Фонарь в её руке

Почему-то Эд Мэтьюз в своём городском охотничьем костюме испортил весь вечер. Когда лошадей уже запрягали и гости собирались разъезжаться, Эбби коснулась руки Вилла Дила.

— Это ведь была твоя маленькая олениха?

— Наверно.

Что-то подсказало Эбби сказать:

— Мне жаль, что именно он её застрелил.

Лицо Вилла снова потемнело.

— Да ну!.. Мне всё равно.

Но Эбби знала, что это неправда. Она знала: Виллу Дилу вовсе не всё равно. Два года спустя дедушку Дила избрали от округа в Генеральную ассамблею штата. До поселения доходили вести, что избиратели его любят и что там его прозвали «Старым Блэк-Хоком» и «острословом палаты».

Виллу Дилу теперь было восемнадцать. Пока отец отсутствовал, всю осень он возил грузы из Дюбьюка. Но с наступлением весны этим занялся старший брат, а Вилл взял на себя работу на ферме. Однажды Эбби проходила мимо поля. Вилл остановил упряжку, уселся на рукоять плуга и позвал её послушать письмо от отца. Начиналось оно словами: «Дорогой друг», а заканчивалось: «Твой любящий отец».

Дедушка писал, что надеется, Вилл без особого труда справляется с полевыми работами; что поговаривают о разделении двух округов; что жить здесь ужасно дорого — целых три доллара в неделю; что его сестра Харриет уехала дилижансом; что уже потянулись искатели золота к Пайкс-Пику и весной ожидается настоящий наплыв людей в золотые края. Эбби ужасно гордилась тем, что такой взрослый молодой человек, как Вилл Дил, читает свои письма тринадцатилетней девочке.

А всего через несколько недель старого друга дедушки Дила из Спрингфилда выдвинули кандидатом в президенты Соединённых Штатов. Вернувшись домой, дедушка сказал, что если бы кто-нибудь знал Эйба Линкольна так же хорошо, как он, то ни за что на свете не поверил бы, что того когда-нибудь выдвинут в президенты. Но всё же, добавил он, в его долговязой шкуре хватает здравого смысла. Всё лето повсюду только и слышались политические разговоры — о рабстве, сторонниках отделения Южных штатов и о том, чем закончатся осенние выборы.

Мужчины останавливали повозки прямо на речной дороге и разговаривали так долго, что предоставленные самим себе лошади понемногу забредали в лес и принимались щипать сочные папоротники. Бабушка Дил ругалась из-за этого всё лето. Эбби слышала, как она жаловалась: столько раз приходилось держать обед горячим, пока дедушка болтал с мужчинами возле городского магазина или на ступенях школы, что скоро она вообще перестанет для него готовить. Зимой разговоры стали ещё жарче.

Эбби понимала далеко не всё, однако в феврале, когда была образована Южная Конфедерация, даже она почувствовала: происходит что-то очень серьёзное. Но, слушая дедушку Дила, девочка была совершенно уверена, что в марте Эйб Линкольн займёт президентское кресло — и тогда всё непременно наладится. А времени на разговоры у дедушки теперь будет сколько угодно. Его старое ремесло перевозчика между Дюбьюком и поселением подходило к концу.

Медленно, но неуклонно железную дорогу Дюбьюк — Су-Сити прокладывали всё дальше на запад. В марте Авраам Линкольн вступил в должность. Но всё не наладилось. Двадцать семь дней спустя первый «железный конь» из Дюбьюка с победным свистом промчался через ферму Дилов и пошёл дальше, к Сидар-Фолс.

Работа старого перевозчика закончилась. Для поселения железная дорога пришла как нельзя вовремя: вскоре события остановят дальнейшее строительство, и Сидар-Фолс на четыре года останется западной конечной станцией линии. Эбби уже исполнилось четырнадцать. В один апрельский день, когда река стояла высоко, а у корней деревьев ещё лежали комья снега, она отправилась в лес искать первые весенние цветы — анемоны, «голландские штанишки», кандыки и первые бутоны майских цветов.

Выйдя на свою любимую поляну, Эбби поднялась на травянистый холмик. На неё снова нашло то знакомое желание выплеснуть чувства в песне. Белкам она, возможно, казалась самой обыкновенной девочкой в зелёном клетчатом ситцевом платье, с рыжевато-каштановыми локонами, убранными в сеточку. Но белки просто не умели смотреть как следует. Потому что Эбби прекрасно знала: на ней тёмное бархатное платье, складками ниспадающее к ногам; на шее — нитка жемчуга; в руке — шляпа с роскошным длинным плюмажем.

Она небрежно держала её своими длинными тонкими пальцами, сужавшимися к кончикам. На вершине холмика Эбби повернулась. Перед ней раскинулось море белых лиц. Обычному человеку могло бы показаться, что это всего лишь сплошная масса цветущей дикой сливы.

Публика зааплодировала ещё до того, как она начала петь. Несколько зрителей даже встали. Человек без волшебного зрения, пожалуй, решил бы, что ветер просто колышет цветущие ветви. Эбби поклонилась.

Улыбнулась. Подождала, пока зазвучит аккомпанемент. Пальцами коснулась жемчуга и ободряюще улыбнулась девушке за фисгармонией. И вдруг поняла, что эта девушка — талантливая сирота, которой она, Эбби, помогает пробиться в жизни.

От этой мысли стало легко и радостно. Она откинула голову и запела:

Ах, прекрасна дама Ли,

Юна, весела, мила,

Всех прекрасней в мире была

Чудесная дама Ли.

Для Эбби эта песня заключала в себе всё волшебство «Тысячи и одной ночи». Она распахивала дверь в заколдованный дворец. От неё словно веяло духами и пряностями. Она обещала все чудесные вещи, которые ждут впереди.

Много женихов к ней шло:

Было золото, земля…

Голос Эбби поднимался всё выше — чистый, сладкий и мелодичный:

Всё исполнить жизнь могла

Для прекрасной дамы Ли.

Сердце её готово было разорваться от любви к деревьям, небу и музыке.

Ах, прекрасна дама Ли,

Юна, весела, мила…

Где-то впереди словно мерцал свет. Он звал её. Маленький блуждающий огонёк сиял там, за поселением, за Большим лесом. О нём никто не знал.

Ни мама. Ни Мэри. Ни Белль. Он светил только для неё — для Эбби и других прекрасных дам.

Вся из грёз она была —

Чудесная дама Ли.

Песня смолкла. Эбби уже кланялась невидимой публике, когда услышала:

— Эбби!.. Эбби!.. Э-эбби-и!

Вдалеке звала Мэри. И плакала. Эбби выбежала с поляны, перебралась через жердевую изгородь и увидела сестру. Мэри шла к ней, плакала и продолжала звать:

— Эбби! Только что из Дюбьюка пришла весть: по форту Самтер открыли огонь.

Эбби схватила её за руки.

— Что?.. Что это значит, Мэри?

Мэри ответила едва слышным, хриплым шёпотом:

— Это значит… Дедушка Дил говорит, это значит война.

Глава V

Да, это означало войну. Джеймс ушёл по первому призыву, а молодой муж Белль записался в армию, даже не сказав ей заранее о своём решении. Эбби казалось, что она не вынесет, если увидит, как они уходят. Будто сама жизнь делала с ней что-то такое, чему она не могла противостоять. Ей всё время чудилось, что мимо неё дует ветер — ветер, который невозможно остановить. В материнской хижине Эбби стояла перед часами «Сет Томас» на полке и смотрела, как стрелки ползут над маленькой коричневой церковью, нарисованной на стеклянной дверце.

Остановись, Время, хотя бы на несколько минут, пока мы не успеем что-нибудь сделать с этой войной.

Но ветер продолжал дуть, стрелки часов — двигаться по кругу, а Джеймс, муж Белль и несколько соседских парней уже ушли воевать. В 1862 году, когда Линкольн призвал новых добровольцев, девятнадцатилетний Денни вступил в резервный отряд Сидар-Фолс — сотню крепких молодых мужчин. И Эбби снова пережила всю боль расставания, снова провожала брата и ненавидела войну. А потом она узнала, что бывает нечто ещё хуже, чем уйти на войну.

Не иметь возможности уйти. Так сказал ей Вилл Дил. Ему был двадцать один год. Он был здоров и силён — и должен был смотреть, как резервисты садятся в поезд, а сам оставаться дома. Ему было стыдно. Он мучился.

Но отец был одноруким, вдобавок заседал в Ассамблее; ферму вести было некому, а мать, Реджина и Луиза зависели от Вилла. Он не мог уйти. И странно было, что из всех людей в округе именно шестнадцатилетняя Эбби Маккензи стала той, кому Вилл Дил поверял свои мысли. А раз он доверился ей, Эбби тоже рассказала ему то, чего никогда прежде не говорила ни одной живой душе.

Однажды она станет кем-то большим. Она чувствовала это. Ей предстоит совершить что-то великое: петь перед огромными залами, писать прекрасные картины, которые будут висеть в рамах, сочинять книги.

— Знаешь, Вилл, я не хочу, чтобы надо мной смеялись… А ты, мне кажется, не станешь. Иногда мне вдруг так ясно чувствуется, что я действительно способна на всё это. Будто впереди меня в лесу горит какой-то свет — сияет, зовёт, а сам всё остаётся далеко. И когда я читаю стихи… или слышу музыку… или пою… он зовёт меня к себе… И у меня даже горло болит оттого, как сильно хочется сделать что-то великое.

Вилл не засмеялся. Только некоторое время странно смотрел на неё. И впервые заметил, что кожа у Эбби такая же нежно-белая, как лепестки майских цветов в Большом лесу; губы — густого красного цвета, глаза — тёмно-карие, а в копне вьющихся волос смешались оба оттенка — и красный, и коричневый. На следующий год Эд Мэтьюз, вернувшийся с Востока из колледжа, попал под призыв.

Доктор Мэтьюз разыскал Вилла прямо в поле, где тот косил пшеницу серповой косой, и предложил ему пятьсот долларов, если он пойдёт служить вместо Эда. Вилл вернулся домой, положил матери на колени мешочек с золотыми монетами и сказал:

— Я ухожу, мама. Этих денег хватит, чтобы нанять работников.

Уезжал он с новой станции железной дороги Дюбьюк — Су-Сити, в двух милях от отцовской фермы. Дедушка Дил был там — с тяжёлым сердцем, но всё равно шутил с парнями. Бабушка Дил тоже пришла, в своём чёрном чепце, завязанном под морщинистым лицом. Она ворчала, что Вилл уезжает, что вагон наверняка будет переполнен, и по своему обыкновению бранила всё вокруг. Почему люди не отойдут подальше?

Почему нельзя ехать завтра? Почему все так шумят? Мэгги О’Коннер Маккензи тоже была на станции — в белом чепце, завязанном под её полным спокойным лицом. И Эбби Маккензи была там — в узорчатом шерстяном платье поверх кринолина и маленькой плоской шляпке с цветами, надвинутой на лоб.

Господи, останови этот ветер, который проносится мимо. Ветер, уносящий Время. Останови стрелки часов, пока я не успею понять, должен ли Вилл Дил уходить на войну.

И тут произошло нечто неожиданное. Поезд уже собирался тронуться. Вокруг звучали прощальные слова, стояли шум, слёзы, суматоха. Вилл пожал единственную руку отца, поцеловал морщинистые щёки матери, попрощался с Реджиной и Луизой.

Потом протянул руку Эбби Маккензи… И вдруг вместо рукопожатия поцеловал её. А если из-за меньшего проигрывали сражения и рушились королевства, кто посмеет винить Эбби Маккензи за то, что в её собственном маленьком королевстве началась настоящая революция, пока она ехала домой со станции в хозяйственной повозке через прерию и по тёмной сырой речной дороге? Осенью 1864 года Эбби было семнадцать, и теперь она сама преподавала в местной школе.

Школа была уже новая — белая, с зелёными ставнями, — но стояла на том же месте, где заросли орешника спускались к речному берегу. Той осенью среди учеников остался всего один взрослый парень — безобидный несчастный, которого дедушка Дил называл «на три четверти умным». Остальные были «с Шерманом». А Шерман стоял под Атлантой.

Мысли Эбби всё время были с ними — с парнями в поношенной синей форме. С Джеймсом. С Денни. Со всеми бывшими школьными товарищами.

Пока дети монотонно тянули тексты из хрестоматий Макгаффи, корпели над арифметикой и выводили тесные строчки в прописях, она думала о солдатах.

Господи, верни их всех домой живыми. Пожалуйста, верни их… Джеймса, Денни и Вилла Дила.

У неё были и другие друзья, другие школьные товарищи. Но никто не казался ей таким сильным, достойным и чистым, как Вилл Дил. И никто так хорошо её не понимал. Всякий раз, когда Эбби хотелось, чтобы кто-нибудь её понял, она вспоминала Вилла — человека, который не смеялся над её мечтами, а принимал их всерьёз.

Эд Мэтьюз, заплативший за замену на военной службе, той осенью на несколько дней вернулся домой. Эд собирался стать врачом, как его отец. Несколько раз он останавливал лошадь у школьной двери и, перекинув поводья через руку, разговаривал с Эбби. Его внимание немного льстило ей.

Всё-таки приятно, когда из всех девушек округи молодой человек вроде Эда выделяет именно тебя. Эбби никак не могла решить, нравится он ей или нет. Вилл Дил Эда не любил. Никогда не любил. Но Вилл был предвзят.

А посмотреть на Эда было приятно: одевался он действительно великолепно. В костюме для верховой езды выглядел настоящим щёголем. Правда, про него ходили кое-какие слухи. Говорили, что иногда он выпивает и по вечерам ездит по одной боковой дороге, которой порядочные люди стараются избегать. Но, насколько знала Эбби, никто ничего не доказал.

Наверное, люди просто завидовали ему и тем возможностям, которые перед ним открывались. В одну октябрьскую пятницу, когда заросли орешника стали такими же бронзово-коричневыми, как волосы Эбби, а Большой лес вспыхнул багрянцем, медью и алым цветом, она закрыла школу и отправилась домой. Вдали по дороге, вдоль которой с северной стороны фермы Дилов желтели гледичии, ехал новый модный высокий экипаж доктора Мэтьюза. Эбби подумала, что, выйди она немного раньше, могла бы попросить доктора подвезти её.

Впрочем, ей было всё равно. Идти пешком было приятно. Кто мог поверить в такой тёплый осенний день, что где-то далеко на Юге грохочут пушки? Не доходя до дома, Эбби остановилась.

Неожиданно повернула, перелезла через жердевую ограду и пошла среди дубов к старой поляне, куда сквозь кружево листвы падало октябрьское солнце. Она не бывала здесь уже несколько лет. Тот самый травянистый холмик всё ещё возвышался между огромными деревьями. Эбби поднялась на него.

Снова повернулась к невидимому залу — к той неуловимой мечте, которая всегда жила внутри неё. Она уже почти смеялась над собственными детскими фантазиями. И всё же была совершенно серьёзна. Здесь, в лесном одиночестве, она развязала ленты и распустила густые рыжевато-каштановые волосы.

Расстегнула верхние пуговицы сиреневого платья с мелким цветочным узором и чуть спустила его с плеч, подвернув край. Рыже-бронзовые волосы с золотистыми бликами обрамляли её нежное белое лицо, а тёплые карие глаза были полуприкрыты. Эбби Маккензи откинула голову и запела:

Ах, прекрасна дама Ли,

Юна, весела, мила,

Всех прекрасней в мире была

Чудесная дама Ли.

Звуки поднимались вверх, словно птицы в брачном полёте. В них звучали желание и тоска по его исполнению.

Но однажды к ней пришёл

Юный рыцарь знатных кровей,

Сердце, руку просил у ней —

И любовь зажглась.

Мелодия пульсировала радостью жизни и её печалью, красотой мира и горем войны.

Но отвергла дама вновь,

Гордо не приняв любовь.

Он ушёл — и угасла кровь,

И склонилась дама…

Хрустнула ветка. И вместе с ней оборвалась нота. Эбби испуганно обернулась. Рядом стоял Эд Мэтьюз.

Его светлое лицо пылало. Эбби вскрикнула и, охваченная испугом и смущением, схватилась за ворот платья. Но Эд уже обнял её. Он целовал её полные красные губы, белую шею, прятал разгорячённое лицо в рыже-бронзовых волосах.

— Эбби… Эбби… кокетка ты моя!.. Ты чудесная… прекрасная. Я люблю тебя. Я и не знал… Я хочу тебя… Ты поедешь со мной… Ты выйдешь за меня… Я увезу тебя на Восток… в Нью-Йорк… Твой голос… Я даже не представлял… Ты будешь учиться у лучших преподавателей… Мне завтра надо возвращаться… Эбби… кокетка!.. А у нас осталась сегодняшняя ночь… эта ночь наша…

Поток его страстных слов словно увлёк её за собой. Эбби не могла ни думать, ни понимать, что происходит. Когда она наконец обрела голос, слова вырвались почти сами собой:

— Не надо, Эд. Не трогай меня. Ты не имеешь права. Не имеешь права.

Она пыталась застегнуть высокий ворот платья, отталкивала настойчивую руку Эда, торопливо собирала рыже-каштановые локоны. Его смех смущал и пугал её. Он был так уверен в себе. И в ней тоже.

Когда они подошли к хижине Маккензи, солнце уже садилось. Долгое время они стояли перед домом и разговаривали. Разгорячённое лицо Эда склонялось к Эбби.

— Мне кажется, что да, Эд… но я не уверена. Всё произошло так неожиданно… Когда ты вернёшься весной, тогда я уже буду знать точно.

— Ты просто играешь со мной. Ты и вправду кокетка.

— Нет, Эд… Я правда не уверена.

— Не уверена, хочешь ли выйти за меня?

Самооценку Эда Мэтьюза никак нельзя было назвать заниженной.

— Не уверена, хочешь ли поехать в Нью-Йорк… с таким голосом?

— О, Эд, если бы я поехала…

В эту минуту Эбби вдруг снова стала похожа на ребёнка — мечтательного и беззащитного.

— Я стала бы прекрасной дамой?

Насмешливость и самоуверенность Эда исчезли. Стихла и его горячность. Он наклонился и поцеловал красивую тонкую руку Эбби.

— Ты стала бы прекрасной дамой, — мягко сказал он.

Когда Эд ушёл, Мэри и матушка Маккензи тут же увели Эбби в дом и потребовали рассказать, что произошло. Эбби взяла с Мэри обещание никому не говорить. Та была так взволнована, что не могла закончить ни одной фразы:

— Эбби… ты… доктор Эд Мэтьюз… Нью-Йорк… твой голос… учителя в Нью-Йорке… а вдруг опера…

Матушка Маккензи серьёзно спросила:

— А ты его любишь, душа моя?

Эбби повернула к матери пылающее лицо и ухватилась за её полные плечи.

— Не знаю. Мама, скажи мне, что такое любовь?

— Этого, — ответила Мэгги О’Коннер Маккензи, — я тебе сказать не могу. И никто не сможет. Только сама поймёшь. Я вот поняла, когда пришло моё время. И ты поймёшь, Эбби. Сама.

Эбби поднялась в свою комнату на чердаке. Ей хотелось остаться одной. Любовь? Неужели это и есть любовь?

Возможность поехать в Нью-Йорк и учиться? Её голос… Новый мир… Мир учтивых джентльменов и прекрасных дам, шёлковых шалей, жемчужных ожерелий и длинных белых плюмажей.

Но в этом мире был и Эд Мэтьюз — с его не совсем твёрдым взглядом, тревожащим смехом и смутными неподтверждёнными слухами. Но ведь он любит её. Это несомненно. Или… не так уж несомненно?

Его поцелуи… Лицо Эбби снова вспыхнуло при одном воспоминании. Она подумала о Вилле Диле. О том дне два года назад, когда он уезжал на войну.

Вилл тоже её поцеловал. И вдруг Эбби отчаянно захотелось рассказать обо всём Виллу Дилу. Вилл помог бы ей разобраться в собственных чувствах. Помог бы понять, что такое любовь.

Из всех людей на свете именно Вилл понимал её лучше всех. Он был такой спокойный. Такой надёжный.

Господи, верни Вилла Дила домой живым и скорее — пусть он поможет мне понять.

Глава VI

Президентская кампания 1864 года была в самом разгаре. В городке проходили шествия, развевались знамёна, горели факелы, произносились длинные напыщенные речи. Генерал Шерман приближался к Атланте, а дедушка Дил приближался к генералу Шерману. Губернатор Кирквуд поручил ему отправиться в первую дивизию Пятнадцатого армейского корпуса генерала Логана, чтобы доставить в Айову голоса солдат этого штата.

Прошло много недель, прежде чем дедушка вернулся. Атланта пала. Связь с Севером была прервана: генерал Шерман начал свой изнурительный марш к морю. И вместе с марширующими колоннами ехал дедушка Дил — верхом на лошади, грива которой была такой же чёрной, как его собственная густая шевелюра.

Когда он наконец вернулся домой, то выглядел настоящим старым морским волком: через плечо на ремне висел мешок с бюллетенями, а в одной руке он нёс потёртый саквояж. В нём находилось жалованье, которое правительство передало многим солдатам из Айовы. В ту неделю Эбби, по обычаю сельских учителей, жила в доме Дилов, когда вернулся дедушка. Он с огромным удовольствием рассказывал семье о своих приключениях, а его льдисто-голубые глаза поблёскивали из-под густых бровей.

— Я всегда бросал старый саквояж на землю, — рассказывал он, беззвучно посмеиваясь, — да ещё пинал его ногой для верности, чтобы никто не подумал, будто там есть что-нибудь ценное. А внутри всё это время лежали две тысячи четыреста двадцать два доллара.

Эбби облизнула пересохшие губы.

— А вы… вы случайно не видели Уилла?

Смешинки исчезли. Да, дедушка видел Уилла. Более того, он старался держаться как можно ближе к роте B 31-го Айовского полка. Несколько раз, когда Уилл совсем выбивался из сил, дедушка пытался заставить его проехать верхом.

Несколько вечеров сидел вместе с ним у лагерного костра, пока солдаты пели, шутили и рассказывали истории, стараясь поддерживать друг друга.

— Дым от этих костров был такой густой и чёрный — смолистые сосновые дрова, — рассказывал дедушка. — Парни даже вроде как извинялись передо мной: мол, я всё-таки гость в походе. А я им отвечал, что чёрный дым моей наружности особенно повредить уже не может.

Через несколько минут он совершенно серьёзно сказал:

— Уилла поймали на воровстве.

— На воровстве?

Эбби словно пронзило. Они с бабушкой Дил испуганно посмотрели друг на друга.

— Да. На воровстве, — продолжал дедушка с мучительным выражением лица.

— Мой мальчик украл? — и без того тревожное лицо бабушки стало ещё тревожнее.

— Это было под Саванной. На человека выдавали по одному початку кукурузы. А у берега стояли транспорты с продовольствием для наших ребят, только войти в гавань они не могли, пока не пали укрепления. И тогда мой сын…

Голос его задрожал от притворного горя.

— Мой сын пошёл к загону…

Глаза уже начинали смеяться.

— …украл у армейских мулов два початка кукурузы и сварил их себе на ужин.

Бабушка рассердилась.

— Нечего меня так пугать! Всю жизнь только и делаешь, что шутишь.

— Ну полно, мать. Лучше смеяться, чем плакать. Может, Уилл теперь до конца своих дней будет мучиться угрызениями совести и слышать в ней рёв тех бедных, беспомощных, тощих, мышастых казённых мулов.

Когда Эбби собралась идти в школу, дедушка как бы невзначай вышел следом.

— Хорошо поговорили с Уиллом.

Он одним глазом покосился на колодезный журавль.

— Правда?

— Ага. Спрашивал, как поживают все в Айове.

— Правда?

— Ага. Потом особенно интересовался, как там все из Блэкхока.

— Правда?

— Ага. Потом, значит, спрашивал, как вообще поживают люди в наших местах.

— Правда?

— Ага. А потом уже отдельно спросил, как поживаешь ты.

— О… правда?

— Ага. Сказал мне… Если я правильно помню его точные слова: «Как там моя Эбби-девочка?»

Эбби пошла по покрытому ледяной коркой снегу, охваченная противоречивыми чувствами. За тугим корсажем платья лежало горячее письмо Эда Мэтьюза и вместе с ним — планы её будущей жизни. А в сердце жила память об одном-единственном поцелуе Уилла Дила. И эта память была сильнее всего остального.

Той осенью в растущий городок приехали новый священник с женой. Они были из Вермонта. Преподобный Эзра Уитмен держался величественно, был немного напыщен и склонен к учёности. Миссис Уитмен была утончённой, говорила мягко и окончила женскую семинарию.

Она очень заинтересовалась Эбби, и молодая учительница стала приезжать к ней в город. Оказалось, миссис Уитмен немного занималась живописью. В маленьком новом каркасном доме супругов висело несколько картин маслом, которые Эбби казались вершиной искусства, а на мольберте почти всегда стоял незаконченный холст. Краски завораживали девушку.

Ей отчаянно хотелось самой взять кисть. Наверное, глаза выдали это невысказанное желание, потому что однажды миссис Уитмен спросила:

— Не хочешь попробовать?