Фонарь в её руке

— До Небраска-Сити всего тридцать пять миль, а до Уипинг-Уотер — около десяти. В Платтсмуте, окружном центре, есть гостиница, несколько домов и мельница… Мешок кукурузы можно смолоть всего за пару часов.

— Да. Если у тебя будет кукуруза.

Эбби всё ещё не могла разделить его энтузиазм.

— Кукуруза будет. Говорят, почва там самая лучшая и самая чёрная, какую только можно представить.

И тут, ещё до окончания приготовлений, Эбби поняла, что снова ждёт ребёнка. Июльским утром они отправились в путь. Ред и Болди стояли перед домом дедушки Дила, запряжённые в крытый переселенческий фургон, невозмутимые и туповато-спокойные. Всё имущество Вилла и Эбби находилось внутри, под новым белым полотняным тентом.

Проводить их пришли все. Матушка Маккензи — грузная, с иссиня-чёрными ирландскими глазами и в белом чепце — принесла сундучок, обтянутый телячьей шкурой, и часы «Сет Томас» с маленькой коричневой церковью на стекле.

— Возьми сундучок, Эбби. Я хочу, чтобы он был у тебя. Будешь хранить в нём жемчуг. И часы тоже возьми… Мне кажется, они всегда были твоими. Помню, как ты всё говорила, что никто не может остановить Время.

Пришли преподобный и миссис Уитмен. Миссис Уитмен принесла Эбби коробку красок и немного холста.

— Не бросай живопись, Эбби. Продолжай развивать свой маленький талант.

— Да, — несколько напыщенно добавил преподобный Уитмен, — и музыку тоже. Мы можем сделать со своей жизнью всё, что пожелаем.

— Да, я знаю, — ответила Эбби.

Бабушка Дил в чёрном чепце ворчала, что не успела сформовать хлебные буханки. Почему курятник так плохо привязали? Почему не выехали ещё вчера? Похоже, собирается гроза.

Зачем вообще тащить с собой собаку? А вон птица пролетела прямо перед волами — дурной знак! Доктор Мэтьюз остановился рядом в своём новом высоком экипаже. Ледяно-голубые глаза дедушки Дила затуманила печаль.

— Удачи тебе, сынок. А ты, Эбби… родная дочь и та не могла бы быть добрее ко мне.

У Эбби перехватило горло.

Остановите этот проносящийся ветер.

Остановите Время хотя бы на несколько минут.

Дайте ей подумать — правильно ли они поступают? Так не должно быть. Нельзя вот так уезжать от родных. Не должно быть так, чтобы недели и недели пути отделяли тебя от семьи.

Маленький Мак забудет матушку Маккензи и доброго старого дедушку Дила. А следующий ребёнок вообще их не узнает. Только одно давало Эбби силы вынести расставание. Только одно придавало мужества отправиться в далёкий, ещё не освоенный штат.

Любовь к Виллу. Любовь Эбби к мужу сохранила всю свою нежность и силу. И в глубине сердца она знала: как бы ни были дороги ей мать, сёстры и старое поселение, любовь к ним не перевешивала любви к нему. Если быть с Виллом означало построить новый дом в далёкой, неосвоенной стране — значит, она мужественно отправится туда вместе с ним.

Эбби решительно подняла голову.

— Ну что ж. Мы готовы.

— Прощайте…

— Берегите маленького Мака.

— Ох, Эбби, Эбби…

— Мама… прощай…

— Джанет, милая… Мэри… Белль… Луиза… Спасибо вам за всё… Прощайте… Да, мы напишем, как только… Поцелуй бабушку, Мак, малыш…

Вилл был по-мальчишески весел. Впервые в жизни он чувствовал себя свободным от родни. Сам себе хозяин.

— Ну, поехали!

Он щёлкнул длинным чёрным кнутом, похожим на змею.

— Вернёмся богатыми! — возбуждённо рассмеялся он.

Фургон качнулся. Выправился. Тронулся вперёд.

— Прощайте… прощайте… прощайте…

В воздух поднялись руки. Кто-то махал широкополым женским чепцом. Кто-то закрыл лицо передником. Слышались рыдания.

Эбби прижала руку к сухому, сдавленному горлу. Казалось, оно сейчас разорвётся.

Остановись, ветер.

Остановись, Время хотя бы на минуту.

Но фургон двигался дальше. Далеко позади Эбби всё ещё видела маленькую группу провожавших — словно плоские фигурки на фоне белой ограды и зелени гледичий. Глаза Вилла, полные надежды и мужества, смотрели на запад. А затуманенные слезами глаза Эбби всё ещё были обращены на восток.

Глава IX

Три недели спустя, жарким утром, Вилл, Эбби и ещё две семьи, чьи участки должны были соседствовать с их землёй, снялись с лагеря в двадцати милях от Платтсмута, где переправились через Платт на пароме. Путь через западную Айову был бесконечной тряской среди сухой травы и подсолнухов, зарослей сумаха, дикой сливы и индейской смородины. Теперь же, если не считать маленькой купы естественной растительности возле фургонов, вокруг не было видно ни единого дерева. Ни кустарника.

Ни человека. Вообще ничего живого. Только грубая трава прерии. Главами двух семейств Лутцев были братья Оскар и Генри.

У Оскара была жена и трое маленьких детей. Генри ехал с молодой женой и её шестилетним осиротевшим племянником. В новую страну вместе с сыновьями отправился и дедушка Лутц — кроткий, тихий старик. Все они прибыли из Мичигана. Оба молодых мужчины несколькими неделями раньше отправились на запад в повозках, а женщины, дети и старик ехали поездом до Куинси в Иллинойсе. Там пересели на речной пароход до Ганнибала, штат Миссури, затем перебрались через Миссури к Сент-Джозефу и уже оттуда поднялись на пароходе по реке до Платтсмута.

Мужчины, опередившие их, целую неделю ждали появления судна.

— Я каждый день спускался к пристани и пинал столб, к которому должен был пришвартоваться пароход, — рассказывал Оскар Лутц Виллу.

Вилл рассмеялся:

— Зачем?

— Да сам не знаю. Надо же было на ком-нибудь или на чём-нибудь сорвать злость из-за этой задержки. Вот я и пинал столб вместо Генри.

Сара, молодая жена Генри, была хорошенькой девушкой. Волосы у неё были чёрными, как вороново крыло, щёки — розовыми, словно цветы прерии, а возле маленьких чёрных глаз-бусинок постоянно собирались весёлые морщинки. Вся жизнь казалась ей шуткой. В то утро она украсила фургон алыми цветами индейской кисти, пылавшими словно огонь на фоне тускло-белого полотна.

Эбби, измученная жарой, дорогой и беременностью, могла только сидеть и удивляться, откуда у молодой Сары Лутц столько бодрости и веселья. Казалось, её ничто не тревожит и ничто не пугает. Даже рассказ о могилах в Эйт-Майл-Гроув, похоже, не произвёл на неё особого впечатления. Там, под небольшой группой деревьев, находились семь могил, огороженных досками. Местный кузнец рассказал, что доски привезли с лесопилки в Рок-Блаффе.

Путники совершенно невинно спросили, кто там похоронен. Эбби до сих пор вздрагивала, вспоминая его ответ.

— Захватчики чужих участков, конокрады и всякие такие, — равнодушно сказал кузнец.

Потом переложил табак за щекой и добавил:

— Повесили. Комитет бдительности.

И, чтобы не осталось никаких сомнений, указал:

— На вон том дереве.

— Повесили? — повторил кто-то среди наступившей тишины.

— Ага. Летом вешаем, — бодро объяснил кузнец. — А зимой под лёд запихиваем.

Эбби снова передёрнуло от одного воспоминания об этом мрачном голосе. Дальше путь лежал через саму бескрайнюю прерию. С каждым часом жара накатывала на Эбби волнами — точно так же, как ветер гнал волны по траве. Она выглянула из-под полога и увидела Вилла, тяжело шагавшего рядом с упряжкой. Плечи его поникли.

За всё утро он ни разу не обернулся и не крикнул ей чего-нибудь весёлого. А трава вокруг… Неужели она никогда не перестанет колыхаться? В её движении было четыре мерных такта, почти музыка — но такая, что не успокаивала, а раздражала:

Ветер… волна… зыбь… склон…

Ритм вдалбливался в голову, и Эбби устало отвернулась. А потом, словно заворожённая чем-то неприятным, снова посмотрела наружу. Да. Всё те же четыре удара.

Ветер… волна… зыбь… склон…

Ветер… волна… зыбь… склон…

Маленький Мак спал, и Эбби легла рядом. Она закрыла глаза и заставила себя думать о дороге возле дома дедушки Дила, о гледичиях и клёнах, о роще чёрного ореха за домом, о зарослях орешника возле школы. Как прохладно и уютно выглядела белая школа с зелёными ставнями! Как хорошо было бы сейчас вытянуть ведро из колодца дедушки Дила.

В воображении Эбби крутила ворот поднимала воду и опускала лицо к прохладной тёмной глубине ведра. Она уснула. И во сне гуляла в прохладе клёнов и дубов Большого леса, собирала анемоны и кремово-белые майские цветы. Потом опустилась на ложе из прохладных папоротников за домом Джанет Грейвс.

Вдруг фургон заскрипел и резко качнулся. Эбби открыла глаза и, ещё не вполне понимая, где находится, поспешно приподнялась и выглянула наружу. Горячее солнце заливало плоскую прерию.

Ветер… волна… зыбь… склон…

Её охватил сильнейший приступ тошноты — настоящая морская болезнь пассажира «прерийной шхуны», раскачивающейся на волнах горячего сухого внутреннего моря. Позже утром на горизонте показалась тёмная полоска деревьев на фоне безоблачного неба. Оазис? Или мираж, который исчезнет, стоит приблизиться?

— Уипинг-Уотер! — крикнул Генри Лутц.

Значит, новый дом уже недалеко. Они пересекли мелкую извилистую речку недалеко от каменной мельницы. Мужчина с вёдрами молока в руках остановился посмотреть на караван. Вилл шёл рядом с волами, промокший почти до голенищ.

Мужчина ухмыльнулся и весело крикнул:

— Ну вот, крещение новой страной вы уже приняли! Теперь на вас её клеймо. Назад уже не вернётесь!

— А я и не хочу возвращаться! — так же весело отозвался Вилл.

Эбби в фургоне едва не застонала от тошноты, жары и тоски по дому. На другом берегу стояла пара волов, запряжённая в настолько странный крытый фургон, что даже Эбби заинтересовалась и села. Кузовом служила настоящая лодка, выкрашенная в ярко-синий цвет. Её нос изгибался почти вплотную к невозмутимым волам, а корма образовывала основание заднего входа под полотняным тентом.

Возле неё ждал мужчина с женой и двумя младенцами. Он представился:

— Гус Райнмюллер.

Потом равнодушно ткнул большим пальцем в сторону женщины:

— Моя жена, Кристина.

Кристина казалась такой же невозмутимой, как волы. Лицо её было терпеливо-бесстрастным. Невозможно было определить, молода она или уже немолода. Бесцветные волосы были заплетены в множество мелких косичек и плоско уложены от одного уха к другому, так что на затылке это напоминало маленький овальный коврик. Итак, это была уже третья семья, направлявшаяся в тот же район, где предстояло поселиться Дилам.

После обеда все вместе двинулись дальше на запад. Длинная растянутая вереница фургонов медленно и молча ползла навстречу солнцу. Лишь Сара Лутц время от времени выкрикивала что-нибудь весёлое. Эбби лежала на дне фургона, настолько измученная тошнотой и жарой, что ей казалось: больше в жизни её уже ничто не заинтересует.

К вечеру на фоне опускавшегося солнца проступила ещё одна длинная полоска деревьев.

— Стоув-Крик! — крикнул Генри Лутц.

Они прибыли. По берегам ручья виднелись старые бизоньи лежбища — неглубокие впадины, где огромные животные когда-то валялись и месили копытами грязь. Высохший бизоний помёт тоже напоминал о том, что совсем недавно лохматые стада неторопливо бродили вдоль русла. Они пересекли ручей — теперь это была почти одна ложбина с несколькими дюймами воды.

Генри Лутц, ехавший впереди, остановился. Когда Вилл и Эбби подъехали, он крикнул:

— Ну вот и всё. Приехали. Это ваша земля.

В руках у него был грубый план участка.

— Моя — вон там, к западу. Участок Оскара к северу от моего. А Райнмюллера…

Гус и Кристина уже подъехали в своём нелепом фургоне-лодке.

— Участок Райнмюллера точно к югу от земли Дила.

Эбби выбралась из фургона. Тело затекло, её мутило, а от слепящего солнца раскалывалась голова. Сара Лутц уже выпрыгнула из своей повозки и подошла к ней — круглолицая, розовощёкая, с весёлыми чёрными глазами.

— Ну вот, ты дома! — рассмеялась она. — Теперь ты живёшь здесь. О господи, да у тебя уже гости!

Она с нарочитой церемонностью пожала Эбби руку:

— Разрешите зайти и посидеть немного? Благодарю, я сяду в кресло-качалку, миссис Дил. Да, спасибо, чашечку чая с удовольствием.

Эбби тоже невольно рассмеялась. Нелепая игра в такой момент неожиданно развеселила её. И тут:

— А-а!

Эбби взвизгнула, подпрыгнула и бросилась к фургону. У самых ног молнией пронеслось маленькое тёмное существо, похожее на ящерицу.

— Это всего лишь прыткая ящерка, — сказал Вилл. — Безобидная, как мышь.

— И такая же мерзкая! — отозвалась Эбби.

На ночь все расположились общим лагерем. Получилась целая компания: Вилл, Эбби и маленький Мак; Оскар Лутц с женой и тремя детьми; Генри и Сара Лутц, дедушка Лутц и маленький Дэн, осиротевший племянник Сары; Гус и Кристина Райнмюллер с двумя младенцами. Фургоны поставили кругом, а посередине развели один общий костёр. Солнце скрылось за краем мира.

Один из мужчин нашёл в русле родник и принёс воду. Остальные накормили лошадей и отвели их на водопой. Женщины приготовили ужин, затем вымыли тарелки и чашки у ручья. Детей уложили спать в повозках, а взрослые собрались вокруг огня. На небе появились звёзды — бледно-жёлтые цветы в собственной небесной прерии.

Завыл койот. Где-то вдали ему ответил другой. Эбби вспомнила ночь во время путешествия из Иллинойса, когда ей было восемь лет. Но тогда всё было иначе.

Рядом находился лес. Укрывающий, защищающий лес. Она слышала, как в темноте живут маленькие ночные существа, слышала тысячи крохотных шорохов среди деревьев. А здесь была какая-то странная, парадоксальная шумная тишина.

Полное безмолвие — кроме далёких койотов. Тишина — кроме едва слышного дрожания травы. Тишина настолько глубокая, что сама грохотала в своей бескрайней пустоте. Тишина.

Трава. Звёзды. Люди возле костра вдруг показались слишком маленькой группкой посреди этой безмолвной необъятности. Слишком незначительной.

Слишком беспомощной.

А что, если?..

Страх ещё только начал складываться в мысль, когда Эбби увидела в тенях одну фигуру. Потом вторую. Ещё одну. И ещё.

Они бесшумно, по-кошачьи крались между фургонами и руслом ручья.

Глава X

Эбби не могла вымолвить ни слова. Только протянула руку и коснулась руки Вилла, оцепенев от ужаса. Вилл и остальные мужчины тоже всматривались в тёмные фигуры, скользившие среди теней.

— Они мирные, — прошептал Вилл. — Бояться нечего.

Мирные? Неужели действительно мирные? Всю ночь индейцы стояли лагерем чуть севернее, возле русла ручья. Эбби не сомкнула глаз. Мак лежал у неё на руках.

Всего полтора года назад произошла резня у форта Фил-Кирни. А два месяца назад Красное Облако передал, что не подпишет новый договор в форте Ларами. Здесь они были гораздо ближе к враждебным племенам, чем дома. Невозможно было понять, к какому племени принадлежат эти люди. В темноте невозможно было даже определить, сколько их.

Всю ночь Эбби лежала, мучимая страхом, напряжённая всем телом, прижимая маленького сына к груди. Утром страх немного рассеялся. Если бы они замышляли зло, решили поселенцы, то сделали бы это ночью. Оказалось, это небольшая группа пауни — мужчины, женщины и дети.

Поперёк спин их пони были навьючены десятки ощипанных куриных тушек, облепленных мухами. Выяснилось также, что из группы привязанных лошадей исчезла одна, принадлежавшая Генри Лутцу. Мужчины негромко посовещались и решили, что разумнее смириться с потерей и не задавать вопросов. По всей видимости, один из воинов просто уехал на ней.