ТУАДЕН: сборник Досье I

Тамерлан Спасский

ТУАДЕН: сборник Досье I

ДОСЬЕ 1 — СОЛДАТ

Был ветреный зимний вечер, почти ночь — двадцать второе декабря. Тонкий месяц и его звёзды-спутницы прятались за плотными снежными тучами, что сыпали хлопьями на границу Туадена — там, где кончались дома и начиналась немая, холодная война на удержание, где равнины уступали место горам. Окопы, траншеи, километры колючей проволоки, минные поля и растяжки от скалы до скалы. Солдаты днями, месяцами, годами держат оборону и пытаются продвигаться дальше, пересечь туаденский горный хребет, выбраться наружу, прорвать блокаду. Они немо несут свой пост, не давая противнику ни идти вперёд, ни отступать.

В одном из полевых окопов засел взвод под командованием прапорщика Николая П. Ж. с позывным «Винодел». Мужчина лет пятидесяти пяти, давно служит, прошёл не один бой с начала войны, отдаёт всего себя военному делу с самого совершеннолетия и до нынешнего года.

Поправляя лямки рюкзака, вояка хватается за уже родной автомат Калашникова, прошедший многое вместе с хозяином. Ледяной хваткой металл цепляется за огрубевшую от мозолей кожу, жжёт пальцы. Николай накидывает ремень оружия на плечо, натягивает перчатки, хлопает в ладоши, дабы разогнать кровь в кистях, пригнать тепло к еле гнувшимся пальцам. Без мобильности рук мало что можно сделать, особенно в попыхах боя, отчего приходится постоянно разминать их, дабы не умереть первым же делом, оттого, что, не смог нажать на курок.

Взгляд поднимается с рук на присутствующих. Каждый занимался чем-то своим: кто-то чистил оружие, как Шут, кто-то устроился у стенки окопа, покуривая самокрутку, как Якорь, ну а кто-то активно складывал всё необходимое в свои рюкзаки и подсумки, как Анна.

— Итак, разведотряд, ко мне!

Трое назначенных бойцов подняли головы на командира, повставали с мест, похватали рюкзаки и вещмешки, подошли к начальнику.

— Ну, погодка не лётная, конечно, можно было бы и другое время выбрать, но нам и не в Америку первым рейсом. Повторяю: мы только на разведку, ничего более, — он махнул рукой на северную часть кряжа: высокие лысоголовые горы-великаны возвышались над ничтожным городом и людьми внизу, будто не замечая их. — Не геройствовать, медали, дай бог, потом заработаете. Ведём себя тихо, не шумим. Если видим противника — в первую очередь пытаемся обойти или скрыться. Там их территория, они за шесть лет освоились явно не хуже нас, понаставили своих ловушек, патрулей и всей подобной хрени. Стрелять только в случае раскрытия. Лишняя шумиха нам не нужна, нас всего четверо против всех них, и дай бог там будет мелкий отряд из пары человек. Все всё поняли?

— Так точно, товарищ прапорщик, — ответил лысый солдат в белой каске с позывным Якорь: явно не менее боевой, чем Винодел. Он сильнее сжал оружие, хрустнул шеей, поправил флягу с алкоголем на поясе. Командир не был фанатом его увлечения, но пока оно не мешает службе — не жаловался.

— Не беспокойся, Колян, всё будет сделано по красоте, — активно жестикулируя, позволил себе нарушение субординации Шут, — Алексей Кизляков с козлиной бородкой, местный шутник и ещё довоенный друг Николая, один из немногих, что у него были.

Промолчала немногословная каштановолосая медсестра Аня Клим, добровольно вызвавшаяся помочь, чтобы в случае чего залатать бойцов прямо на поле боя. Её тонкие длинные пальцы умели зашивать даже самые страшные раны, а обширные знания позволяли быстро оценивать ситуацию и принимать верные решения.

— Ну, тогда за дело! — проговорил Винодел, вскидывая автомат.

— За дело! — остальные повторили жест.

Отряд выбирается из окопа, оглядывается, высматривает опасность. Ветер свистит в ушах, снег крупными комьями валит с неба, будто желая задержать сынов блокады, говоря: «нельзя вам туда, головы положите». Но они не обращали внимания — приказ есть приказ.

В такую погоду надо быть предельно внимательным: высматривать колючку из-под снега, обходить минные поля десятой дорогой, не попадаться в ловушки, перешагивать торчащие из-под земли корни и камни, дабы не свалиться со скал. Шут достаёт из кармана карту этой части границы с отметками.

— Товарищ прапорщик, вперёд по склону двести метров относительно безопасно, только проволока, а дальше широкий разброс мин. Можно, конечно, по деревьям попрыгать, как белки, но я бы не советовал. Там влево скала есть, на ней и кончаются, можно обогнуть.

— Понял тебя, — Николай учтиво кивнул головой, — тогда обойдём. Скажешь, как будем подходить.

— Сиюминутно, начальник.

Ноги разрезают снег, идут по безопасной тропе, обходя колючую проволоку, что так и норовит вцепиться в ноги, штанины, обувь, затянуть к себе, задушить, заколоть. Ветер постепенно усиливается, пытается обглодать тела разведчиков. Те, не сбавляя хода, молча продвигаются по лабиринту ловушек среди редких, постепенно густеющих деревьев. Подходят к началу склона, ступают в лес, будто переносясь в иной мир. Звуки вокруг почти стихают — лишь шум ветра сзади, там, где он не бьётся о стволы, разбиваясь на мелкие потоки. Здесь, в лесу, все звуки становились тише вдвойне, а то и втройне, сбиваясь о ели и сосны, доносясь до стреляного уха тихим шёпотом.

— Лёш, сколько там ещё? — спрашивает Якорь, делая глоток из фляги, запрокидывая голову назад.

— Э, ты чего там пьёшь?! А потом по врагу попасть не можешь! — не отвечая на вопрос, упрекнул алкоголика Шут, но всё-таки перевёл взгляд на карту. — Да вон, буквально пятьдесят метров.

— Тогда идём на обход, — заключил командир.

— А сколько там идти? — внезапно подала голос Аня.

— А-э… — мужчина поднёс карту почти вплотную. — Чёрт, не видно нифига. Семьдесят, где-то так. Ну как скалу увидим, так надо поворачивать.

— Отлично, не так много, — прохрипел Якорь, убирая флягу.

— Хватит лясы точить, а то до утра проболтаем. — Николай двинул в левую сторону, в обход. — Ветер усиливается, даже здесь скоро станет ощутимо. Если не успеем — придётся искать укрытие, или рыть самим.

— Привал? Отдых? О-о, это мы любим, — улыбался во все зубы Шут, шагая за лидером.

— Помалкивай, а то первым заставлю окоп копать, дурень!

— Всё-всё, молчу, — он театрально выставил руки вперёд, остужая пыл друга.

Семьдесят метров — не много, но когда в спину бьёт снежная буря, а под ногами сугробы по колено, путь растягивается на десятки минут, а то и часы. Отряд шёл около получаса, пока не достиг конца поля. Высокая чёрная глыба, этажа два с половиной точно, маяком торчала из пологого склона. Даже снежная маскировка не спасала её от заметности, даже наоборот, делала заметнее. Свернув направо, они продолжили путь по уже густому лесу, который, впрочем, от вьюги не спасал. Ветер совсем разыгрался.

— Винодел, если так продолжится, мы не дойдём. Может, переждём где-нибудь? — предложил Якорь.

— Ладно, тут с тобой согласен, — оборачивается на навигатора. — Где ближайшее укрытие?

— Тут, э-э, недалеко есть окоп, — вглядывался в карту Алексей. — То ли наш, то ли врага, но давно не использовался: информация с последней разведки. Чёрт, темно — глаз вырви, ничего не видно.

— Тогда идём к нему. Но осторожно: неизвестно, пользуются ли им сейчас и есть ли он вообще. Быть может, его засыпали давно.

Ускорив шаг, они приближались к убежищу.

— Мы уже почти на ме-е-е… — прокричал Алексей, падая вниз.

Прокувыркнувшись пару раз, матерясь на округу, Шут оказался на дне глубокого траншейного хода — того самого, который искали.

— Ты там как, живой? — нагнувшись, спросил Якорь.

— Да… чёрт, ногу подвернул! Или вывихнул! Сука, болит! Пальцев не чувствую!

— Это тебе за шуточки, ха-ха! — Якорь вновь сделал немалый глоток.

— Иди ты, алкаш! Не смешно! — попытался сесть, но застонал от ноющей боли.

— Дайте спуститься, — расталкивая соратников, Анна спустила ноги в окоп, спрыгнула и соскользнула по рыхлой земле к Кизлякову.

— Да нормально, Анют, не стоит…

— Не выделывайся! Дай сапог сниму! — она крепко, но аккуратно схватилась за голенище, расшнуровала, потянула ползунок боковой молнии вниз и стянула ботинок. Ступня была вывихнута, стояла неестественно.

— Да норма-а-а-й! — крикнул тот от резкой боли, когда Аня жёстко, но аккуратно схватилась за ногу и с таким же резким рывком вставила на место.

— Вот и нечего было выёживаться, — приговаривала Клим, перетягивая голень для фиксации. — Теперь всё нормально, теперь всё хорошо.

Следом за медиком спустился командир, а за ним — второй штурмовик, покачиваясь от перенесённого веса в правую сторону. Винодел осмотрел окоп: прошёл взад-вперёд, держа оружие наготове. Посреди окопа была небольшая землянка: крыша была выполнена из не тонких жердей, досок, веток, засыпана сверху землёй, а снег сделал остальное. Подошёл к висящей на входе тряпке-двери, прислушался. Тихо. Отодвинул её и резко направил автомат внутрь — никого. Пусто. На старом столе копилась пыль, стояла недоигранная партия в шашки. На земляной стене висела промокшая от сырости и снегов карта, у стен — что-то вроде соломенных лежанок, две, если быть точным. В стене дымоход для костра и брёвна рядом. Кто-то заготовил заранее, но, похоже, так и не вернулся, а возможно, ещё вернётся.

В обычную погоду дым заметят, но в такую метель он просто теряется на фоне общего хаоса природы.

Он вышел с другой стороны убежища и двинулся дальше. Траншея заворачивала за угол, где кончалась разбитыми временем, дождём и ветром грунтовыми ступенями, уходившими наверх. Кто-то вырыл их для удобного подъёма — высота была чуть выше человеческого роста, что неудобно и для стрельбы, и для передвижения. Окоп явно не боевой, не для обороны, скорее для скрытого наблюдения и передачи информации вглубь блокады. Оно и ясно — территория пока ещё принадлежит Туадену, и все предыдущие ловушки были их.

Убедившись, что никого нет, опустил оружие, с лёгкостью выдохнул.

— Всё чисто, — выглянул из землянки. — Давайте сюда, тут потеплее. Якорь, остаёшься на охране.

— Так точно, товарищ прапор, — снова глотнул из фляги.

— Хватит пить! Враг подойдёт, а ты по пьяни не заметишь, и что тогда?! Пустят нас на мясо!

— Виноват! — тот сразу же убрал флягу, понимая, что уже переходит черту дозволенного.

Достал пачку самокруток — сменил одну привычку на другую, будто пытаясь обмануть себя, что ничего не произошло. Оперся спиной о стену, скрестил ноги, зажал сигарету в зубах и закурил, вдыхая горький едкий дым, чувствуя, как лёгкие крошатся в чёрную пыль. Командир недовольно махнул рукой на коллегу и вернулся в землянку.

Шут уже был перебинтован, сидел на стуле у стола, шевелил пальцами ног, упрямо наблюдал за их движениями, будто боялся, что в любой момент они перестанут ему подчиняться. Перевёл взгляд на начальника — и оживился.

— Товарищ, как вам идея сыграть? — Он указал на шахматную доску. — Вернее, доиграть. Прежние игроки не закончили, может, мы закончим. Чур я за белых, у них шашек больше.

— Не время для игр. Отдыхайте, через пару часов продолжим, как Алёхе станет лучше.

— Да ты чего, прапор, я здоров! — Он растянул руки, будто ничего не произошло.

— Ага, — ввязалась Аня. — Ходить нормально не можешь, сразу стонешь. Куда тебе по сугробам ползать? Здоров он, — недовольно покачала головой.

— Отставить споры, мы не для этого собрались. — Командир опустился на колено перед кострищем, глянул на наручные часы. — Сейчас два ночи. В четыре выступаем.

Он сложил брёвна домиком, хлопнул по карманам — зажигалки нет.

— Чёрт… у кого есть спички или зажигалка?

Переглянулись, отрицательно покачали головами.

— Якорь, дай спичек для костра!

— У меня последние! — донёсся голос снаружи.

Алкоголик зашёл в землянку, протянул почти пустой коробок, где о стенки бились пара осиновых палочек с серой на конце. Николай молча взял, чиркнул одну из двух, кинул внутрь. Та потухла, не поджигая дерево.

— Чёрт, розжиг нужен!

Он резко выхватил сигарету из зубов товарища. Тот хотел возразить, но слова застряли. Командир рассыпал табак, поджёг второй спичкой, аккуратно поднёс к кучке, начал раздувать. Живое, хрупкое пламя постепенно поглощало дерево, становилось крепче, горячее, наполняя помещение теплом. Протянутые к огню руки закололи, загрубевшая кожа смягчилась.

— Ох, пошла жара! Так, Якорь, ты час дежуришь, потом — я. — Он снял часы и протянул товарищу. — Держи, у тебя же своих нет.

— Вас понял. — Якорь аккуратно взял часы указательным и большим пальцами, сунул в нагрудный карман, быстро обернулся и скрылся снаружи, в объятиях вьюги.

В воздухе повисла тишина — лишь треск брёвен в огне да завывание ветра над головой, будто крики душ усопших, не успокоившихся, так и не дошедших до внешней границы. Кто на мине подорвался, кто в капкане застрял, кто в колючке увяз, кого патруль застрелил. Внешняя граница настолько плотно усеяна вражескими преградами, что идти через неё — верное самоубийство. За шесть лет и множество погибших и пропавших без вести отрядов это стало очевидно. Без боя прорваться нельзя, но людей всё равно посылали на смерть. Кто-то шёл на врага, кто-то дезертировал и затерялся в городе, в горном кольце средь посёлков, кто-то сдавался, едва видел дуло вражеского автомата, переходил на вражескую сторону.

Сейчас по городу ходили слухи, что готовится вторая волна прорыва — уже более организованная и серьёзная. Глушители радио, ТВ и интернета препятствовали передаче информации наружу, сообщения по воздуху перехватывали, сбивали, но почему-то и с внешней стороны не было попыток разрезать кольцо — будто о городе забыли, забросили. Быть может, все уже считали город взятым — сообщений же не поступало. Нужно действовать самим. Пока противник не видел глазами беспилотников, по ночам к границе свозили технику, боеприпасы, собирали солдат и добровольцев. Такие отряды, как этот, периодически отправляли на разведку, чтобы составить грамотный план: то в горы по бокам, то к захваченному поселку городского типа Горный на выходе из туаденского кольца. Но какую информацию соберёшь зимой, в холод, когда всё зарыто в снег? Их будто не волновало, что узнать что-либо физически невозможно, если только не попасться в капкан, укрытый снегом.

Под внутренние размышления о политике, войне и блокаде, под треск пламени и свист вьюги, тяжёлые веки медленно опустились на глаза, скрывая оранжевый свет. Мысли путались, мутнели, переплетались в немыслимые паутины, пока сидящий на соломе Николай не провалился в сон.

Холод заползал в ноздри патрульного, наполнял лёгкие, сковывал движения. Вслушиваясь в шум ветра, Якорь пытался уловить вражеские шаги, голоса или выстрелы, но ничего не было. Местность казалась полностью заброшенной, но метель лишь усиливалась, будто желала прогнать городских обратно. Будь его воля, он бы давно сидел в штабе, покуривая очередную самокрутку и греясь у буржуйки вместе с другими парнями. Но он стоял здесь, выглядывая из-под земли в темноту мёртвого зимнего леса.

Среди шума ветра, треска веток и гнущихся стволов, на периферии сознания, краем уха он уловил отдалённый ритмичный хруст снега, повторяющийся с определённой периодичностью. На секунду застыл, потом нырнул вниз, прижался к стене. Встал на цыпочки, разгрёб перчатками снег на краю, всмотрелся в пустоту. Шаги. Определённо шаги. И иностранная речь. В черноте прорисовывались силуэты. Противник!

Он упал на пол, согнулся, прижал автомат, влетел в освещённое костром помещение. Алексей с перетянутой ногой и Анна играли в шашки, Николай дремал.

— Винодел, тревога! Туши костёр! — Он подбежал и затоптал огонь ногой, оставив тлеющие угли и пепел.

— Что такое? — вскочил сонный командир, схватился за оружие.

— Вражина! Не знаю сколько, но по звуку — двое, идут сюда.

— Чёрт! Значит, окоп не брошен!

— Враг? — подключился Алексей, снимая автомат с предохранителя. — Всего двое? Сейчас разберёмся, нас больше!

— Ага, только ты недееспособен, а Аня не боец. Якорь, занимаем оборону. Вы двое — там поворот, за угол и скройтесь.

— Какой «недееспособен»?! Я им сейчас нава-а-ай! — Попытался встать, но нога напомнила о себе.

— Я сказал — «быстро»! — Лицо стало серьёзной, злой гримасой, сверлящей взглядом Шута. — Аня, помоги этому клоуну!

Та метнулась к товарищу, подставила плечо и потащила Алексея практически на себе. Они вышли к повороту, к ступеням. Шут сел, готовясь к нападению.

— Ань, если что — вот карта, беги, — Он протянул ей бумагу и приставил приклад к плечу, глядя через целик.

— Но… — Девушка секунду поколебалась, взяла карту, сунула в карман, замерла у угла, наблюдая за военными.

Якорь и Винодел заняли позиции у стен, выглядывая из-за тканевой ширмы. Тишина. Внезапно свет фонаря упал вниз, прямо на ещё не засыпанные следы. Противник понял, что здесь были гости, а может — есть и сейчас. Раздались шаги над головой: кто-то шёл по крыше. Шаги приблизились ко входу и замерли. Секунда длилась вечность, в ушах стучало сердце, руки сжимали оружие.

Что-то приземлилось на землю с громким звуком. Пальцы нажали на спуск, паля в никуда, но враг оказался хитрее: при падении он сгруппировался, оказался на земле, ворвался внутрь, набросился на Якоря и полоснул ножом.

— Сука! — только и успел выдохнуть Якорь, получив нож в плечо, и тут же упал с перерезанным горлом.

— Тварь! — заорал Винодел и со всей силы ударил прикладом.

Попытался навести автомат, но получил ногой по руке, выбив оружие. Враг бросился на него с ножом, Николай подставил руку — лезвие с влажным звуком прошило кисть насквозь. Собственная кровь хлестнула на лицо, пропитала перчатку вокруг. Зарычав от боли, он выхватил свой нож и вспорол врагу живот. Кровь и внутренности хлынули из-под куртки, тот упал и затих в болевом шоке. Но в это время второй спрыгнул с другой стороны крыши.

— Командир, сзади! — крикнула Аня.

Николай обернулся, но враг уже пустил в девушку пулю. Та упала наземь с глухим звуком.

— Аня, нет! — завопил Шут, рванул к ней, оттащил за угол, зажал рану в груди тканью её же куртки.

Предупреждённый прапорщик прыгнул на отвлечённого врага и всадил нож в спину. Тот упал на колени, взвыл, развернулся и штыком автомата вгрызся под ребро Николаю.

— Подохни, тварь! — выдохнул раненый Винодел, вытащил нож и со всей силы всадил его в макушку, ломая череп, добивая мозг. Враг обмяк. Николай опустился на четвереньки, держась за бок — не в силах вытащить лезвие из тела.

Шут прижал ухо к груди девушки — тишина. Ещё тёплое сердце, пробитое свинцом, уже не билось.

— Анька, нет! Чёрт! Я же говорил — беги! — Он обессиленно ударил кулаком по земле, но быстро взял себя в руки, понимая, что сейчас времени скорбеть нет. Вытащил из кармана девушки карту, сжал. Встал на здоровую ногу, заковылял к начальнику. Тот лежал, хрипло дышал, кашляя кровью.

— Колян, ты как? — Шут опустился рядом с начальником, кладя ладонь на лопатку товарища. Рука командира легла на рукоятку ножа, но Алексей перехватил: — Не трогай, крови больше будет. Держись, Колян, я вытащу. Только не закрывай глаз, слышишь? Не спать, командир, тебе ещё нас!

Николай не отвечал, продолжая тяжело дышать. Мелкие капли крови на снегу постепенно скапливались в сначала небольшую лужу, а со временем в крупную. Снег вокруг начал пропитываться, приобретать бордовый оттенок. Подошедший ком к горлу со смачным влажным звуком вылетел кровавой рвотой прямо под себя, окрашивая подбородок и губы.

— Ох, чёрт… так, всё, поднимаемся.

Он перекинул руку командира себе через плечо, с трудом поднялся. Нога взорвалась болью, будто кость раздробили, но, стиснув зубы, он шагнул к промёрзшим ступеням, что норовили провалиться под весом двух бойцов в броне.

Ветер окутал их, пытался задержать. Снег бил в лицо, морозил кожу, конденсировал иней на бровях. Белая пелена метели скрывала путь, но Шут, неся раненого, ступал по глубоким сыпучим сугробам — вперёд, к своим.

ДОСЬЕ 2 — МИЛИЦИОНЕР

Зима долгого, тяжёлого тринадцатого года выдалась очень холодной, холоднее всех предыдущих за последнее трудное время, начиная с две тысячи седьмого года. Снег валит крупными хлопьями каждую ночь и день, наметая на улицы сугробы, ледяные горы, перекрывая дороги, тротуары, замораживая производство, шахтерские работы, мешая обороне сбивать бомбардировщики, ракеты, беспилотники.

Новый год уже совсем скоро, и полумертвый Туаден собирается отмечать так, как только может, несмотря на войну и блокаду. В тесных холодных коморках многоквартирных домов ютятся люди, наряжают старые ели, что чудом уцелели, не пошли на дрова, достают притаенные запасы еды и алкоголя, а «Погоны» — так называют милицию, армию и администрацию в народе, устраивают бесплатную раздачу чёрствого хлеба — по полкило на руки, что на двести граммов больше, чем в обычный день! Завтра снова будет голодно и холодно, завтра снова будут смерти и ранения, но пока народ не падает духом — город будет стоять, а чтобы народ не падал — его надо поддерживать всеми силами, как только можно.

Такой же политики придерживался и молодой милиционер участкового пункта №52 Сохов Игорь Владимирович, с созвучным позывным "Соха". Поступив на службу уже в двадцать лет, в свои двадцать четыре он уже успел добиться высоких результатов: за активную службу, всяческие отличия и подвиги был награждён погонами младшего лейтенанта с золотыми звездами на погонах: по одной на каждом плече. Его смелость и отвага помогали ему в борьбе с Флюгерами, бандами на улицах, маргиналами и другими врагами народа, стражей порядка, города и страны. Обгоняя всех соратников по службе, он перескакивал с одного звания на другое, пока не застрял на нынешнем.

В тот день он, вместе со своим товарищем рядовым Андреем Козленко, который стал для него почти братом, вызвался на раздачу продуктов для горожан. В назначенное время, в назначенном месте, в 13 часов на главной площади самого центрального из всех районов — «Шахты», они должны были быть с грузовой машиной хлеба, дабы радовать горожан и жителей города. Но до того места и времени ещё надо добраться, а это непросто. В последнее время бандиты совсем страх потеряли: выслеживают их безопасные маршруты, устраивают облавы и засады, захватывают автомобили милиции, заполненные провиантом, оставляя тем самым соотечественников без продуктов. За последние две недели было зафиксировано три успешных нападения, жители Туадена жалуются, что их оставляют без еды, а милиция ничего с этим сделать не может, потому что возить еду с охранным конвоем слишком дорого — бензин кончается, а по-другому никак не защитить. Остается уповать только на опыт и смекалку водителей.

Тяжёлые сапоги, черные, чистые кожаные ботинки стучали по разбитому временем асфальту старого милицейского участка. По углам периметра стояли патрульные, охраняя служебную технику. Это не танки или БТРы — они все на линии фронта. Здесь стояли старые милицейские машины: от советских «Волг», «Бобиков» и «Жигулей» до шведских «Вольво». Использовалось всё, что могло ездить. Что-то было отнято у горожан, что-то осталось с довоенных времён.

В руке звенели и вертелись ключи от древней «Газели» — одной из немногих грузовых машин милиции, полученной уже после начала блокады. Старенькая, но дико живучая, надёжная. Часто она выручала служивых: и пули на себя принимала, и от погони удирала. Чёрт знает, чего она настолько прочна, чуть ли не бессмертна, но пережить она собиралась и блокаду, и войну, и всех, кто служит в этом милицейском участке. Сам Игорь нередко пользовался ею, хотя и не так часто, как остальные. Вот и сегодня ему выпал шанс вновь почувствовать вибрацию руля на руках, резкость в поворотах и жёсткость сидений.

Игорь подходит к автомобилю, хлопает его по прогнившей металлической крыше, опускает ладонь на пластмассовую ручку и с трудом тянет на себя дверь. Петли проржавели, с трудом поддаваясь грубой силе, но по-иному не открыть. Быстро садится в тёплый, слегка даже душный салон, усаживается, стягивает фуражку, кладёт на приборную панель, не замечая окружающих.

— Здравия желаю, товарищ младший лейтенант! — послышалось справа.

Игорь резко дёрнулся от незамеченного им Андрея, сидящего рядом. Рука парня застыла у шапки в процессе отдачи чести. На тощем лице были открыты огромные, яркие зелёные глаза, а на каштановых волосах — милицейская ушанка. Семнадцатилетний парень, даже школу не окончивший, добровольцем поступил на службу и готов исполнять любые приказы. В его глазах старшие по званию товарищи, как Соха, были примером для подражания.