Фонарь в её руке

Волы, шедшие впереди, медленно и тяжеловесно перебрались на другой берег, то и дело останавливаясь со свойственной им невозмутимой бестолковостью. Когда они выбрались из воды, матушка Маккензи направила туда свою упряжку. На подъёме одна из лошадей споткнулась и навалилась на соседнюю. Что-то заскрипело. Лошади попятились. Раздались крики. Повозка накренилась. Один мешок муки медленно пополз вниз. За ним второй. Потом третий.

Все восемь мешков, напирая друг на друга, один за другим соскользнули в воду — словно толстые, неповоротливые старики, которым ужасно не хотелось мочить ноги. Мэгги Маккензи уже стояла в воде и удерживала лошадей под уздцы. Джеймс прибежал от своей повозки и помогал навести порядок после катастрофы. И тут кто-то возбуждённо закричал:

— Постель! Смотрите, постель!

Две огромные подушки величественно поплыли вниз по течению, словно гуси, когда-то отдавшие им свои перья, вдруг снова ожили.

— Ох! Ох!

Мать в отчаянии заломила руки. Восемь мешков муки и две подушки были целым состоянием. Эбби, Денни и маленький Бэзил с возбуждённым смехом побежали вдоль берега вслед за уплывающими подушками. Тем временем Джеймс и Белль вошли в воду и стали вытаскивать мешки. Для матери случившееся казалось бедствием, которое невозможно вынести.

— Ох! «Вот доберусь я туда, — сказала Мэгги О’Коннер Маккензи, — так уж, верно, никогда больше с этого места не сдвинусь».

И действительно не сдвинулась. Много лет спустя она умерла всего в четверти мили от того места, где впервые сошла с повозки. Когда вытащили последний мешок, вся семья с мрачными предчувствиями окружила Джеймса. Он развязал один из мешков, чтобы посмотреть, что стало с мукой. Казалось, от результата зависит всё их будущее.

К величайшему облегчению оказалось, что промок лишь тонкий наружный слой муки, превратившийся в клейкую массу. Под жарким, уже высоко поднявшимся солнцем он быстро подсохнет и образует корку, которая сохранит драгоценное содержимое мешков невредимым. Несмотря на задержку, к середине дня семья добралась до поселения на реке Сидар и остановилась возле бревенчатой хижины Тома Грейвса — человека, ради которого старшая сестра Джанет когда-то приехала сюда и вышла за него замуж. Услышав скрип повозок, Джанет поспешила им навстречу по заросшей травой тропинке.

На руках она держала трёхнедельного младенца. Малыш оказался для всей родни неожиданностью: он появился на свет уже после того, как семья отправилась на запад. Мэгги О’Коннер Маккензи, охая, причитая и поправляя пелёнки, принялась знакомиться со своим первым внуком.

— Ну и большой же он у тебя! Как всё прошло? Спокойный? Доктор был или соседка помогала?

Джанет отвечала на вопросы ещё до того, как мать успевала их закончить. Да, доктор был — доктор Мэтьюз из городка. Сидар-Фолс, оказывается, уже довольно значительное место. Там имелись лесопилка, гостиница, магазин, с десяток бревенчатых домов и несколько каркасных. А на школе висел единственный во всём штате колокол на башне. За услуги доктора Том должен был привезти воз дров для печи в его кабинете. У доктора был двухкомнатный дом — наполовину бревенчатый, наполовину каркасный.

Позади тяжело сопели и фыркали волы. В воздухе пахло свежей древесной щепой. Лес за хижиной казался густым и непроходимым там, куда не проникали короткие стрелы солнечных лучей. И тут из леса появился сам Том Грейвс. На плече он нёс топор — словно знак той борьбы, которую здесь приходилось вести человеку.

— Вот моя мама, Том. Это Белль, а это Мэри. Вон тот мальчик — Джеймс, этот — Денни, а вот маленький Бэзил. А там, с рыжевато-каштановыми волосами, Эбби… про неё мы чуть не забыли.

Все хотели сказать столько всего и непременно одновременно.

— Мы уже приготовили для тебя жильё, мама. Раньше это был овечий сарай дедушки Дила. Дилы живут здесь уже три года, но теперь перебрались дальше в прерию, в большой хороший бревенчатый дом. Можешь пожить здесь, пока не построите собственную хижину. Мы всё вычистили и повесили на проём толстое одеяло. А если начнётся буря, переберётесь к нам.

Итак, Мэгги О’Коннер Маккензи, некогда жившая в большом городском доме в Абердине и двух шотландских загородных поместьях, теперь предстояло спать в овечьем сарае. Все взялись помогать устраиваться. Из повозок вынесли ореховые кровати и постельные принадлежности, высокий комод. Затащили внутрь тяжёлые громоздкие ружья, пороховницу и стулья с плетёными сиденьями.

Мэгги Маккензи принесла старинный утюг, внутрь которого через железную дверцу закладывали раскалённые угли гикори. Потом подвесила железную лампу на животном жире с домотканым фитилём, свисавшим через край, словно язык из кривого рта. Если бы она могла предвидеть, что полвека спустя две её внучки — миссис Харрисон Сканнелл Роудс и миссис Фредерик Гамильтон Бейкер — развернут вежливую, но ожесточённую кампанию за право поставить эту старую лампу в своей солнечной гостиной, она наверняка расхохоталась бы так, что затряслись бы её полные бока.

Теперь из повозок вынесли всё. Всё, кроме одной вещи. Эбби стояла на заросшей травой тропинке перед старым овечьим сараем и ждала именно её. В накрахмаленном платье до щиколоток, с уложенными вокруг головы и убранными в сеточку рыжевато-каштановыми волосами она застыла в напряжённом ожидании. Казалось, из мрамора можно было бы высечь её статую и назвать её «Ожидание».

— Дай мне! Дай мне! — закричала она, когда мать стала вытаскивать из-под сиденья повозки обтянутый телячьей шкурой сундучок.

— Только неси осторожно.

Эбби не нужно было напоминать об осторожности. С радостным чувством — ведь хотя бы на несколько минут сокровище принадлежало ей — она обхватила руками его мохнатые бока. На крышке шляпками гвоздей были выложены инициалы: «М. О’К.». Внутри сундучка хранились принадлежности иной жизни. В его обтянутых шкурой стенках был заключён целый мир — совершенно непохожий на тот, что окружал Эбби сейчас.

Для неё эти вещи были символами будущего. Того будущего, в котором она когда-нибудь будет жить. Она опустилась на колени прямо на земляной пол, пахнувший сырой землёй, и задвинула маленький сундук в дальний тёмный угол под материнской кроватью. С любовью, почти неохотно, Эбби разжала руки.

На несколько мгновений перед ней возникло её будущее. Рыжевато-каштановые волосы падают локонами. На плечах лежит белая шёлковая шаль с розами по углам, её складки скреплены брошью с лиловыми камнями. На шее — нитка жемчуга. Длинными белыми пальцами, сужающимися к кончикам, она обмахивается веером с драгоценными камнями. Звучит тихая музыка. Она выходит на высокую сцену.

Сейчас она будет петь. Прекрасные дамы и учтивые джентльмены аплодируют. Некоторые даже встают. Эбби улыбается им и взмахивает драгоценным веером…

— Эбби… Эбби… где ты?

В одно мгновение роскошное видение исчезло. Эбби снова оказалась в обыденном мире. Снаружи кто-то громко звал её.

— Эбби!..

Теперь в голосах слышался страх. Она попятилась из-под кровати и выбралась наружу.

— Эбби… Эбби!..

К ней бежали Денни и Мэри. Лица у обоих были белыми от испуга.

— Индейцы идут! Тут прискакал человек и сказал, что индейцы идут вниз по реке!

Эбби тут же снова полезла под кровать и вытащила оттуда мохнатый сундучок. Она, Эбби Маккензи, ни за что не собиралась отдавать никаким диким язычникам единственную настоящую, осязаемую нить, связывавшую её с прекрасной дамой.

Глава III

Среди общей спешки, суматохи и страха Эбби поняла только одно: всем надо снова садиться в повозки и «ехать к дедушке Дилу», где бы тот ни жил. В повозки побросали всё, что можно было быстро унести. Джанет завернула свежий хлеб и поднявшиеся пончики в домотканую скатерть. Том привязал старую Уайти к задку своей повозки, а её новорождённого телёнка устроил с краю кузова так, чтобы корова могла его видеть и не мычала вслед. Эбби прижимала к себе мохнатый сундучок, словно защищая его.

Маленький караван тяжело двинулся по дороге вдоль реки. Они ехали через тёмный лес, по влажной пружинистой листве, мимо зарослей сумаха и орешника. Сердца колотились от тревоги, тела были напряжены от страха, и за каждым деревом мог скрываться индеец. Из прохладной тени речной дороги на горячую плоскую прерию они выехали так внезапно, словно распахнули дверь в ярко освещённую раскалённую комнату.

Около двух миль повозки шли по едва заметной тропе через прерию, затем снова показался лес, а в нём — самый большой дом во всём поселении: просторное бревенчатое строение, которое после однокомнатной хижины Тома Грейвса и овечьего сарая показалось Эбби настоящим дворцом. У бревенчатой конюшни под соломенной крышей уже стояли другие конные и воловьи упряжки. Семьи торопливо несли в дом копчёные окорока, хлеб и самые ценные вещи. Недалеко от задней двери большого дома Эбби, всё ещё держа сундучок, остановилась.

Мальчик лет двенадцати или тринадцати гладил гладкую, подрагивающую голову молоденькой оленихи, привязанной к дереву ремешком за шею. Рядом нервно бранилась маленькая строгая женщина в чёрном ситцевом платье и чёрном сетчатом чепце, завязанном под острым подбородком.

— Нет, Вилли, нельзя. И не проси. Мало мне того, что сюда со всей округи весь этот люд набежал, всё затоптал да ещё своё добро натащил.

— Но, мама, — взмолился мальчик, — я буду держать её отдельно. Отведу наверх, на чердак.

— Нет, Вилли Дил. Не позволю.

Тут из дома вышел крупный, могучий мужчина. У него была только одна рука; пустой левый рукав был приколот к боку куртки. Густая жёсткая чёрная шевелюра и такая же жёсткая борода придавали ему неопрятный вид. Но глаза были голубые, добрые и смеющиеся — в них была спокойная ясность голубого льда, но не было его холода. Он положил единственную руку на тёмную голову мальчика и тихо сказал:

— Лучше отпусти её, сынок. Она сама о себе позаботится. Да и по справедливости ей надо дать свободу.

Не сказав ни слова, мальчик перерезал ремешок на шее оленёнка. Едва он успел ослабить остаток ремня, как животное легко и грациозно метнулось прочь и исчезло в зарослях орешника. Позже, уже в большом бревенчатом доме, где всё ещё царила суматоха, Эбби разыскала темноволосого мальчика.

— Как ты думаешь, она когда-нибудь вернётся? — робко спросила она.

— Кто?

— Твоя маленькая олениха.

— Не-а… Никогда.

Мальчик отвернулся. У Эбби сердце будто разрывалось от жалости к нему. Опять это слово — никогда. Самое грустное слово на свете. От него у неё сжималось горло.

Вилли Дил никогда, никогда больше не увидит свою маленькую олениху. Не поворачивая головы, мальчик напряжённо сказал:

— Я сам её нашёл… и сам выкормил.

Эбби осторожно протянула руку и коснулась его плеча.

— Мне очень жаль.

В её голосе звучало такое искреннее сочувствие, что мальчик резко вскинул красивую тёмную голову.

— Да ну… Мне всё равно.

Но Эбби знала, что это неправда. Она знала, что ему вовсе не всё равно. Пожалуй, не самое подходящее время описывать дедушку и бабушку Дил, когда сообщают, что вниз по реке Шелл-Рок движется отряд враждебно настроенных индейцев. Но пока они ещё не появились, стоит немного рассказать о Гидеоне Диле и его жене.

Им обоим ещё не было пятидесяти. Их младшей дочери, Реджине, исполнилось всего девять. Но старшие дети уже разъехались по округе и успели подарить им нескольких внуков, поэтому, чтобы отличать их от других, более молодых Дилов, их рано начали называть дедушкой и бабушкой. Для остальных поселенцев дедушка Дил казался таким же надёжным, как местные гикори, среди которых он расчистил место под свой дом.

Он был и фермером, и перевозчиком. Двое взрослых сыновей работали на хозяйстве, а сам он водил упряжку из шести волов по длинной дороге до Дюбьюком и обратно, доставляя грузы всему поселению. Этим он и прославился — наряду со своим острым языком и неиссякаемым юмором. Но чтобы по-настоящему оценить шутки дедушки Дила, надо было знать бабушку. Она служила тем фоном, на котором его насмешливые замечания особенно хорошо выделялись.

Маленькая, сухонькая, беспокойная, деятельная и совершенно лишённая чувства юмора женщина не терпела пустой траты времени на шутки. Дедушка же был добрым, неторопливым и весёлым. Он подхватывал каждое её замечание и превращал его в тихую шутку. Сам громко никогда не смеялся — лишь голубые глаза начинали лукаво поблёскивать. Бабушка Дил постоянно носилась по дому, выбегала наружу, возвращалась обратно, бранила мужа, детей, журавль у колодца, погоду — вообще всё, что попадалось ей на глаза или занимало её деятельный ум. Но сейчас она никого не бранила.

И дедушка не шутил. Весть о возможной беде уравняла их в одном общем чувстве — страхе. Почти все семьи поселения собрались в большом, крепком доме Дилов из-за слухов об индейском нападении. Мужчины уже расставляли ружья возле окон и закладывали двери засовами и тяжёлыми подпорками. Несколько женщин отливали пули у маленькой печки-саламандры — странной конструкции с короткими передними и длинными задними ножками, так что она напоминала перевёрнутого жирафа.

Одна женщина билась в истерике. Другая от страха почти потеряла рассудок и всё порывалась выйти наружу — ей казалось, что в доме нечем дышать. Всю ночь они ждали того, что приготовила им судьба. Утром к дому подъехал всадник. Позади него в седле сидел мальчик примерно одного возраста с Вилли Дилом. Это был доктор Мэтьюз.

Он привёз весть: враждебный отряд индейцев ушёл на север. И сразу же началась новая суета — все принялись собираться домой. Дедушка Дил предложил тем, кому ехать дальше всех, остаться у него на весь день. Эбби слышала, как бабушка возмущённо бурчит по поводу безграничного гостеприимства мужа. Мальчик, приехавший с доктором, был его сыном Эдом. Весь год он учился на Востоке, в пансионе для мальчиков. На нём был хороший костюм, широкий белый воротничок и маленькая круглая шляпа.

Он посмотрел на Вилли Дила в домотканом костюме. Вилли Дил посмотрел на Эдди Мэтьюза, воспитанника филадельфийского пансиона. Похоже, презрение было взаимным. Так индейская тревога закончилась ничем.

Повозки снова загрохотали через прерию, а потом по сырой, тёмной речной дороге, где под дубами и гикори переплетались ветви орешника и сумаха. Всё лето Маккензи жили в овечьем сарае, пока строилась их собственная бревенчатая хижина. Джеймс и Том Грейвс рубили дом, Денни помогал им, обшивая внутренние стены длинными расщеплёнными жердями и замазывая щели глиной. Всё лето Эбби счастливо выбегала из овечьего сарая и возвращалась обратно через проём, завешенный лоскутным одеялом.

Вокруг было столько чудесных занятий, что непонятно, как на всё хватало времени. В тёмных глубинах Большого леса росли дикие жимолости, мыльнянка и высокие папоротники, которые при желании можно было представить длинными белыми плюмажами. Иногда Эбби выбирала самый длинный лист папоротника и тонкой веточкой прикрепляла его к листу дикого винограда или подорожника — получалась шляпа.

Потом она набрасывала на крепкое маленькое тело одну из тёмных материнских шалей, вставала на травянистый бугорок среди поляны и воображала себя прекрасной Изабель Андерс-Маккензи. А ещё у неё был целый чайный сервиз, спрятанный в дупле дуба на краю леса. Джеймс сделал его для неё из желудей: вынимал сердцевину, а к маленьким чашечкам вырезал крошечные ручки. И был у Эбби ребёнок, о котором надо было постоянно заботиться.

Это был продолговатый камень с небольшим круглым выступом на конце, похожим на голову. Эбби надела на него старое платьице Бэзила и вязаный чепчик. Ей нравилось прижимать камень к груди. Он был тяжёлым и казался почти настоящим ребёнком. Иногда, нося его на руках, Эбби чувствовала, как внутри поднимается странная, ещё не изведанная материнская нежность. Но порой играть в ребёнка не требовалось — у Джанет был настоящий младенец, которого можно было держать на руках и укачивать.

Для него у Джанет стояла низкая деревянная кроватка на колёсиках, задвигавшаяся под большую кровать. Сделана она была грубо, а торцы представляли собой круглые спилы дерева. Однажды после полудня Вилли Дил пришёл в Большой лес вместе со своим лохматым отцом навестить Тома Грейвса. Вилли помнил Эбби и принёс ей растение в собственноручно сделанном глиняном горшке. Оно было зелёным, кружевным, похожим на папоротник, а среди листьев виднелись три маленьких круглых алых плода.

— А это что такое? — спросила Эбби.

— Любовные яблоки, — ответил Вилли. — Только даже не думай класть их в рот. Они ужасно ядовитые.

Эбби торжественно пообещала, что никогда, никогда даже не прикоснётся ко всякой отраве. Откуда Вилли Дил и Эбби Маккензи в пятидесятых годах девятнадцатого века могли знать, что перед ними помидоры, полные витаминов? А осенью ребёнок Джанет заболел. Никто толком не понимал, что с ним.

Мэгги О’Коннер Маккензи лечила его касторовым маслом и мятой. Бабушка Дил передала через Тома Грейвса совет давать малышу чай из сассафраса и повесить ему на шею маленький мешочек с асафетидой. Но ребёнку не становилось лучше. Побледневшая от тревоги Джанет сказала, что, пожалуй, пора послать за доктором Мэтьюзом. Услышав это, Эбби перепугалась.

Она твёрдо знала: доктора зовут только тогда, когда уже больше ничто не помогает. Том сразу пошёл седлать лошадь. Джанет попросила Эбби подержать ребёнка, пока сама сбегает в пристроенную к дому кухню за тёплой водой. Матушка Маккензи ушла в свою хижину за фланелью. И вдруг Эбби одновременно закричала и заплакала:

— Джанет!.. Мама!.. Скорее!.. Ой, скорее сюда!..

Джанет влетела в комнату, словно птица, бросившаяся на зов своего птенца. Эбби едва могла говорить от слёз:

— Я просто держала его… совсем спокойно… А потом он как-то странно дёрнулся… руки вскинул… и весь стал какой-то синеватый. Что я должна была сделать?

Доктор Мэтьюз приехал вместе с Томом. Да. Ребёнок умер. Джанет обезумела от горя. Она сидела на краю кровати, раскачивая в руках маленькое холодное тело, и никому не позволяла забрать его.

Рахиль, вновь оживающая в каждой матери, потерявшей ребёнка, плакала по своему младенцу и не хотела утешиться. В их собственной хижине Эбби лежала на кровати и рыдала. Вдруг она резко села.

— Я ненавижу Бога.

Мэгги Маккензи поспешно велела ей замолчать и сказала, что произносить такое — страшный грех.

— Но ведь Он создал смерть. Я ненавижу смерть. Ненавижу!

— Бедная моя девочка, — сказала мать Белль. — Умом она вся в Маккензи… но, видит Бог… сердце у неё ирландское.

Глава IV

К одиннадцати годам у Эбби стало гораздо больше работы. Жизнь теперь состояла уже не из одних игр. Одной из её обязанностей было продевать фитили в формы для свечей: её тонкие пальцы справлялись с этим куда ловчее, чем короткие и толстые пальцы матери. Нужно было протянуть длинный фитиль через все шесть гнёзд формы, а верхние концы осторожно перекинуть через палочку, чтобы они не соскользнули. Затем мать заливала формы горячим салом и отставляла их, пока оно не застынет.

Эбби всегда не терпелось увидеть готовые свечи. Она следила, как мать окунает форму в горячую воду, чтобы застывший жир немного отстал от стенок, и тут же начинала просить:

— Дай мне!.. Дай мне!

Иногда Мэгги Маккензи разрешала ей осторожно вытаскивать из формы блестящие свечи кремового цвета. Было у неё ещё с десяток других обязанностей: водить коров на водопой, собирать яйца из тайных куриных гнёзд между сараями и стогами и каждый день ходить в школу. Но даже работу можно было превратить в игру.

Продевая фитили в свечные формы, Эбби могла вообразить, будто нанизывает жемчужины из ожерелья, случайно порвавшегося на балу. А долгая дорога через заросли орешника к школе превращалась в проход между рядами восхищённых зрителей, которые не просто шелестели листьями на ветру, а перешёптывались:

— Вот она… Смотрите, идёт Эбби Маккензи, певица.

Потому что Эбби по-прежнему пела, стоя на своём травянистом холмике на поляне. Она любила подняться по небольшому склону, повернуться, поклониться невидимой публике, гордо вскинуть голову и выпустить наружу всё, что переполняло её, — в песне. Сердце её разрасталось от ощущения единства с природой и её Создателем, и тогда в ней пробуждалась огромная тоска по чему-то, чего она сама ещё не умела ни назвать, ни понять.

Бревенчатая школа стояла на лесной поляне, чуть выше того места, куда доходила река во время разлива. Под окнами переплетались орешник и сумах, а позади росли серые и чёрные орехи. Партами служили грубые полки, прибитые к стенам с трёх сторон комнаты. Перед ними стояли три длинные скамьи одинаковой высоты, так что и рослый шестифутовый юноша, и крошечная шестилетняя девочка — в целях разумной экономии — пользовались одной и той же мебелью.

Во время занятий дети сидели спиной к учителю. Когда же наступала очередь отвечать урок, им приходилось перекидывать ноги через скамью и поворачиваться к нему лицом. Эбби всегда перебиралась медленно, целомудренно придерживая платье и три нижние юбки. А вот Реджина Дил перелетала через скамью одним отчаянным движением, взметая вокруг себя целый вихрь юбок и панталон.

Плащи и чепцы висели на гвоздях у единственной стены без полки-парты. Возле двери на скамье стояли ведро с водой и ковшик, поэтому угол там почти всегда был мокрым — кроме зимних дней, когда ковшик примерзал прямо к ведру. Посреди комнаты стояла печка. В зависимости от того, насколько близко к ней сидел ученик, он либо жарился, либо мёрз. Иногда замерзала даже еда в жестяных ведёрках, и перед обедом её приходилось оттаивать.

Осенью наиболее предприимчивые белки и бурундуки юркали внутрь через щели и оконные проёмы между брёвнами, воровали крошки и уносили их своим семействам. Весной, когда начинал идти кленовый сок, все переправлялись через реку на плоскодонках и помогали в маленьком лагере, где варили кленовый сахар. Луиза и Реджина Дил научили Эбби и Мэри Маккензи делать кленовые яйца. С узкого конца настоящего яйца осторожно снимали кусочек скорлупы, выливали содержимое, заливали внутрь кленовый сироп, а когда тот застывал, очищали скорлупу.

И вот уже на блюде лежали сладкие яйца — лакомство для зимних вечеринок. Осенью, когда Эбби было одиннадцать, вся молодёжь с северного берега реки собралась у Маккензи. Между двумя берегами уже начинало возникать некоторое общественное различие: север считался сельской стороной, южный — городской. Вечеринку устроили в честь Белль, которой вскоре предстояло выйти замуж.

Белль посадила возле бревенчатой хижины свой розовый куст. Но куры обклевали его, свиньи подрыли корни, а никакого аристократического джентльмена так и не появилось. Пришёл всего лишь простой фермерский парень, нанявшийся работать к Тому Грейвсу. Молодёжь приехала по речной дороге в больших хозяйственных повозках под полной луной. Немногочисленную мебель вынесли наружу, освобождая место для гостей. На высоких полках зажгли сальные свечи.

В железном котле варилась тягучая карамель, которую потом будут растягивать руками. На блюдах лежали шарики из воздушной кукурузы и кленовые конфеты с орехами гикори, серыми орехами, фундуком и грецкими орехами. Молодые люди водили хороводы и играли в танцевальные игры, сами себе подпевая и отбивая ладонями ритм:

Не надо мне зерна, где долгоносик жил,

Не надо мне ячменя плохого.

Мне лучшей пшеницы подай, чтоб я испёк

Пирог для Чарли дорогого.

В самый разгар веселья возле дома остановился всадник. Кто-то крикнул:

— Эй там!.. Кто такой?

Все высыпали наружу. Это оказался Эд Мэтьюз. За лошадью он тащил на верёвке тушу оленя. Эду теперь было шестнадцать. На нём красовался «городской» охотничий наряд: похожие на кожу куртка и штаны, кепка с длинным козырьком и высокие, почти до бёдер, плотно облегавшие ноги сапоги. Когда все окружили добычу, Эбби первой заметила туго затянутый ремень на шее оленя.

И тут же подняла глаза на Вилла Дила. Лицо его потемнело, глаза вспыхнули. Все стали обсуждать странный ремешок на шее убитого животного. Но Вилл Дил молчал.

И Эбби, почувствовав, что он не хочет ничего объяснять, тоже промолчала. Реджина, Луиза и Мэри Маккензи наперебой пригласили Эда присоединиться к вечеринке. Он согласился и тут же оказался в центре игр и танцев. Но почему-то веселье уже было не тем.