Фонарь в её руке

Эбби была вне себя от счастья. Очень неумело, но с каким-то врождённым чутьём она написала на ненужном кусочке холста небольшую группу деревьев.

— Я никогда не успокоюсь, пока не научусь делать это хорошо, — сказала она.

С тех пор по приглашению миссис Уитмен Эбби начала заниматься живописью вместе с ней. Когда могла — приезжала в город верхом. А когда другого способа не было, проходила две с половиной мили пешком по слякоти и грязи.

— Но всё-таки самые большие надежды подаёт твой голос, — сказала ей миссис Уитмен. — Жаль, я не могу помочь тебе и с этим. Когда приедет сестра мистера Уитмена, она сможет что-нибудь посоветовать. Она преподаёт пение в той семинарии, где я училась.

Когда сестра приехала и услышала Эбби, то пришла в восторг.

— Хорошо? Это гораздо больше, чем просто хорошо. Это великолепно. С таким голосом можно добиться очень многого. Когда-нибудь тебе обязательно надо поехать на Восток и брать уроки.

Но Эбби постеснялась сказать, что возможность поехать в Нью-Йорк учиться у неё уже есть. Похвала повлияла на её решение. Если её голос действительно настолько хорош, как говорит миссис Уитмен… И вот в тот апрельский день, когда генерал Ли капитулировал, Эбби Маккензи тоже капитулировала.

Она написала Эду Мэтьюзу, что согласна выйти за него замуж. Отправив письмо в город, Эбби пошла на свой старый травянистый пригорок среди лесной поляны — петь. Но пение не шло. Чего-то не хватало.

Мелодия звучала плоско, некрасиво — словно песня, из которой ушла душа. В последующие недели Эбби была беспокойна, нервна и немного печальна. Она убеждала себя, что причиной стало убийство Линкольна.

Отчасти так и было: всё поселение скорбело. Но Эбби знала, что не только трагическая смерть президента была причиной её состояния. В один из майских дней, когда гледичии стояли в цвету, она остановилась у дверей школы и смотрела, как поезд с востока с пронзительным грохотом пересекает недавно засеянные кукурузные поля дедушки Дила. Эбби вымыла доску.

Привела в порядок учительский стол. Заперла школу. И пошла домой. И вдруг увидела человека, идущего по дороге.

Эбби замерла. Сердце бешено колотилось — она ещё не была уверена, кто это. Весь мир вокруг превратился в прекрасную картину: солнечный свет,

голубое небо, цветущие гледичии, пчёлы среди цветов — живой, трепещущий весенний мир.

Навстречу ей шёл Уилл Дил. В синей солдатской форме. Эбби не могла отвести глаз от его лица. Он улыбался — немного вопросительно, чуть насмешливо, но за этой улыбкой было что-то бесконечно более нежное.

Уилл снял с плеча ранец. Раскрыл руки. И Эбби быстро, легко побежала к нему.

— Ох, Уилл… Не позволяй мне… Не позволяй мне это сделать…

Эбби почти истерически разрыдалась. Два года Эбби Маккензи не пролила ни одной слезы. А теперь плакала в объятиях Уилла Дила. Он крепко прижал её к себе и гладил рыжевато-каштановые волосы, отводя их от белого лба.

— Сделать что, Эбби-девочка?

В его голосе была одна нежность — и желание понять.

— Выйти замуж за Эда Мэтьюза.

Уилл резко прижал её ещё крепче. Поцеловал. Прижался лицом к её щеке, нежной, как лепестки майского цветка. И Эбби подумала о кораблях, которые возвращаются домой, в гавань.

— Ещё чего! Он мог купить мне замену на войну… но мою Эбби он купить не сможет.

— Я всё время боялась, Уилл.

Уилл продолжал гладить её волосы.

— Чего ты боялась, Эбби-девочка?

— Не знаю. Просто боялась.

— А со мной тебе не страшно?

— С тобой — нет, Уилл. Почему?

— Потому что я люблю тебя. А ты любишь меня.

— Да…

Вот почему. И мне больше не страшно.

— Жизни со мной не боишься, Эбби-девочка?

— С тобой я ничего не боюсь, Уилл.

— И всегда будешь меня любить?

— Всегда, Уилл.

В этой жизни и в следующей. Лучи послеполуденного солнца становились всё длиннее и ложились на поля. Цветы гледичий осыпались на дорогу. Пчёлы шумно забирались в самую глубину цветков.

Уилл и Эбби всё стояли там. Вся мелодия жизни наконец звучала в лад. И весь рай, которого они желали, был здесь — на дороге под гледичиями.

Глава VII

Они поженились зимой 1865 года, когда Эбби ещё не исполнилось девятнадцати, а Виллу было двадцать три. День выдался мягкий, почти тёплый — для этого времени года явление необычное.

— К перемене погоды, — говорили все.

Несколько мужчин даже сняли куртки и среди дня работали в одних рубашках — чтобы потом, спустя годы, рассказывать об этом удивительном зимнем дне. Мэгги Маккензи, Эбби и Мэри вынесли из бревенчатой хижины мебель, освобождая место для гостей. Двум детям Джанет поручили следить, чтобы куры не забирались на вынесенные вещи. Но ребятишки так увлеклись приготовлениями к праздничному столу, что ненадолго оставили свой пост, и старая курица тут же взлетела на высокий комод и снесла яйцо прямо в корзинку для рукоделия.

Эбби сшила себе два новых платья из ткани, присланной из Чикаго. Одно — винного цвета, из мериносовой шерсти, другое — из коричневой альпаки. Оба были сшиты по последней моде: пышные юбки поверх кринолинов и боковые драпировки. Особой гордостью Эбби была новая маленькая шляпка, похожая формой на маслёнку и украшенная бантами. К вечеру великого дня Эбби совсем разволновалась: нужно было успеть сделать ещё столько всего.

На плите в котле грелась вода, а наверх следовало принести деревянную лохань для купания. Надо было снять сливки с молока, чтобы смягчить ими кожу лица и рук. И Эбби чуть не забыла о муке, которую следовало подрумянить в печи, чтобы потом припудрить ею тело. Бэзилу теперь было пятнадцать. Он помог перенести горячую воду наверх по лестнице, где вместо ступеней были прибиты жерди, а затем взвалил деревянную лохань на крепкое молодое плечо и поднял её в чердачную комнату.

Несмотря на необычно тёплый день, наверху было прохладно для купания. Но Эбби была молода, здорова и к подобным неудобствам привыкла. Она надела батистовую сорочку и панталоны, затем тугой корсет, задерживая дыхание, пока не затянула его так, что двумя руками почти могла обхватить талию. За корсаж она спрятала маленький сетчатый мешочек с высушенными лепестками роз. От них исходил слабый, волнующий аромат давно минувших июней. Потом Эбби надела длинный складной кринолин с девятнадцатью обтянутыми белой тканью проволочными обручами.

Следом — три белые батистовые нижние юбки, накрахмаленные почти до фарфоровой жёсткости и отделанные оборками до колен. Эбби с матерью вручную подрубили семьдесят два ярда этих оборок. У бабушки Дил уже была швейная машина Хоу, но позволить себе такую вещь могла далеко не каждая семья. Наконец Эбби надела своё платье винного цвета, украшенное бесчисленными рядами складочек из той же ткани и боковыми драпировками. Она как раз поправляла волосы и вытягивала длинный локон на плечо, когда мать, тяжело дыша, стала медленно подниматься по лестнице.

Мама теперь старела. Ей было сорок семь — грузная, спокойная женщина. В проёме показалось её полное круглое лицо под белым чепцом, завязанным тесёмками под двойным подбородком. Эбби подошла и взяла мать за руку, чтобы та не упала. И тут увидела: в другой руке Мэгги держит тот самый сундучок, обтянутый телячьей шкурой.

После подъёма Мэгги несколько мгновений не могла отдышаться.

— Эбби, я хочу отдать тебе жемчуг. Веер я берегу для Мэри. Джанет получила брошь, ты ведь знаешь, а Белль — шаль. Белль всегда ужас как хотела эту шаль. А жемчуг будет твой. Пока он у тебя, с голоду не пропадёшь.

Она открыла маленький мохнатый сундучок, достала бархатную коробочку, а из неё — жемчужное ожерелье. Жемчужины заскользили между её короткими толстыми пальцами. Их мягкий кремовый блеск странно смотрелся в полной крестьянской руке.

— Они принадлежали матери Бэзила. Она была настоящая дама. После её смерти… Бэзил подарил их мне, когда мы ещё были богаты. Только не богатство принесло нам счастье. Сколько раз я ненавидела его… мечтала о маленьком доме где-нибудь… чтобы укрыться от ветра и дождя… и чтобы вещей было совсем немного…

Эбби взяла жемчуг, и в её карих глазах появились слёзы. На молодой крепкой ладони лежало ожерелье, отливая мягким кремовым светом. И снова Эбби вспомнила Изабель Андерс-Маккензи. Прикосновение к драгоценностям словно приближало её, вызывало образ прекрасной женщины с портрета в широкой золотой раме — женщины в ниспадающем бархатном платье, с длинным развевающимся плюмажем и тонкими пальцами, сужавшимися к кончикам.

Когда-нибудь Эбби станет такой же. Когда-нибудь и она будет прекрасной, изящной и богатой. Вся жизнь лежала перед ней. Всё будущее принадлежало ей.

А теперь в этом будущем был Вилл с его спокойными серыми глазами — Вилл Дил, похожий на тихую гавань. Эбби тихо запела:

Ах, прекрасна дама Ли,

Юна, весела, мила…

Она приложила жемчуг к платью винного цвета и посмотрелась в маленькое продолговатое зеркало.

Всех прекрасней в мире была

Чудесная дама Ли.

Потом повернулась к матери. Лицо её раскраснелось и стало удивительно нежным.

— Спасибо, мама… большое спасибо. Я сохраню его навсегда. Но к тёмному платью с высоким воротом… сегодня я всё-таки его не надену. Потом, когда мы с Виллом разбогатеем, буду носить. И, может быть, у нас…

Эбби смутилась и густо покраснела.

— Может быть, когда-нибудь у нас родится дочь, и она наденет его в день своей свадьбы… с белым атласным платьем… и всем, что к нему полагается…

Эбби прошла через тусклую чердачную комнату, а проволочные обручи её юбки подпрыгивали при каждом шаге. Она опустилась на колени возле материнского стула, и юбки легли вокруг неё огромным кругом. Эбби прижалась головой к матери.

— И потом, мама… ты ведь понимаешь? Когда идёшь за своим сердцем, жемчуг для счастья не нужен.

Мэгги понимала. Настало время спускаться. Эбби полезла вниз по лестнице спиной вперёд — иначе кринолин не позволил бы ей спуститься, сохранив хоть какое-то подобие приличия. Скрипачи уже играли «Девушку, которую я оставил».

Вилл был здесь — высокий, статный, красивый, в чёрном костюме, который сшила ему бабушка Дил. Дедушка Дил тоже был здесь — однорукий, с доброй смешинкой в ледяно-голубых глазах. И, конечно, шутил. Бабушка Дил сидела в чёрном чепце с чёрными тесёмками, завязанными под лицом, испещрённым тонкой сеткой бесчисленных морщин. Она нервничала, суетилась и ворчала.

Почему мужчины не отойдут подальше? Почему дверь не закрывают? Куда запропастился священник? Тысяча мелких тревог, словно тысяча мошек, не давали ей покоя.

Целые семьи приехали в хозяйственных повозках. Только Реджина Дил со своим женихом и доктор с миссис Мэтьюз прибыли в высоких экипажах. Когда доктор и его жена вошли, по комнате пробежал лёгкий шумок. Кто-то зашептался: правда ли, что молодой доктор Эд хотел жениться на Эбби? И вдруг все стихли.

— Поскольку мы собрались здесь пред лицом Господа…

Неожиданно Эбби захотелось остановить церемонию. В голове возникла та же странная мысль — будто мимо проносится ветер, который невозможно остановить. Время. Оно уходит.

Его нельзя удержать.

Остановись, Время, хотя бы на минуту. Дай мне понять, что за странная вещь сейчас со мной происходит.

— Берёшь ли ты эту женщину… в болезни… и в здравии… пока смерть…

Как странно сейчас говорить о смерти, когда впереди была жизнь.

— …этого мужчину… в законные мужья?..

— Да.

Но, Вилл… Вилл… кто ты? Знаю ли я тебя?

И вдруг Эбби Маккензи стала Эбби Дил. Скрипачи заиграли «Money Musk», потом «Turkey in the Straw». Начались танцы — сложные кадрили с множеством фигур. Дедушка Дил захотел выбрать себе партнёршу, но бабушка сказала, что в пятьдесят пять лет старому человеку глупо пускаться в пляс.

Зато Мэгги О’Коннер Маккензи танцевала. Одна. Легко, хотя и тяжело дыша, она вышла на середину комнаты под песню о далёкой Ирландии и тех днях, когда сердце было молодо. На длинных досках, положенных на козлы вместо столов, стояли бисквиты, жареные цыплята, пироги и сидр.

Потом снова танцевали. Тёмное серьёзное лицо Вилла Дила склонилось над раскрасневшимся лицом Эбби — нежным, словно кремовый лепесток. А на окне длинным рядом стояли любовные яблоки — красные, спелые помидоры.

Книга вторая. Навстречу прерии

Глава VIII

Вилл и Эбби отправились к дедушке Дилу в двухколёсной повозке, запряжённой старой белой кобылой. Ехали они так медленно, что на речной дороге их обогнали несколько экипажей: дедушка и бабушка Дил с Луизой в большой хозяйственной повозке, запряжённой парой отличных лошадей, а следом — Реджина Дил со своим женихом в новом высоком экипаже. Дедушка, проезжая мимо, засмеялся и отпустил несколько озорных шуточек, но бабушка тут же велела ему прекратить глупости и смотреть за дорогой.

В большом пятикомнатном бревенчатом доме Виллу и Эбби отвели переднюю спальню. В последующие недели Вилл занимался обычными фермерскими работами у отца, а Эбби с молодым усердием взялась за хозяйство. Ради Вилла она старалась терпеливо переносить мелочные придирки его матери. Но они изматывали её, словно вода, капля за каплей падающая на камень. Бабушка Дил была неисправимой ворчуньей и прирождённой пессимисткой. В самых обыкновенных явлениях природы она видела дурные предзнаменования.

Если собака ела траву, если птица залетала в дом, если луна показывалась из-за облака — значит, непременно должно было случиться что-нибудь ужасное. А сама жизнь, казалось, означала для неё только работу. От первого рассветного луча до последнего отблеска заката она трудилась по дому. И стоило закончить все дела, как бабушка тут же доставала коробку со сложными лоскутными блоками для одеял — «Роза Шарона», «Вифлеемская звезда», «Восходящее солнце» или «Бревенчатая хижина». К дедушке Дилу Эбби, напротив, испытывала одну только любовь.

Его простоватый янки-юмор всегда вызывал у неё звонкий смех, а культя вместо руки заставляла относиться к нему ещё нежнее. Глядя на супругов, Эбби удивлялась: как ему удаётся сохранять такую жизнерадостность? Он никогда не перечил жене, никогда по-настоящему с ней не спорил и не выходил из себя.

— Ну, мама, — говорил он, — неужели ты не видишь, что это смешно?

— Нет, не вижу, — огрызалась она. — И ты бы не видел, если бы перестал глупо шутить и занялся делом.

До настоящей ссоры дело никогда не доходило. Почувствовав её приближение, дедушка отправлялся в сарай, насвистывая по дороге. Да, отца Вилла Эбби любила больше, чем его мать. Примерно так же различалось её отношение к Луизе и Реджине. Луиза была деятельной, приятной и миролюбивой. Реджина — эгоистичной, любила затевать неприятности и всячески увиливала от работы.

Молодой фермер, который теперь ухаживал за Реджиной, первоначально приходил к Луизе. Эбби не знала подробностей, но была почти уверена, что Реджина весьма искусно устроила эту перемену. Всю весну Эбби, опасаясь, что семья сочтёт её недостаточно работящей, брала на себя даже больше домашних обязанностей, чем следовало. Она помогала вываривать кленовый сок в сахар, подметала, вытирала пыль, пекла, готовила и полностью взяла на себя заботу о курах. Луиза добросовестно работала вместе с ней.

А Реджина ускользала от обязанностей с ловкостью угря. И тут Эбби почувствовала себя нехорошо. Однажды она услышала ворчание бабушки:

— Она свою долю работы не делает. Я ведь говорила: слишком хорошо, чтобы долго продолжалось. С самого начала знала, что так и будет.

Голос дедушки прозвучал спокойно и терпеливо:

— Ну, мама, мне кажется, я понимаю, что с ней. Не хочешь же ты, чтобы она надорвалась?

— Надорвалась! Я восьмерых детей на свет родила. И что-то ни разу не видела, чтобы хоть кому-нибудь было дело, не надрываюсь ли я.

— Ну, мама, я бы так не говорил. Тяжело тебе было, это правда, но здоровье у тебя было крепкое, и я всегда находил тебе помощниц.

— Ага, целую ораву соседских девчонок, от которых пользы — на грош. Теперь, небось, ещё и за Эбби ухаживать мне придётся. Никому нет дела, помру я или нет.

Эбби услышала, как дедушка, насвистывая, отправился в сарай. А сама бросилась на кровать и расплакалась от обиды и неудовлетворённости. Всё сильнее ей хотелось собственного дома. Пусть он был бы не лучше того старого овечьего сарая, в котором она жила одно лето в детстве, — зато свой.

Вилл был добр к ней, внимателен и всё понимал. И всё-таки словно не замечал, насколько сильно Эбби мечтает о собственном доме. В январе 1867 года у неё родился ребёнок. Дороги занесло снегом, и доктор Мэтьюз приехал верхом, в енотовой шапке с хвостом, свисавшим по спине, а его седельные сумки были набиты хинином и каломелью.

Науке почти нечем было помочь природе. И природа обошлась с Эбби жестоко. Два дня и одну ночь она боролась с ней, словно Иаков с ангелом. А потом родила сына.

После пережитых мучений Эбби лежала, держа младенца на руке, и впервые почувствовала древнюю, как мир, силу материнской любви. Вся её прежняя любовь к жизни словно сосредоточилась теперь в одном существе — маленьком, мягком, беспомощном комочке. Мир романтики, учтивых мужчин и прекрасных дам вдруг стал казаться нереальным. Только Вилл и маленький сын теперь были достойны её мыслей.

Мальчика назвали Маккензи Дил. Но имя оказалось слишком длинным для такого крошечного человечка, и вскоре все стали называть его просто Мак. Вилл невероятно гордился сыном. Дедушка Дил и Луиза заходили посмотреть на него по нескольку раз в день. Реджина особого интереса не проявляла.

А бабушка Дил постоянно ворчала по поводу ухода за ребёнком. Почему Эбби не укутывает его ещё несколькими шалями? Почему позволяет солнцу так светить на кровать? И зачем задаёт доктору столько вопросов, когда он всё равно знает о младенцах меньше любой матери?

Когда Эбби оправилась, жизнь стала богаче, полнее. В её голосе появилась новая мягкость. Покачивая малыша в деревянном кресле-качалке с высокой спинкой, она напевала старые колыбельные, которые Мэгги О’Коннер привезла с заросших утёсником окрестностей Баллипорина. В течение года маленький Мак рос: сначала ползал, потом начал вставать возле стульев на толстенькие, неуверенные ножки.

А желание Эбби иметь собственный дом выросло до огромных размеров. Весной она снова заговорила об этом с Виллом.

— Знаешь, Вилл… — начала она немного застенчиво и нерешительно. — Как бы мне хотелось, чтобы у нас был свой дом. Твои родные…

Она опустила глаза, чтобы Вилл не заметил уклончивости.

— Они хорошо ко мне относятся, но мне так хочется иметь свой маленький дом. Он вовсе не должен быть таким большим… или хорошим…

К удивлению Эбби, Вилл ответил со сдерживаемой яростью:

— Думаешь, мне самому нравится? Я каждый день думаю, что делать. Кто я здесь? Наёмный работник у собственного отца. Так я никогда ничего не добьюсь. А теперь у нас ребёнок… Хорошо, что именно ты заговорила об этом. Всё решено. Мы уезжаем в Небраску и начнём жить самостоятельно.

— В Небраску?

Для Эбби это прозвучало почти как «в Южную Африку».

— Да. Здесь слишком много поселенцев. И пока я остаюсь поблизости, мне всегда придётся работать на отца. Это неправильно, Эбби. И ещё одно: наш мальчик не будет связан по рукам и ногам. Он сможет заниматься тем, чем захочет. Мы едем в Небраску — ты, я и маленький Мак.

— О нет, Вилл! Только не туда. Куда угодно поблизости, но не в такую даль. Вилл… моя мама… братья и сёстры… твои родные… все они здесь…

— Ты сможешь приезжать к ним, Эбби. Обещаю — когда захочешь. Там замечательные возможности. Это страна для бедного человека. Землю железной дороги можно купить почти за бесценок… можно арендовать школьные земли возле реки… или уйти ещё дальше на запад и получить участок по гомстеду.

— Там опасно, Вилл. Там индейцы.

— Индейцы есть и здесь. Вон целый лагерь возле озера Фишера.

— Но эти мирные… а там… Ох, Вилл…

— Четырнадцать лет прошло с тех пор, как правительство заключило с тамошними индейцами договор. Четырнадцать лет назад они отказались от прав на земли вдоль Миссури. Думаю, за столько лет поселения там уже всё вполне устроилось.

Вилл говорил твёрдо, упрямо, словно решение уже принято. Эбби испугалась того, куда идёт разговор, но намеренно старалась говорить спокойно.

— А ребёнок, Вилл? Мы должны думать о нём. Там не будет хороших школ… врачей…

— О нём-то я и думаю. Там, в новой стране, его ждёт большое будущее. Он станет фермером. Все Дилы всегда были людьми земли.

Отцы всегда склонны думать, будто сын принадлежит только им. Поэтому неудивительно, что Вилл Дил забыл одну вещь. Малыш был не только Дилом. Он был ещё и Маккензи.

Его мать держала голову так же, как Изабель Андерс-Маккензи на портрете в широкой золотой раме. В её волосах были те же золотисто-коричневые оттенки, что у прекрасной дамы. И её длинные тонкие пальцы так же изящно сужались к кончикам.

— Но, Вилл…

Никогда прежде Эбби не ощущала так сильно того странного чувства, будто её подхватывает и несёт ветер, который невозможно остановить. Время. Время, которое нельзя удержать.

— Вилл… а мой голос? Миссис Уитмен… Все считают, что я должна что-нибудь с ним сделать. И моя живопись, Вилл… Если мы уедем туда…

— Мы найдём тебе хороших учителей и там. Нет, Эбби, я давно всё обдумываю. Это мой шанс. Летом мы уезжаем. Я начну всё готовить. Армейских денег хватит на фургон, волов и землю. Скоро окончательно решу, покупать ли участок ближе к реке или уходить дальше и брать гомстед.

Итак, Вилл сказал, что едет на Запад. Эпоха женской свободы ещё не наступила. Муж Эбби Дил решил ехать в Небраску. Значит, Эбби должна была ехать вместе с ним.

В те времена всё было именно так просто. Начались приготовления. Эбби всё ещё возражала: Небраска слишком далеко, слишком дика.

— Она уже с марта прошлого года штат, — приводил Вилл очередной довод. — Для новой столицы даже выбрали место. Назвали её Линкольном. Странно подумать: старый приятель отца стал президентом, а теперь его именем ещё и город назвали.

Но Эбби думала не о недавно погибшем президенте.

— Да, только говорят, что место для этой столицы выбрали прямо в прерии и там всего две или три бревенчатые хижины.

Она относилась к юному штату далеко не с таким оптимизмом, как Вилл. А тот разыскивал любые хорошие новости, чтобы её приободрить. Однажды принёс газету из Омахи.

— И это ты называешь дикой страной? Посмотри, в Омахе всё уже почти как в настоящем городе. А мы будем не так уж далеко. Здесь написано: пятнадцать тысяч жителей. Настоящий город! Одиннадцать церквей, пять школ и пять банков. Вот ещё: «Операции с золотым песком, слитками, монетами и обменом». А у «Юнион Пасифик» почтовый маршрут идёт через всю страну до Ларами — два рейса ежедневно.

— А ты прочитай чуть дальше. Кое-что намеренно пропускаешь. Я сама видела эту газету, Вилл Дил.

Вилл рассмеялся:

— Ну хорошо: пять пивоварен и шестьдесят салунов. Не так уж плохо. И потом, там даже есть фабрика кринолинов.

— А мне до неё дела нет. Может, они вообще когда-нибудь выйдут из моды, хотя Реджина уверена, что никогда. Я бы не возражала. Выглядят они модно, но удобными их не назовёшь.

И всё это время Эбби собирала свои немногочисленные вещи, а Вилл готовил снаряжение для путешествия. Он собирался изготовить новое ярмо для волов и уже нарубил клёна, а для дуг приготовил гибкий гикори, когда матушка Маккензи отдала ему прочное ярмо, которым сама пользовалась четырнадцать лет назад во время переезда из Иллинойса. Вилл написал на нём имена своих волов — Ред и Болди, а посередине вывел: «Небраска, 1868».

После переписки со старым армейским товарищем Вилл купил землю, ни разу её не увидев. Покупкой он был доволен. Это была земля железнодорожной компании, и обошлась она ему в два доллара за акр. Неподалёку семья по фамилии Лутц, приехавшая из Мичигана, приобретала два участка по четверти секции.