ТУАДЕН: сборник Досье I

— Ох-ты-ж-ё! Ты чего пугаешь, рядовой?! — отдышался от страха, — Вольно, рядовой.

— Виноват, товарищ младший лейтенант, — Юноша убрал руку от головы и тупо уставился вперёд.

Младший лейтенант ещё секунду посмотрел на паренька, но перевёл взгляд на руль, положив на него руки, ощущая холодную кожу обшивки.

— Так, ну что, пацан, сегодня мы с тобой отвечаем за гастрономию наших людей, так? — говорит он так, будто разница между ними — всего семь лет. — Дело это опасное, могут напасть, так что гляди в оба и если что, сразу говори мне. Ясно?!

— Так точно! — выпалил Андрей.

— Вот и отлично, — он воткнул ключ в замок зажигания, провернул его направо, и с третьей попытки машина загудела.

Рулевое колесо затряслось, вибрируя, мурча как ласковый кот. Одна рука держится за руль, другая хватается за ручник, дёргает на себя и переключает коробку передач на задний ход. Игорь давит на газ, выезжая с парковочного места, проворачивает руль, меняет скорость на первую, выворачивает колёса обратно и подъезжает к шлагбауму. Встретившись с охраной взглядом, он получает немое разрешение на выезд. Заграждение поднимается, выпуская милиционеров. Те выезжают на дорогу и начинают путь.

По заснеженным тротуарам идут горожане, укутанные в старые лохмотья, готовясь к новому году. Сегодня умирать явно никто не собирается — настроение не то. Газель быстро движется к месту назначения, вроде бы без происшествий. Иногда приходится объезжать сугробы и оставленные машины со скрученными колёсами и разобранными кузовами, но в основном всё идёт гладко.

Подъезжая к перекрёстку, машина затормозила, оставляя следы покрышек на дороге. Путь перекрыт взрывной воронкой после недавнего обстрела: заряд приземлился именно в этом месте, перекрывая на несколько недель, а может, и месяцев, важную логистическую точку.

— Чёрт! — хлопнул Игорь по рулю. — Андрей, что там по картам, где ближайший объезд? Я тут давно не был.

— Ближайший объезд у нас… — тот развернул дорожную карту Туадена, разглядывая улицы. — Вот тут, — указывает пальцем объезд через соседний район.

— Чёрт, через Первомайский придётся ехать… — проговорил Игорь, почёсывая небритый подбородок.

Первомайский район славился своей криминальностью. Множество мелких банд и несколько крупных группировок бесчинствуют, явно не боясь хватки закона, что легко смогут захватить их и машину с провиантом, а их самих пустить в расход.

— Нет, не вариант. А что там, какие ещё есть объезды?

— Следующий ближайший только вот тут, — он показывает на длинный путь через несколько улиц, на который нужно потратить намного больше времени.

— Нет, это тоже не то. Поедем по этому пути — опоздаем минут на тридцать. Ах, к чёрту, прорвёмся! Едем через Первомайский!

— Но, товарищ младший лейтенант, вы уверены?

— Уверен, не уверен — пристегнись и держись покрепче, а если что — стреляй на поражение, если сможешь. Возможно, придётся пострелять.

Удивлённый Андрей закивал, застегнул ремень безопасности и приготовил пистолет Макарова. Они выезжают из Торгового района и въезжают в Первомайский. Прямо на границе атмосфера меняется кардинально: запустелые улицы с редкими прохожими, последствия массовых драк и перестрелок, следы кострищ прямо посреди дороги. Недовольные горожане зло смотрят на машину «Погон», жаждая вскрыть её и забрать всё, что внутри.

Внезапно слышен выстрел, и стекло водительской двери разбивается вдребезги. Осколки летят во все стороны, царапая лицо, руки, сбивая с толку. Игорь, зажмурившись от неожиданности, чуть не влетел в столб, но вовремя дёрнул руль и вернул машину на трассу. Андрей вжался в спинку кресла, явно не ожидая атаки.

Со всех сторон повалили люди с заводским и самодельным оружием.

— Чёрт! Держись! — кричит Игорь, петляя между мародёрами.

Он умело изворачивается, объезжает людей, предметы на дорогах. Впереди ещё один перекрёсток.

— Куда нам?! — кричит командир рядовому.

— Направо! — тут же отвечает тот.

Игорь со всей силы поворачивает руль в нужную сторону и прибавляет газу. Внезапно прямо на дорогу падает бетонный столб, закрывая проезд. Быстро среагировав и едва затормозив, он включает заднюю передачу и давит на газ. В это время бандиты начинают прыгать на машину — кабину, кузов, бампер. Один хватается за дверь водителя, хватает младшего лейтенанта за куртку и тянет на себя.

— Андрей! — кричит Игорь, не способный отпустить руль.

Парень моментально направляет пистолет прямо на захватчика и стреляет. Пуля пронизывает грудь. Пальцы разжимаются, и тело падает на дорогу.

Грузовик вновь выезжает на перекрёсток.

— Прямо, затем направо, направо, налево и дальше снова прямо! — выпалил Андрей, судорожно сверяя карту и дорогу.

— Понял тебя! — Игорь вдавил газ на полную, сбивая одного из них. Тот падает под колёса, и машина проезжает по нему, давя, как тюбик зубной пасты. Слышен влажный хруст костей и мышц, крик попавшего под автомобиль смешивается с рёвом двигателя и общим хаосом.

Они едут по дороге, удирая от преследующей их толпы, заворачивают по нужному маршруту. Игорь достает из кармана куртки служебную рацию, сжимает ее в руке, включает и подносит к губам.

— Внимание, младший лейтенант Соха запрашивает подмогу. Повторяю: младший лейтенант Соха запрашивает подмогу, приём.

— Так точно, товарищ младший лейтенант, — затрещал женский голос из рации. — Сообщите, где вы находитесь, приём?

— Да, мы находимся в Первомайском районе, по улице… — он прижал рацию к себе и обратился к Андрею. — Где мы сейчас?

— Моховская.

Игорь вновь говорит в рацию:

— Моховская улица. За нами толпа, была попытка захвата автомобиля. Мы постепенно сбегаем, но они всё ещё за нами. Приём!

— Вас поняла. Направляю к вам подмогу, конец связи.

— Отлично. Конец связи.

Увернувшись от очередного безумца, прыгнувшего на машину, Игорь круто повернул направо, и тут же в их стекло разбивается бутылка. По всей поверхности расплёскивается горючее и тут же вспыхивает.

— Тварь! — ругается Игорь.

Андрей от страха не может пошевелиться, сидит с напряжённым каменным лицом на месте, держась руками за ремень безопасности. Командир выглядывает из окна, чтобы нормально смотреть за дорогой. Ещё поворот, и толпа остаётся позади, бандиты на тротуарах редеют, впереди — финишная прямая.

Они выезжают на площадь, разгоняя гудком набежавших на площадь голодных горожан. Милиционеры выскакивают из горящей машины.

— Воды! Быстро, воды сюда! — во всё горло кричит рядовой.

Охающие и ахающие мужчины и женщины, ближайшие к машине, принялись закидывать стекло снегом, а тот таял и тушил огонь. Борьба холода и жара шла недолго, и вскоре пожар был остановлен, а хлеб спасён.

Игорь, наблюдающий за этой ситуацией со стороны, с пола, опустил голову на землю и, тяжело дыша, уставился на ясное декабрьское небо. Мелкие снежинки сыплются с редких облаков, медленно покрывая милиционера тонким слоем белой пелены.

— Чёрт, я точно буду просить повышение.

ДОСЬЕ 3 — ХИРУРГ

Ночь после рабочих суток всегда ощущается по-особенному, будто бы ты в совсем другом мире, где всё по-другому. Мрак в коридорах больничных отделений, стихающая буря за окном и медленное покраснение края небосвода на горизонте за горами, что скоро вновь осветит мёртвую землю.

Кабинет №13 — хирург Виктория Ежёва, немолодая женщина с русыми, черными в корнях волосами, венистыми руками, костлявыми, но крепкими пальцами, что инстинктивно сжимали скальпель. Тощее длинное лицо, на котором маячили черные, как шахты города, глаза с не менее темными синяками от недосыпа, стресса и усталости. Она бы могла сотни раз уволиться с тяжёлой, непосильной работы, но все никак не решалась написать заявление. Да и чем зарабатывать? Что делать в таком случае, если вся жизнь отдана делу Гиппократа? Штамповать оружие на заводах? Капать руду? Не так просто оставить помощь другим. Она не могла, только не сейчас, только не в это время.

В Туадене врачи особенно ценятся. Не только голод, но и болезни, ранения на телах терзают горожан, что загибаются в своих комнатах и квартирках без лечения, не в силах подняться и пойти в больницу. А больницы переполнены: люди заполняют все палаты, лежат вдоль стен коридоров, залов ожидания, кашляя, чихая и изрыгая кровь, погибая в очередях к разрывающимся от количества пациентов врачам. Иммунитет ослаб, а периодически вспыхивающие эпидемии убивают слабых, оставляя сильных. Доктора круглыми сутками находятся в больницах, живут там, чтобы только облегчить участь больных.

Особое внимание уделяется военнослужащим, что держат пост стражей города на границе. Не подпуская врага, они часто жертвуют собой и своим здоровьем, отдавая все силы делу удержания города. Нередко бывает, что посреди ночи притаскивают мужчин в камуфляже с пулями в груди, ножами в животах, вспоротыми брюхами, нашинкованных осколками гранат, без рук и ног. Нередко бывает, что не удается спасти их, вытянуть с того света, не дать провалиться в бездну мужчине неизвестному, и тогда приходится выкатывать накрытые простынями тела с бирками на больших пальцах.

Именно в одном из пограничных лазаретов и находился хирургический кабинет №13 — одно из немногих мест, где Ежёва могла уединиться наедине со своими мыслями и размышлениями, пока молодые медсестры, что ещё не успели сбежать, "обслуживают" раненых солдат в палатках госпиталя. Она редко выходила в люди, в основном покидая кабинет лишь по вызову или другому важному случаю, как, например, приезд проверки из центра. В основном ее работа заключалась в заполнении ненужных бумаг и подписании соглашений. Бухгалтеров совсем не осталось, и бумажную работу скидывают на простых рабочих, кои могут даже не понимать всей сути того, что там написано, оставляя свои закорючки в нужных бланках "ПОДПИСЬ", откладывая их в сторону и хватаясь за следующую бумаженцию. Такая работа медленно убивает, высасывает все соки из тел профессионалов медицины и их подмастерий, помощников и ассистентов. Вот и сейчас лучший хирург всего приграничья вместо заслуженного отдыха после тяжёлого рабочего дня сменила скальпель на перо, сквозь мутность в голове вчитывается в слова и предложения на страницах, пишет в свете тусклой свечи. Пальцы сами выводят кривым врачебным почерком буквы, что складываются в слова, а слова — в предложения.

Внезапно дверь медленно со скрипом открывается, и из полумрака коридора показывается силуэт со скрытым лицом, одетый в медицинский халат, с длинными темно-каштановыми волосами по грудь и теплым блеском очков в свете свечи. Опираясь на дверной косяк, двое маленьких огоньков в линзах-зеркалах сверлят взглядом напарницу-хирурга, подбирая слова для разговора.

— Слушай, Вик, пошли на перекур, а? — предлагает Настя.

— Да, сейчас, одну минуту-у… — протянула она последнюю букву, в быстром темпе дописывая предложение и ставя точку. Встаёт с кресла, идёт в сторону подруги. — Пошли.

Курево она потребляла в промышленных масштабах, особенно после начала тяжёлых времён. Часто она меняла свои пайки на пачки сигарет, брикеты сухого табака. Если не голод, так рак лёгких заберёт её, и она сама понимала это, ведь она врач, но поступить иначе, бросить уже не могла. Если в простые, спокойные дни она могла обойтись и без никотина, то вот после нелёгкой операции, когда пострадавший кричит от отсутствия анестезии, кровь хлещет ручьём, руки и ноги не слушаются, бьясь в судорожных конвульсиях, она вполне себе могла скурить несколько сигарет подряд за раз, дабы успокоить нервы, не дать себе сойти с ума.

При приближении скрытое в черноте лицо стало заметным: такое же худое, но короткое, с редкими чёрными веснушками на впалых щеках и около носа, редкими бровями и несколько кривым разрезом рта. Довольно молодая по современным меркам, двадцатипятилетняя девушка совсем растеряла свою молодость за последние шесть лет, да и сама взрослее своих годов, отчего разрешает себе наглость обращаться к старшей вдвое коллеге на «ты», да и сама Ежёва не была против.

В неловкой тишине идут по бессветному коридору, оглядываясь во мрак одного из немногих пустых коридоров лазарета. Гулкие шаги от больничной плитки из-под подошв обуви эхом резонируют от пола, стен, потолка, разносясь по длинной комнате. Извилистый путь ведёт их к лестнице на первый этаж, а вслед за ней и к выходу из здания.

Тут же холод сковывает тела в тонких медицинских халатах, что не защищают от минусовой температуры. Зубы начинают рефлекторно стучать друг о друга в инстинктивной судороге. Поёжившись, Анастасия достаёт из кармана папиросницу и угощает косяком товарищницу, и сама зажимает сигарету в губах. Хлопнув себя по карманам, та замирает.

— Чёрт, спички забыла, — говорит та, уже собираясь идти обратно в помещение.

— Да ничего, я поделюсь!

Хирург сует руку внутрь халата, к внутреннему карману, где базируется бензиновая зажигалка наподобие Zippo, но собранная самодельно уже в блокаде. Большой палец легко откидывает в сторону крышку и резким движением прокручивает податливое колёсико кресала. Искры высекаются из-под кремня и поджигают пропитанный маслом фитиль, наполняя воздух запахом горелого и согревая пальцы на зажигалке. Женщина подносит огонёк к лицу девушки, поджигая конец сигареты. Та сразу же вспыхивает, но быстро тухнет, оставляя лишь небольшое тление, что быстро движется по бумаге и прессованным листьям табака к губам медсестры. Вслед за подружеской вспыхивает и папироса Ежёвой.

Втягивая горький, жгущий язык, трахею и лёгкие дым, от чьего вкуса тянет плеваться, промыть рот и горло с мылом, он согревал вышедших без курток на безветренный предутренний мороз девушек, растекаясь по венам, артериям и капиллярам, пожирая альвеолы, выжигая бронхи. От вкуса наворачиваются бусины слёз на уголки глаз, что быстро покрываются ледяной коркой.

— Ах, хорошо-то как… — неловко попыталась начать разговор Настя.

— Да, и не поспоришь, — задумчиво ответила Виктория, — Кстати, не подскажешь, сколько времени?

— Да, одну минуту, — та подняла руку с наручными часами на запястье, чьи стрелки указывали на цифру 4 — двадцать минут пятого.

— Ох, смена кончилась ещё двадцать минут назад, а мы всё тут торчим.

— Ну я уже собиралась уходить, если честно.

— Ты-то да, а мне ещё надо работу закончить, иначе меня начальство убьёт. Тебе-то ещё ладно, молодая ещё, если что — с рук сойдёт, на дурость юную подумают, а я не молода, да и работаю тут уж третий десяток лет пошёл, с меня, если что, шкуру сдерут, если отлынивать буду.

Она вновь затянулась, вытягивая всю жизнь из окурка, но не бросая его наземь.

— Тут и не поспоришь… — меланхолично отвечает Настя и замолкает на пару секунд, после чего начинает по новой. — Знаешь, а ведь я никогда даже и не хотела становиться врачом.

— Да? А зачем тогда стала?

— Мама настояла, мол, «я лучше знаю, что тебе нужно». Война же на носу была, вот она и готовила меня ко всякому, будто знала, что всё вот так обернётся.

— А кем ты хотела стать?

— Художником. Но, как вы знаете: «Художник — от слова „худо“». Одними картинами себя не прокормишь, а все художники, писатели и музыканты — тунеядцы.

— Ну-ну. Может быть, она и права, время сейчас такое… нелёгкое.

— Нет, я всё понимаю, мне и здесь нормально, да и в глазах мамы я теперь «уважаемый человек», но… — девушка недовольно цокнула языком, — всё равно обидно как-то. Всегда мечтала покинуть этот город, вырваться в столицу, но всё так завернулось, что ни заехать, ни уехать.

— Сейчас всё, что творится вокруг, — против нас, но когда всё это кончится, то ты обязательно исполнишь то, что задумано. Рано или поздно, сейчас или потом, ты добьёшься этого, — взгляд устремлён на вращающуюся меж пальцев тлеющую сигарету, медленно испускающую дым. У неё никогда не получалось хорошо успокаивать людей, даже несмотря на долгое время работы с пациентами, которым постоянно нужна психологическая помощь, поддержка. Она часто бывает груба и прямолинейна, но старается меняться, становиться лучше и мягче в общении с окружающими.

— Да, но…

Не успела она договорить, как в далёких воротах госпиталя показался человек, вернее два: один несёт другого на плече. Оба одеты в белый камуфляж, первый хромает, волочит ногу по земле за собой, передвигаясь мелкими полушагами. По худому лицу течёт пот, стекает со лба по впалым щекам, собирается на бородке и крупными каплями слетает вниз, на снег. Зубы сжаты, губы застыли в немом оскале, брови напряжены, волосы растрепались, попадали на глаза, мешая видеть. Совсем чуть-чуть — и он сдастся, падёт на битую брусчатку, потеряв сознание. Второй же, на плече, уже успел потерять сознание. Отсюда лицо сложно увидеть: оно наклонено вниз, в тени, отчего черты — нос, глаза и рот — сливаются в одну кашу.

— Так, подруга, покурили и хватит, за работу, — Виктория бросает окурок на пол, топчет его ногою и быстрым шагом приближается к вошедшим. Настя так же бежит за начальницей, но та её быстро останавливает: — Подготовь каталку, надо будет его куда-то положить!

Анастасия резко остановилась, секунду обрабатывает информацию, резко оборачивается и бежит обратно к лазарету, дабы подготовить всё, что нужно. Ежова дважды подскакивает к мужчинам, быстро оценивая состояние: рукоять штык-ножа торчит меж рёбер, а из раны тонко течёт струйка алой крови, пропитывая одежду несущего. На плече красуется шеврон прапорщика.

— О боже, что произошло? Дайте я вам помогу.

— Его… ахр… ранили в ближнем бою. Штыком.

Они берут его под плечи и уже вместе легче тащат тяжёлого солдата. Настя выкатывает каталку на улицу и толкает по целым каменным плиткам, объезжая выступы и трещины. Девушка подкатывает и помогает уложить, и сразу готовится катить обратно.

— С этим я сама разберусь, ты лучше этому помоги, — Виктория кивнула на еле стоящего на ногах солдата, сама схватилась за каталку и потолкала её к входу.

Настя смотрит на военного. Тот качается в сторону, начинает падать, но его тут же подхватывает хрупкая девушка.

— Nein! Не падай! Тут недалеко осталось!

Она накидывает его на себя и медленно, волоча ноги по земле, тащит внутрь. Здесь же аккуратно бросает его на лавку для ожидания гостей, и тот сразу же заваливается на бок.

— Что, устал? Ну отдохни, а я пока тебя по-быстрому осмотрю на предмет тяжких ранений. Что тут у тебя…

Она замечает забинтованную ногу — левую, ту, которой он хромал.

— А ну-ка…

Она опускается на корточки, стягивает сапог и рассматривает голень. Всё это время ступня была не на своём месте, вывихнута, некогда упругий бинт растянулся, размотался, едва держался на ноге.

— Ох, чёрт… — она положила руки на худую ногу солдата и резким движением восстановила её целостность. Лицо военного на мгновение зажмурилось во сне от резкой боли, но спустя несколько секунд пришло в норму. Пальцы стали разматывать бинты и наматывать их по новой, дабы не тратить драгоценные запасы со склада.

— Настя! Быстро препараты сюда!

Взгляд резко перешёл с ног пострадавшего в сторону крика начальницы.

— Да, сейчас, иду! — она вновь переводит взгляд обратно, затягивает узел, кладёт ногу на место. — Извини, но мне нужно бежать. Отдохни пока тут.

Она поднялась с пола, хватая сумку-аптечку, и бежит по коридорам до нужной операционной.

***

Виктория с прапорщиком преодолевают жёсткий порог и въезжают в холл, едут по коридорам больницы, пролетая мимо лежащих на койках у стен пациентов, будя особенно чутких во сне. Они пролетают пару поворотов и резко тормозят у нужного кабинета. Виктория влетает в кабинет, тащит за собою прапорщика, паркует посреди комнаты, подтягивает столик с инструментами.

— Такс, посмотрим, что тут у нас, — она расстёгивает бронежилет и распахивает куртку. Бело-синяя тельняшка вся пропиталась алой кровью с правого бока, из которого торчит нож. Прикладывает ухо к груди: слабое сердцебиение, но вроде цело, а вот в правом лёгком влажный хрип, похоже, пробито. Снять тельняшку не получится, поэтому она берет ножницы и режет ее пополам, открывая доступ к голой коже. Вокруг лезвия собралась коричневая корка, застывшая на морозе.

— Настя! Быстро препараты сюда! — прокричала она, натягивая старую медицинскую маску на лицо и смывая табачный запах с рук водой из металлического таза. — И кровь сюда!

— Какая группа?! — прокричала она из коридора, забегая внутрь с сумкой-аптечкой.

— Я что, знаю, что ли?! Я его впервые вижу! Первую давай!

— У нас два пакета всего осталось!

— Я сказала — неси! — прикрикнула та, зачем-то хватаясь за скальпель, хотя он и не нужен. Голыми руками легко занести заразу, но...

— Да… хорошо!

Она бросила сумку на стол и побежала искать нужную кровь. Виктория мерит давление: сто на семьдесят и медленно падает. Тут же в помещение влетает девушка с пакетом и надписью «группа 1». Подбегает, вешает на установку, полощет руки.

— Итак, что делаем? — нервно спрашивает медсестра.

— Я буду тянуть, а ты зажимай. Марлю возьми.

Настя тут же схватилась за светлую чистую ткань, обхватила лезвие кругом. Твердая рука хирурга ложится на рукоять и медленно тянет, миллиметр за миллиметром, дабы не спровоцировать осложнения. Поначалу все идёт гладко: тонкие, почти незаметные струи текут по коже, стелются по белому покрытию каталки, но вот слегка резкое движение, и из раны начинает хлестать бурая в тусклом свете лампы кровь, обильно пропитывая марлю вокруг, покрывая пальцы молодой девушки.

— Дави-дави-дави! Сильнее! Второй слой давай! — прикрикивала на молодёжь врач.

Решив рискнуть, она собирается с мыслями, выдыхает и резким движением вынимает нож из раны, бросая его на стол. Кровь начинает идти пуще прежнего, но к усилиям Анастасии добавляются ещё и Виктории. Те давят, закрывая ранение. Из-за марли не видно всей серьезности, поэтому хирург пускает указательный и средний пальцы внутрь для тактильного осмотра.

— Вроде… помоги перевернуть его на бок!

Настя молча поворачивает его ранением к потолку, к свету, и теперь его можно лучше рассмотреть. Широкая щель пускает внутрь жёлтый блевотный свет потолочной лампы, освещая лишь слегка задетые по бокам ребра, порезанные мышцы и такой же широкий разрез на лёгком. Вдыхаемый воздух выходит через рану, надо скорее ее заштопать.

Хирург хватается за нитки с иголками, но внезапно прапор дёргается и хрипло кашляет, пытается крикнуть, но одного лёгкого слишком мало для этого.

— Сука. Настя, обезбол! И держи его!

— Секунду!

Она хватается за нужный препарат, вонзает в него иглу, набирает дозу и колет его в лёгкое через щель. На мгновение солдат замирает, хватая уходящий воздух ртом. Настя удерживает беспорядочно дёргающиеся руки и прижимает к койке, не давая судорогам мешать спасению жизни.

В это время Виктория уже всё подготовила, и как только напарница кончила с обезболивающим, начала быстро сшивать куски плоти изогнутой иголкой, протыкая ткани тонкой белой нитью: одна из последних хирургических, в следующий раз придётся пользоваться обычными.

Виток за витком, сантиметр за сантиметром, она движется от одного угла к противоположному, наконец закрывая рану. Слышны частые надрывистые вздохи мужчины, который в бреду борется со смертью.

— Тихо, тихо, дыши глубоко, спокойно, — нежно поглаживала она сухой рукой щеку солдата.

Большая часть работы сделана, следующие на очереди ткани и кожа, а с ними полегче. Пока сшивает, она спрашивает:

— Что там по давлению?

— Сейчас посмотрю… сто десять на семьдесят. Норма, стабильно.

— Отлично, отлично.

Последние движения — и кожа затягивается. В воздухе постепенно рассеивается запах крови, а металлический привкус на языке постепенно проходит.

— Вху-ух, бляха-муха, — протирает лоб тыльной стороной ладони Виктория, снимая с лица маску. — Будет жить. Настя, последи за ним, а я пойду подышу, потом тебя сменю.

— Да, хорошо, иди.

Она поворачивает прапора на спину, позволяя ему наконец расслабиться. Хирург покидает рабочее место и спиной опирается на холодную шершавую поверхность синей стены. Нос наполняет свежий запах пустого коридора. Руки покрыты чужой кровью по локоть. Пальцы, столь смело и крепко державшие нитку с иголкой, затряслись в жутком треморе. Кисть ныряет внутрь халата, достает зажигалку. Другая — во внешний карман, достает пачку сигарет, ещё с фильтрами. Папироса зажимается зубами и нервно жуётся, пока конец не поджигается и лёгкие не наполняются горьким ядовитым дымом. Наконец-то она не бухгалтер, а хирург.