста, но вместо обучения правильному управлению станками он лишь таскает порох и заготовки для боеприпасов, а уже отец выполняет почти всю работу: делает гильзы, пули, засыпает порох, собирает патрон, который так же надо отнести на склад, ну а дальше — уже не его юрисдикция. И так проходит время, каждые сутки, днём за днём, неделя за неделей, лишь редкие выходные по воскресеньям, и то через раз, ведь войне нужно все больше и больше.

Нередко бывало так, что отцу становилось дико плохо, и тогда на месте Виктора работал Антон, заменяя его сменами. Лёгкие мужчины буквально разваливались из-за жуткой хронической болезни, усугубляемой долгой работой на сложной профессии. До блокады это был лишь постоянный кашель, но с началом голода и усложнения работы начали появляться и другие симптомы. Старший Морозов был человеком старой закалки, что не позволяло ему жаловаться, ведь это «не по-мужски». Он пережил кризисы восьмидесятых, бандитские разборки девяностых, подъём нулевых, но уже навряд ли переживёт ужас две тысячи седьмого года, что перерос в долгую, шестилетнюю осаду города.

По городу давно уже шли слухи о том, что вся страна оккупирована и лишь последние очаги сопротивления противостоят вторженцам, а быть может, Туаден уже давно остался последним городом бывшей страны, и совсем скоро ожидается масштабное вторжение уже сюда, или же даже глобальное уничтожение ядерной бомбой, что совсем маловероятно. Не будут же они уничтожать настолько важную точку? И если война уже проиграна, почему они ещё не добили туаденцев?

Но вопреки столь удручающим теориям есть и другая — страна не просто цела, она активно противостоит нападениям, отбивает атаки, а возможно, за них вступились и другие страны-союзники, что помогают или разнимают озлобленных политических собак. Но в таком случае почему же до сих пор не прорвана блокада Туадена? Что мешает, препятствует остальной армии разбить кольцо? Быть может, их оставили умирать, или же тут какой-то тайный заговор?

В любом случае, это уже решать не Антону. В его мире есть только этот город, а в голове только одно желание — стабильность. Хотя одно стабильно у него в жизни точно было: уровень жизни стабильно падал. Если ещё год назад атаки были не столь серьёзны, а тарелка была наполнена хотя бы наполовину, то этой зимой стало совсем худо: еды поубавилось втрое, а работы стало больше.

Вот и сейчас парень бежал по наполовину разрушенному бомбёжками, почти что пустому, но всё ещё полному жизни городу, преодолевая улицы, перекрёстки и повороты. Людей на улицах немного: кто на работу, кто с работы, кто просто по своим делам.

Пробегает до конца улицы и заворачивает налево, он видит здание в несколько этажей, огороженное забором, с КПП на входе. Завод. Высокие панорамные стёкла побиты, проволока порезана, а шлагбаум искривлён изнутри наружу, будто кто-то вывернул его сильным ударом. Охранная будка пуста, да и воспользоваться ею без питания не получится. Вахтёров нет ни на входе, ни на въезде. Завод оставили без присмотра, будто приманка для любопытных личностей, будь то бандиты или флюгеры.

Нога пересекает вход, и Антон оказывается на территории предприятия, замирает на месте в попытке отдышаться. Его слабое тело не выдержало даже самых низких нагрузок, не говоря о почти безостановочном протяжённом кроссе от дома до фабрики длиною в пару-тройку километров. Будь он чуть сильнее, выносливее, он бы мог легко преодолеть расстояние беспрепятственно, но обстоятельства совсем другие.

Переставляя набитые чугуном ноги, парень приближается к двери, хватается пальцами за ледяную металлическую дверную ручку. Толкает вовнутрь, и порыв разгорячённого рабочего пара бьёт ему в лицо, обжигая румяные морозом щёки. Внутри даже воздух другой: густой, рабочий. По залу носятся мужчины и женщины, работают на станках, громыхают молотами, скрипят механизмами.

На одном заводе смешалось производство патронов, гранат, кустарного оружия и обмоток — в простонародье так назвали лёгкую броню. Старые гильзы и пули плавились на металл, доспехи на огнестрел, вражеские оружия на детали. Полезное сразу же использовалось, а остальное складировалось. Тоннами отсюда вывозили готовые продукты и развозили по всей линии фронта, в частности на запад к поселку городского типа Горный, туда, где самая большая концентрация врагов.

Глаза вошедшего быстро мечутся по окружению, и взгляд падает на дверь с табличкой «ГАРДЕРОБ». Пока никто не заметил, Антон ныряет к стене и просачивается сквозь щели между дверью и проемом, оказываясь у шкафов и номерных ящиков, тихо закрывает за собою дверь. Шаги в кроссовках звонко разносятся по безлюдному коридору, двигаясь к нужному ящику — их с отцом общему, с номером шестьдесят девять. Рука нашаривает в кармане ключ с деревянной дощечкой и соответствующим номером на нём, суёт в замочную скважину, проворачивает, открывая доступ к двум сине-серым рабочим комбинезонам. Рука быстро хватает один из них, стягивает с себя черную куртку и сует на её место. Ноги ныряют в штанины, руки в рукава, пальцы тянут бегунок молнии наверх, замыкают застёжки на высоком вороте у подбородка, чуть не зажёвывая кожу. Из нагрудных карманов торчат прорезиненные рабочие перчатки, которые тут же оказываются на кистях.

Парень пулей вылетает из гардероба и тут же натыкается на начальника цеха, чуть ли не сбивая того с ног. Высокий лысоватый мужчина, Игорь Павлович, каким-то образом умудрившийся перехитрить блокадную диету и остающийся слегка полным.

— Морозов-младший, — начал начальник, смотря свысока на работника, — почему вы опоздали? И где ваш отец?

— Эм-м… извините, отцу стало плохо, пришлось немного задержаться, помочь ему. Я сегодня за него поработаю.

— Ну уж потрудитесь, — он нагнулся к лицу парня, — и я очень надеюсь, что более это не повторится. Я прав? — он вновь выпрямился. — Приступайте к работе.

Игорь Павлович растворяется в толпе, оставляя Антона в одиночестве.

— Мгм, сходи в… — начал говорить себе под нос, но слов не хватало, чтобы продолжить. Вместо этого он поспешил на своё рабочее место.

Помолчав пару секунд, Антон так же срывается с места и быстрым шагом направляется к рабочим, что трудятся не покладая рук. Он виляет между рядами, обходит стороной чаны расплавленного металла, пролетает на скорости сквозь скопления людей, огибает огромные механизмы стороной. Его рабочий тех носит третий номер. Сначала пробегает один цех, затем другой, вслед — его. Он идёт вдоль стены, заворачивает налево, проходит несколько рядов и наконец доходит до нужного места — крайний справа станок четвертого ряда.

Заводчанин медленно подходит к массивной машине, аккуратно кладёт на неё ладонь в перчатке, проводит пальцами по металлу, покрытому отшелушивающейся от старости тёмно-зелёной краской. В стальном теле чувствуется мощь, но усталось, будуто просящая отдыха от ежедневной работы.

— Не спать, боец! — до боли карикатурная фраза донеслась слева от Антона. Тот резко дёрнулся и заметил однорукого заводчанина — Женьку Косолапова, который чаще просит звать себя «сержант». Совсем молодой ветеран военных действий на границе Туадена, потерявший руку, чья история вечно меняется от случая к случаю: то её переехал танк, то её оторвало взрывом, то она застряла в капкане и он самолично отрезал конечность, от чего над ним нередко подшучивают, а тот и не понимает. Слишком юн, всего девятнадцатый год, а уже «сержант». По крайней мере сам он так говорит. По натуре он был заядлым патриотом из разряда «защитим город от врагов наших», «нельзя сдаваться, надо держаться» и «ничего, потерпим». Настолько заядлым, что тошнит от этой наигранной патриотичности. — Чего носом клюёшь?

— Ага, да, хорошо, — не обращая особого внимания на боевого коллегу ответил Антон, принимаясь за работу.

— Ты меня вообще слышишь? Папаша твой где? Небось опять тунеядством занимается, а вместо себя сынишку отправил? — позволяя себе слишком дерзкие слова, тянул целой рукой скрипучий рычаг.

— И ничего он не тунеядец! — чуть было не замахнулся на коллеку парень, но вовремя отдёрнул себя. — Просто плохо сегодня снова.

— Ага, плохо, тьфу ты, — парень демонстративно сплюнул прямо себе под ноги. — Ну пускай поправляется, что сказать.

— Так и передам, — буркнул тот, уже сам хватаясь за рычаги.

Работа идёт в монотонном режиме: минуты сливаются в десятки, десятки — в часы. Заученные за несколько лет, отточенные почти до идеала движения тонкими короткими пальцами по рычагам, вентилям и кнопкам позволяли разуму уйти в себя, не задумываясь о не самой простой работе. Одно подогнать, другое скрутить, третье засыпать. Руки сами хватаются за нужные части станка, а мысли путаются, сплетаются в мыльные образы, перед глазами — пелена, не то белая, не то чёрная.

Внезапно эхом раздается сигнал из динамика — громкий, неприятный, резкий и трубный звон-гул-треск, не то сирена, не то саксофон. Обед.

— Все выстраиваемся в очереди на выдачу, повторяю, все выстраиваемся в очереди! — прозвучал приказ мерзким скрипучим голосом сразу после сигнала.

Рабочий шум сразу стих, ему на смену пришел шум толпы — пустые разговоры людей о погоде, планах на вечер и политике. Толпятся у дверных проемов в хрючевальню, поскорее желая получить свои порции. Их потные от тяжкого труда тела трутся друг о друга, отбивая желание вступать хоть в какой-то контакт — ни физический, ни разговорный.

Только закончилась агитация, как сразу же однорукий сержант сорвался с места и побежал ко входу в столовую, расталкивая оставшимися локтями других. Он живо обгоняет остальных, лезет вне очереди, чем сильно злит окружающих, но те ему ничего не делают. Морозов сам не остался в стороне, но вместо агрессивного прорыва сквозь толпу решает не рисковать и прилежно встать в конец длиннющей очереди.

Тут внезапно ещё один звук — уже снаружи. Оглушительная сирена ревёт на всю округу, вступая в хор с остальными системами оповещения. Пульсируя, вой закладывает уши, сотрясает мозг, бьёт кровью в висках.

— Всем сохранять спокойствие, простой обстрел! — успокаивал все тот же скрипучий голос уже по внутреннему громкоговорителю. — Ничего сверхнового!

И вправду — город очень часто обстреливали и бомбили всяческими возможными способами, в надежде выкурить горожан. Сирены воют если не каждый день, то через день точно, а бомбы постоянно взрываются у электростанций, в шахтах, но не на заводах. На защиту инфраструктуры приходит человеческая смекалка и старые приемы — маскировка важных точек под мирные здания искусственными макетами: будь то пятиэтажка, выстроенная буквально за пару месяцев, или скопление частных домов. Враги не бьют по мирным людям и их домам, отчего и маскировка эффективна. Вот и их завод не был исключением — крыша была заделана под простую панельку, и сверху было не отличить.

— Все спускаемся в подвал, повторяю, все спускаемся в подвал! Еда будет потом!

Недовольные рабочие стали ещё недовльнее, неодобрительно вздыхая и матерясь, перегруппировались из очереди на выдачу в очередь к люкам под землю, что были так удачно прорублены по площади всего пола.

Обстрелы длятся недолго, в районе пятнадцати минут, но сирены могут реветь несколько часов из-за опасности повторных ударов. Нередко бывало такое, что вроде бы все кончилось, но вот проходит несколько минут, и все по новой — взрывы, смерти, ужас.

Руки хватаются за влажные от сырости подземки перекладины жёлтой лестницы, обувь звенит о металл, негромко расходясь по полному чужих разговоров подвалу. Антон спрыгивает с третьей ступени, аккуратно приземляясь на грязный влажный бетон. Отходит в сторону, проходя по темному, тесному от людей помещению, пробираясь вдоль стенки, идя к углу буквально на ощупь, переступая и спотыкаясь о ноги сидящих. На каждый задетый случай из темноты слышны недовольные звуки и ругань.

— Смотри, куда прёшь!

— Аккуратнее давай!

— Ты под ноги не смотришь?!

Он не отвечал, не было ни сил, ни желания спорить. Он просто переходил на следующую свободную точку и двигался дальше, не обращая внимания на замечания. Рука на шершавой кирпичной стене натыкается на пустой угол без человека — его излюбленное место. Глаза напрягаются, приспосабливаются к мраку, дабы убедиться в своей правоте: никого нет. Он медленно опускается на пол, опираясь спиной о стену, расслабляя тело, прикрывая глаза, позволяя неразборчивым речам вокруг поглотить душу, утопить в темноте, тесноте и белом шуме общей какофонии.

Душа улетает куда-то далеко, подальше от серых панелек города и зелёных лесов окружающих гор. Куда-то на обрыв, на край пустоты. Слышен шум воды, вой ветра в ушах, крики каких-то птиц. Черная картинка с неразборчивыми очертаниями и белым контуром приобретает цвета и ощутимые формы: бездна превращается в прибой океана, обрыв — в каменистый берег, а непонятный галдёж неизвестных пернатых — во вполне себе знакомых всем чаек, что летят далеко над толщей воды, а внизу — плеск рыбы.

Горячие камни под ногами одновременно приятно и ужасно неудобно кололи ступни, забивались между пальцев. Морской, слегка солёный бриз бил в лицо, приятно теребя каштановые волосы, смазывая влагу с очей к уголкам глаз, образуя мелкие слёзы-бусины, что тут же лопались от всё того же ветра. Резкий прилив обволакивал босые ступни по щиколотку, отдавая приятную прохладу.

Его всегда тянуло на море или океан — неважно. Горы вокруг города всегда давили на него, в то время как остальным, кто их любит, дарили чувство свободы и величия. Нет, для него это совсем не то. Они, подобно той же блокаде, не давали ему вырваться наружу, будто удерживая. Возможно, это так, а возможно, они ни на что не влияют. Море же другое. Совсем другое. Оно просторно, велико. Его пучина может поглотить кого угодно, несмотря на всю подготовку. Лишь уважая, можно пройти почти безнаказанным, будто оно само пускает через себя.

Ещё с детства он мечтал, что, когда вырастет, станет рыбаком или моряком, будет жить на берегу, подобно героям из разных фильмов и книг. Как будто если под ногами песок и камни, а перед тобой сотни тонн воды, то все проблемы тут же пропадают, улетучиваются, остаются позади, вне берега. Возможно, так и есть, но в ближайшее время, если не в ближайшую жизнь, это вряд ли получится проверить, осуществить. Быть может, когда враг наконец присоединит Туаден к себе, или же сам Туаден удержится и освободится от оков, он и сможет поехать, полететь куда-нибудь к океану. Быть может, даже поселится на берегу или хотя бы возле него, но пока остаётся лишь загнивать в душащем городе.

Проснулся он уже поздно вечером в пустом подземном зале. Жестокая реальность сменила океанский ветер запахом плесени и ржавчины в носу, а горячий песок под ногой — холодным бетонным полом. Возможно, его случайно забыли в темноте, отчего тот смог проспать почти всю вторую половину дня. Живот предательски заурчал, начиная поглощать самого себя, растворяться в собственном желудочном соке. Второй день без завтраков и ужинов, а на этот раз и без обеда, даёт о себе знать.

— Ах, боже, как же я мог пропустить обед… — хлопает он себя по лбу рукой, будто это поможет забыть о голоде.

Он с трудом поднимается на ноги, с таким же трудом движется к лестнице и поднимается в цех. Вместо длинного пути до главных дверей находит ближайшее разбитое окно и выпрыгивает через него на высокий снег, который доходил до середины бедра. Тут его не убирали за ненадобностью, отчего тот скапливался и скапливался. В некоторые дни проход вообще был невозможен, так что оставалось лишь ждать, пока ветер сдует, или же самому брать лопату и капать до нужного места. Благо, сегодня не тот вариант.

Раздвигая руками и разрезая ногами кристаллическую решётку снега, Антон проходит вдоль панорамных стёкол в рамах, продвигаясь до конца завода. Снег пропитывает водой штанины, засыпается в кроссовки, морозит ноги. Носки все мокрые от пота и снега — ангина обеспечена, хоть это ни на что не влияет. Быть может, дадут пару дней выходных, а затем вновь работать. Хоть сегодня суббота, но завтра воскресенье — свободный день на себя и свои дела.

Нога ступает на твёрдую чистую поверхность протоптанной тропы от двери до ворот. Промёрзшие руки стряхивают со штанин клубы снега, а с обуви они спадают после нескольких сильных прыжков, оставляя лишь мелкую посыпку вокруг ног на слегка припорошённой земле. Антон ступает по дороге к выходу, проходит через ворота, встречаясь взглядом с недовольным ночным сторожем. Тот провожает взглядом заводчанина, но, не сказав ни слова, вновь натягивает очки, утыкается в старую книгу. Ноги сами несут парня через пустые ночные улицы, засыпанные тротуары, гололёдные повороты и подорванные перекрёстки.

Внезапно раздаётся сирена, снова. Вечерами часто бывает простая проверка систем, но не в этот раз. Второй обстрел за день.

Глаза быстро мечутся по округе в попытке найти укрытие, и первое, что бросается в глаза, — ближайший подъезд старого трёхэтажного дома с магнитной, но обесточенной дверью. Бренный труп домофона висит на металле, некогда хранивший покой жильцов. Антон парой прыжков подлетает под навес, хватает ручку двери, тянет на себя и ныряет в образовавшийся проход. Дверь с металлическим звоном захлопывается, расходясь эхом по некогда разрисованному подъезду.

Сирены держатся буквально пару минут, после чего затихают. За это время не было слышно ни одного выстрела, ни одного взрыва. Будто ложная тревога. Правым глазом Морозов выглядывает из подъезда, быстро анализируя происходящее. Ничего не поменялось: только какие-то бумажки разбросаны по улице, дороге, сугробам, лавкам. Будто кто-то сбросил сверху. Вражеская пропаганда и призыв сдаться, перейти на их сторону. Нечасто, но периодически самолёты сбрасывают на город не бомбы, а рекламу. Горожане используют её для розжига, круток сигарет и в роли туалетной бумаги.

Андрей, только заметив это, выбегает из подъезда и принимается собирать листы. Один, второй, третий, четвёртый. На одном он зачем-то останавливается, глаза скользят по тексту, читая содержимое.

"Уважаемые жители Города-шахты Туаден!

Вы долгое время боролись за свою свободу, считая нас врагами! Но вы должны понимать, что мы пришли к вам для вашего же блага — свержения тоталитарной диктатуры у власти! Свобода не под гнётом вашего президента, а только в составе нашего государства! Примыкайте к нам, сдайте город, и тогда никто больше не пострадает! Эта бумага — ваш билет на свободу, покажите его нашим солдатам, и они тут же всё поймут. Вас вывезут на волю, а за верную службу обеспечат удобным жильём и высоким уровнем проживания в новой свободной жизни! Присоединяйтесь к нам!"

Текст оканчивается так же резко, как и начался, а на заднем плане красуется вражеский флаг, поверх которого изображён герб. Руки охватил мандраж, пальцы инстинктивно сжались. Он уже захотел сложить лист к остальным, но на мгновение застыл на месте. Оглянулся по сторонам, будто ожидая подставы, и, убедившись в своем одиночестве, сунул билет в карман, после чего быстро покинул место происшествия.

***

Утро воскресенья выдалось не таким холодным, как вчерашнее, и не таким темным, как вся прошлая неделя. По плану выходной, а значит, на площадях будут раздавать припасы: хлеб, картофель, лук. Будь сегодня обычным днём, он бы отправился прямиком туда, но нет, не в этот раз. В руке была сжата вражеская листовка, под ногами вертелась родная земля. Его путь лежал к семнадцатому вражескому западному полку.

ДОСЬЕ 5 — УЧИТЕЛЬ

Сизое январское небо не подпускает раннее солнце к промёрзшей земле. Ночная непроглядная темень медленно уступает чуть менее мрачному утреннему полумраку. С трудом пробиваясь сквозь густые тучи, лучи света падают на брошенные дома Туадена, а холод морозит щёки, щиплет глаза, покрывает инеем ресницы, брови. Заледенелые пальцы прячутся в рукавах, карманах тонкой куртки, которая почти никак не защищает от всепоглощающего северного ветра, так и норовящего забрать как можно больше людей, как можно больше жизней.

Дамир идёт по холодному мёртвому городу, по слегка заснеженной улице. Это место — одна из центральных дорог, которая ещё хоть как-то обслуживается: чистится от мусора, пыли, снега. Тонкая ледяная корка как назло задорно хрустит под ногами, будто чьи-то кости ломаются под весом тонких протёртых до дыр подошв. Тротуарные сугробы стали для многих могилами: обнимая, укрывая собой уставших, усопших, словно нежная мать обнимает своего ребенка, но эти объятья холодны и смертельны. Местами снег доходит до колена или даже пояса, а нередко бывает, что и до локтя, от чего каждую зиму на неочищенных улицах образовывались узкие коридорчики для пешего прохода горожан на работу и домой. О других, побочных точках пути, помимо площадей и дворов с раздачей хлеба, и речи не идёт: зима на то и зима, чтобы сидеть в своих холодных домах, кучковаться под тёплыми одеждами в надежде пережить очередную морозную ночь.

Живот крутит от голода, сжирает сам себя. Дамир не ел с полудня четверга, а сегодня уже утро субботы. Да и то это была всего пара кусков хлеба с несъедобными примесями: опилками, травой, крапивой, что в основном то дают только ощущение сытости, позволяя не сойти с ума, чем настоящую энергию. Вчера на работе не было обеда, мол: "Недостаток запасов, ждём пополнения", а страдает от этих постоянных "недостатков" простой пролетариат, вынужденный поддерживать весь город. Тяжело оставаться продуктивным, когда так мало ешь.

Многие местные жители, что без сил падали прямо на дорогах и тротуарах, погребены под слоями снега. Возможно, прямо сейчас он идёт меж голодных, замёрзших мертвецов, даже не осознавая этого. Узнать это он сможет только весной, когда снег растает, отступит и замёрзшие трупы покажутся наверху. Вновь семьи будут хоронить своих мёртвых детей, а живые сыновья своих замёрзших отцов.

Ноги шуршат по ледяной корке, без сил на более сложные движения. Внезапно носок задевает торчащую из дороги плиту бетона, от чего учитель теряет равновесие и летит на пол, проходясь коленями и локтями по наждаку торчащих из асфальта камней: дерёт одежду, стирает тонкую кожу на суставах. Некоторая часть крови остаётся на льду, впитывается в гравий.

— Ахр, мать вашу… — без крика, шёпотом проговаривает себе под нос Дамир.

Попытка встать кончается неудачей. Камни вгрызаются в костлявую ладонь, приказывая отступить, сдаться. Мужчина разворачивается на спину, тяжело глотает воздух, пытаясь отдышаться. Мелкий снег неприятно моросит на лицо, попадая в глаза, залетая в нос, опускаясь в раскрытый рот. Дамир прикрывает веки и уста, глубоко вдыхает мороз ноздрями. Пара повторений, пока сердце не прекращает биться с бешеной скоростью, а кровь в висках успокаивается.

Взгляду открываются бескрайние дали тёмно-серого от свинцовых туч неба, что мелко-мелко укрывает утренний блокадный Туаден заботливым холодным покрывалом белого цвета. Разум мутнеет в попытке уснуть: картинка мешается в кашу цветов, образов и размытых пятен.

— Нет, не спать. Нельзя спать. Нельзя… — последнее слово растягивается в зевке.

Рука с трудом поднимается перед глазами. На фоне размытия на подушечках пальцев виднеются лёгкие следы от давления на камни. Дамир поворачивается на бок, вновь упирается ладонью, затем второй. Мандраж вновь прибивает кровь к белым предплечьям, наливая их розовым оттенком. Вторая попытка подняться сначала над землёй, а затем и на ноги. Он резко выпрямляется, замирает на месте, расставив руки в стороны. Нога вновь делает первый шаг, и учитель продолжает путь, впредь осторожнее.